Паразит

***

Колени неприятно болели. Нежная кожа упиралась в грубую ткань джинс, из-за чего ноги затекли, а ворсинки ткани впивались в эпидермис, раздражая всю поверхность. Но Серёже было плевать на эту ноющую боль, которая больше была длительной неприятностью, а не тем, из-за чего можно было расстроиться или заплакать. В горле неумолимо жгло, каждое сглатывание, чтобы убрать заложенность в ушах, отдавалось напоминанием того, что было пару минут назад. Руки липкие, оставляют следы на некогда красивой футболке, которая теперь насквозь пропитана запахом поражения. «Лучше вообще тогда не дышать» проносится у него в голове. Мысль, вопреки всему, не пропадает тут же, а оседает с неприятным шумом в голове и становится ведущей в стерильной пустоте мозга. Она встаёт у руля и задаёт темп настроению — его отсутствие меняется на боль где-то внутри, которую игнорировать и называть неприятностью теперь нельзя. Она режущая, испепеляющая все внутренности, меняется то на сожаление с убогой жалостью на самого себя, то на злость, сильную ярость на самого себя. Что не сдержался, что позволил себе сделать то, что сделал. Что из-за паразита он вынужден сидеть тут, в грязном, отвратительном туалете, и глотать испорченный его слабостью воздух, который отдаёт желчью. Сидеть на липком и мокром полу и чувствовать, как влага — явно не просто вода — проникает всё глубже и глубже, делает сначала вещи, а потом и тело более тяжёлым. Тяжёлый. Новое слово остаётся в мыслях. Дмитриев пытается прошептать его, прочувствовать его значение, но выходит лишь тихий хрип, голосовые связки не хотят работать, видимо, воспалились, а он ещё и шептать пытается. Он прогоняет слово по слогам в голове, каждую букву, будто хочет разобрать существительное на молекулы, атомы и либо уничтожить его внутри, либо выжить его. Оставить как напоминание своей слабости перед очищением, свою невозможность не поддаваться эмоциям. Чтобы только оно осталось в мозге, чтобы больше ничего не было — ни усталости, ни боли, ни-че-го. Телефон вибрирует. Звук звонка разрезает густую тишину, которая пытается стать менее концентрированной. «димуля сучкинс» Принять / Сбросить? Дыхание сбивается напрочь. Голова тяжелеет мигом, она отдаёт дикой слабостью и дрожью перед этим, казалось бы, непримечательным звонком. Руки потеют и выдают его тревогу и панику перед этим человеком и одновременное желание до боли услышать родной голос, хотя бы через сотовый. Просто понять, что Серёжа не один. Что ещё не все забыли о том, что он в первую очередь человек, а не робот, который обязан быть идеальным и подходить под все стандарты внешности. Он большим пальцем нажимает на «Принять» спустя две неудачные попытки и резко прикладывает телефон к уху. Страх сковывает мысли, проникает внутрь и завязывает в пустом животе крепкий узел, который не перестаёт увеличиваться. – Алло? Серёжа? Хриплый голос его Димы тут же заполняет пустоту вокруг, действует как вода, которая заливает против воли всё вокруг и снимает напряжение. Ответить так быстро он не может: в голове одновременно пусто и слишком много всего, что летает и ударяется о стенки черепа, создавая неприкрытую звенящую боль. – Дмитриев, ты тут или отключился от моего голоса? – снова раздаётся в трубке голос, теперь в нём отчётливо слышатся нетерпеливые нотки, немного раздражённые тем, что Серёжа так долго не отвечает. – Привет, – лишь выдаёт он и замолкает. Неловкость тут же появляется внутри, потому что они не общались… сколько? Пару дней, но за этот промежуток времени столько всего произошло, что говорить сейчас спокойно и легко будет слишком сложно. Интересно, а Дима знает, чем только что был занят его парень? – И тебе привет, Серёж. Я, – Ицков замолкает на секунду, но она отчётливо даёт понять, что он уже читал всё, что сейчас пишут про Дмитриева в интернете. И точно видел последний пост напыщенного долбоёба-админа Стерео Ньюс, – Я читал, что про тебя понаписали. И замолкает. Оставляет последнюю фразу брошенной в воздухе так, будто это самая обыкновенная вещь, будто и не знает, что переживёт сейчас его парень, который места себе не находит. – Молодец, – глухо произносит Дмитриев. – Ты только из-за этого звонишь? Чтобы я знал, что ты тоже считаешь меня тяжёлым? – Я этого не говорил, родной, – мягкое прозвище ласкает уши, но сейчас оно тонет в накаляющейся обстановке, – И я так не считаю, с чего ты… Дмитриев его перебивает: – Тогда зачем звонишь? В трубке раздаётся молчание. Оно не пропитано скрытостью, а лишь лёгким недопониманием. Серёжа представляет, как Дима еле видно краснеет где-то в Париже и прячет разочарованный вздох. От последней мысли он морщится. – Серёж, мы уже это проходили. Я не считаю тебя толстым, и ты это знаешь. Ты очень худой, и я звоню, чтобы узнать, как ты себя чувствуешь, – тихо отвечает Ицков. Такие слова даются для него с огромной тяжестью, но для своего закомплексованного парня он готов преодолеть всё, – Я звоню, чтобы понять, не сорвался ли ты. Наступает молчание. Тишина кажется осязаемой, и она липнет к коже Дмитриева, как ужасный липкий пот, и вторгается в кожу, как бы помечая его. Дима попадает прямо в цель. Попадает и заставляет его тихо сидеть в панике, потому что глупым его парень не был никогда и даже по молчанию может понять, что сейчас тут происходило. – Я понял. Родной, мы же всё это уже проходили и даже договаривались, что ты больше не убиваешь свой организм. Ты поклялся мне, что ты в ремиссии. Почитай нашу переписку… Серёжа снова перебивает: – Ты думаешь, мне нравится тут сидеть и это чувствовать? – кричит он в трубку. Громкие слова гулом отдаются в висках, из-за чего он жмурится. И так горло болит, так теперь и в висках начинает неприятно стучать и звенеть, – Что ты там себе понял, Дима? Что я снова в этом, – он запинается, пытается подобрать правильные слова, – болоте, да? – Серёжа, мне просто не нравится, что ты врёшь мне. Ты обманываешь меня, говоришь, что ты перестал истязать себя, а в итоге ты снова сорвался. Зачем ты губишь себя? Ты же всегда говорил, что эти сплетни для тебя – пустое слово. Что же сейчас с тобой? Голос Ицкова шумом остаётся в голове, его слова отражаются от стен и впитываются куда-то вглубь. Они не наполнены желчью или издёвками, нет. Они наполнены правдой. И это пугает его больше всего. Поэтому Дмитриев взрывается. – Ты специально мне это сказал, да? Чтобы мне стало ещё хуже или что? Я и без тебя всё понимаю, что я сорвался, что я сам во всём виноват, что я слабый. Да, я сорвался. Да, сейчас я сижу в туалете после того, как спровоцировал рвоту. Ты этого хочешь слышать, да? Твоя жалость мне не нужна, как и сочувствие, как и забота. – Он замолкает на пару секунд, переводя дыхание. Серёжа шумно выдыхает и продолжает, – И ты мне не нужен. Раз ты не можешь принять мои минусы, тогда… – Это не просто минусы, Серёжа, это болезнь. И я не то чтобы не могу принять, я волнуюсь за тебя, – тихо отвечает Дима и затихает. Он тоже нервничает, это слышно по его голосу – нервному, хриплому и быстрому тону. – Я хочу паузу, – ещё тише говорит Серёжа. После его слов стоит такая тишина, напряжённая и густая, что находиться Дмитриеву в этом месте просто тошно. Страха он не чувствует, лишь едкую тоску, которая разливается по венам, и чувство правильности его действий. Он притягивает дрожащие ноги к подбородку и обхватывает их липкой холодной рукой ближе к себе, пытаясь стать меньше в этой кабинке, которая сейчас ощущается одновременно слишком большой и удушающе маленькой. – Что? – шепчет Ицков в трубку. Его голос сел от страха, от ужаса чужих слов, от того, что он понимает: паразит пробрался в голову его глупенького парня и снова использует его отчаяние как самое смертоносное оружие. И самое главное – что когда Дима на расстоянии, а не рядом, не сидит с ним, не может сейчас просто обнять его и заткнуть нежным поцелуем, его слова не играют никакой роли в этом страшном решении и не имеют ни смысла, ни веса, – Серёжа, маленький мой, пожалуйста, давай я прямо сейчас прилечу к тебе, и мы поговорим, как взрослые люди? Не хочешь говорить ты, буду лишь я. Пожалуйста, эта пауза ни к чему хорошему не приведёт. Ты сам это знаешь, котёнок. – Нет, – лишь шепчет парень в ответ. В глубине души он знает, что без Димы он загнётся совсем, ведь его парень — это единственный человек, который может придать ему сил жить, а не существовать в мире цифр и боли. Но принимать эту мысль он не в состоянии, поэтому лишь говорит, – Тебе нужен кто-то другой. Не тот, кто врёт о своём самочувствии, а в итоге блюёт после концертов. Не тот, кто по ночам ненавидит себя и скрывает это. Я не подхожу тебе, слышишь? – Под конец Дмитриев чувствует в глубине ком из слёз, но лишь с трудом проглатывает его. Слёзы сейчас – принятие того, что он не сможет один. А принятие этого факта, этой константы невозможно. – Ты врёшь, Серёж, я слышу это, я чувствую. Душой, сердцем – я знаю: это говоришь не ты, а этот внутренний голос, который заставил истязать тебя твоё тело. – Дима плачет, его голос совсем садится, и слова плавно перетекают в хрипы. Ему так больно, что внутри будто большую дыру сделали, которая прямо сейчас гниёт от того, что самый главный человек в этом мире для Ицкова хочет взять паузу, хочет буквально остановить то, что между ними, – Пожалуйста, Серень, – от этого прозвища Серёжа в кабинке крупно вздрагивает. Одинокая слеза безобразно течёт по его лицу, пачкая всё то, что ещё оставалось на некогда чистом лице. Слёзы как знак того, что ему всё ещё больно, поражают лёгкие и сводят всё тело в дикой судороге, – Ты же не хочешь этого. Я найму лучших врачей, психологов. Только не делай этого. Не бросай меня. Серёжа вздрагивает в сотый раз за этот вечер, но сменить своё решение – это означает, что он обязан позволить и принять себе жалость и помощь. Монстр внутри слишком огромен, силён и влиятелен для этого. Ногти впиваются в ладонь до белых полукругов, чтобы привести голову в чувство. Это не помогает, и чувства пробиваются внутрь с ужасающе быстрой скоростью, чтобы потом удариться об чёрствую стену безразличия и тихого смирения, что так будет лучше, что так будет правильней и пойдёт на пользу им двоим. Серёжа не знает, откуда этот барьер появился в нём. – Дим, – хрипит он, набираясь лживой храбрости, – Это будет лучше для нас двоих, пойдёт нам обоим на пользу. Ты не должен терпеть ложь и мои истерики, а я приведу свой организм в порядок, – Дмитриев знает, что последняя фраза – это наглая ложь, что он не приведёт себя в порядок, но признавать это в самом себе страшно и неуместно, – Время пойдёт нам на пользу. – Время убьёт тебя! – кричит Ицков. Его эмоции на пределе, слёзы отвратительно идут по его лицу, но Майс уверен, что даже заплаканные глаза Димы выглядят лучше его обычных, – Я знаю тебя. Даже лучше, чем ты себя, Серёжа! Я знаю, что ты снова перестанешь есть, что ты снова будешь худеть, я всё это знаю. Только теперь тебе скрывать это будет не перед кем. Я… – он приостанавливается. Тяжело, почти загнанно выдыхает. Снова вздыхает, – Я так сильно боюсь за тебя, родной. Я боюсь, что ты так от ненависти к себе убьёшься. И я это узнаю из какого-то новостного канала, как и все. Тишина не отрезвляет. Она давит ещё сильнее, и последние слова эхом раздаются в кабинке. От них становится настолько неуютно, что ему приходится перевести внимание на другие вещи. Серёжа наконец смотрит на время – почти двенадцать. Они разговаривают (или что они вообще делают?) уже больше часа, и всё это время он просидел в грязном туалете на не сгибающихся от боли ногах, в отвратительно мокрой от пота футболке и штанах. Он тихо усмехается себе под нос и краем уха слышит тихий всхлип по ту сторону телефона – это значит, что Ицков всё ещё плачет от всей ситуации. Дмитриев бы тоже расплакался от всего ужаса того, что между ними происходит и может произойти сейчас, но внутренний голос внутри велел ему отключить все эмоции и, кажется, сам заблокировал их, чтобы казаться безразличным и серьёзным, уверенным в своём решении. Хоть и где-то глубоко это было с точностью наоборот не так. Он шумно встаёт на дрожащих ногах и трясёт ими, чтобы хоть немного почувствовать, что он может ещё хоть что-то ощущать. Руки перехватывают телефон в другую. – Дим, – начинает он. Эмоции затерялись где-то внутри, а сейчас он – холодная глыба с механичным голосом, – Я беру паузу в наших отношениях. Это временная необходимость. – Ты врёшь! – оглушающе кричит Ицков, – Дмитриев, скажи, что ты врёшь. Пожалуйста! И я тут же прилечу к тебе. Я брошу все дела, куплю билет – ты же знаешь, мне по фигу на деньги – и послезавтра буду у тебя, – Он затихает, громко дышит и переходит на шёпот, – Ты только скажи, милый, пожалуйста. – Я беру паузу, Дима. Это окончательное решение, прости меня. Прилетать никуда не надо. Отдохни от меня. Серёжа вешает трубку и, наверное, хочет повеситься сам. В туалете, из кабинки которого он вышел секунду назад, оглушающе тихо. Молчание прерывается лишь его тяжёлым дыханием, которое иногда дрожит, сбивается. Механически он доходит до раковины, смотрит на себя в зеркале – лицо опухло от обезвоживания после рвоты, маленькая слеза засушила лицо, из-за чего оно теперь сухое и неприятное на ощупь, когда его рука – тоже дрожащая – касается скулы. Трогает, ведёт пальчиками вверх-вниз, как раньше делал Дима. На глазах наворачиваются слёзы – впервые с того момента, как он начал говорить с бывшим (думать об этом ему странно) парнем, они свободным потоком вытекают из его глаз, очерчивают носовые складки от улыбки, падают на холодную раковину как след его слабости. В туалет заходит охранник. – Пацан, время полночь. Ты чего тут забыл? Ты один или нюхаешь тут что-то? «Один» проносится у Серёжи в голове. Вселенная явно подсказывает ему, что решение о паузе – самый хреновый его поступок. Но кто он такой, чтобы слушать знаки судьбы? – Один. Я иду уже. И Дмитриев уходит. На дрожащих ногах, весь грязный, под недоуменный взгляд охранника, но уходит. Сбегает из той комнаты, где, кажется, сделал что-то непоправимое.

***

Дима не прилетает ни послезавтра, ни через неделю, ни через месяц. От этого где-то жжёт внутри, но быстро перестаёт: эмоции, как и килограммы, быстро улетают из его тела, сменяясь лёгкостью и пустотой, внешней пустотой, внутри которой ночами проскакивала мысль: что же сейчас с его бывшим возлюбленным? Новостей от Ицкова не было, в сети он не появился и новый контент не делал, будто совсем пропал со всех радаров. Думать о том, что это из-за Серёжи он такой, не хотелось. Зато у Серёжи всё было просто идеально. Он встаёт на весы и смотрит на время. Восемь часов утра. Краем уха можно было услышать пение птиц или какой-то шум, но заострять на этом внимание сейчас он не мог. Глаза жадно смотрят на новые американские весы, которые сейчас показывают его вес – почти идеально. Осталось совсем чуть-чуть до того значения, когда его можно будет считать худым, пока что он лишь среднячок. Но ничего, Дмитриев чувствует прилив мотивации и сил, которые за последние пару месяцев его активного похудения стали такой редкостью, что ощущать их сейчас немного странно, необычно. Он встаёт со стекла, одевает все вещи (ведь взвешиваться надо на пустой желудок и без единой вещички на теле) и идёт на кухню готовить что-то наподобие завтрака. Ноги немного дрожат, но эта боль сладкая и пропитанная его мучениями ради того, что он имеет сейчас и совсем скоро получит, так что он не сожалеет. Ладонь механически обхватывает запястье пальцами, сверяя, чтобы все пальцы соприкасались с большим. Шумно выдыхает и немного расслабляет плечи, когда видит, что все пальчики соприкасаются с большим пальцем даже с зазором, и наконец доходит до кухни. Серёжа открывает холодильник, и свет неприятно бьёт в глаза, заставляя на несколько секунд зажмуриться, однако эти секунды переходят в минуты, но замечать этого он не может. Рука крепче берётся за дверь морозилки, а ноги с неприятным выдохом сгибаются, чтобы сесть на корточки. В глазах на секунду темнеет, из-за чего тело предательски пошатывается, но он не падает, лишь сильнее сжимает дверцу до белых костяшек. Достаёт лёд, с хриплым вздохом встаёт на ноги, немного двигая ими, чтобы перестали так гудеть, и готовит кофе. Как обычно, кофе без сахара и молока режет горло и горчит, но добавлять что-то сладкое или, не дай бог, еду Серёжа не посмеет. До идеального веса ему пятьсот грамм, и сегодня он обязан вытерпеть этот день, пусть и потратить на это все свои силы. Брюнет садится за стол и тихо, смотря мутным, будто неживым взглядом в стену, машинально пьёт кофе со льдом и тянется за пачкой новых сигарет, которые купил вчера. Они сильные и действуют как на голову, так и на тело, поэтому выкуривать одну сигарету утром – это означает чувствовать лёгкость и пустоту, которая сейчас является для него всем, что сейчас необходимо. Он берёт подрагивающими руками чёрную массивную зажигалку и поджигает толстую сигарету, чтобы потом шумно вдохнуть пары табака в лёгкие и также сканировать стену и потолок, пока в голове пугающая пустота. Эта пустота должна пугать, но когда она настолько сильно и долго наполняет тебя, твои мысли и тело, затрагивает и травит внутренности, думать о её опасности нет ни сил, ни желания, ни возможности. Когда он докуривает табачное изделие до фильтра, то откидывает окурок в пепельницу и потягивается на стуле. Чистые мышцы тянутся с болью и нежеланием, но в итоге поддаются под прерывистый выдох. Серёжа встаёт со стула и идёт одеваться, чтобы встретиться с кем-нибудь из ребят, пока он свободен в Лос-Анджелесе и не уехал куда-нибудь ещё в попытке спрятаться от своих внутренних демонов. Потеря в весе позволяет без угрызений совести носить облегающую одежду в любимом стиле, поэтому уже через полчаса Дмитриев красуется перед зеркалом и рассматривает свою фигуру: он поворачивается в разные стороны в попытке увидеть складочки жира и облегчённо выдыхает, когда видит, что намёка на жир нет и кожа идеальна. Проводит шершавыми пальцами по плоскому животу и нажимает на тазовые косточки. Это отдаёт лёгкой, но приводящей в чувство болью и наслаждением, что вот оно – почти идеальная фигура – результат его страданий, его вечной слабости и отсутствия сил. Ходить по улице сегодня ощущается странно, и каждая клеточка в теле буквально замерзает, хотя в штате сейчас жарко даже в футболке, если посмотреть на остальных людей. Ноги будто плывут по асфальту и не чувствуют твёрдой поверхности под собой, а в голове шумит с такой силой, что кажется, что он сейчас завоет от такой сильной, надоедливой и непрекращающейся боли. Но в противовес всем ощущениям в теле Серёжа идёт дальше и даже заставляет себя смотреть на окрестности, которые за тур по Америке выучил наизусть: вон там парк, в котором всегда солнечно и много детей, которые после уроков бегут туда; в стороне пруд, в котором куча уток, которых они даже подкармливали один раз. В стороне от парка огромный торговый центр, в котором они закупались одеждой и смеялись с прохожих, которые смотрели на них осуждающе, пили дорогой алкоголь на последние деньги и бежали от охраны, которой не понравилось их активное времяпрепровождение. Мысль об Ицкове неожиданно застревает в голове. Молчание в их личной жизни, переписке и звонках сказывалось одновременно отвратительно и хорошо: думать о Диме по ночам вместо сна было самой настоящей пыткой, но не получать от него сообщений казалось немым сообщением, что ему всё равно на Серёжу и что с ним будет потом. Когда врать самому себе уже до тошноты больно, он понимает, что скучает. Скучает до слёз, до хриплых вздохов по ночам, до тоски, которая иногда пробивается сквозь поглощающую пустоту и уничтожает всё, что ещё не уничтожено отсутствием сил. Скучает по тёплым рукам, которые обнимали его всегда по-особенному: крепко, но без боли, даже после громких ссор с криками до сорванного голоса, с битой посудой и красными глазами от слёз, он приходил и прижимал Серёжу к себе так, будто существовать без него невозможно. Всегда выдыхал в эти моменты по-своему: немного раздражённо, с остатками грусти после недопониманий, но по-домашнему, показывая, что несмотря на все крики, на все обиды, он всегда будет рядом с ним. Скучает по голосу с нежными, то звонкими, то глубокими полутонами, которые Дима менял так уверенно и профессионально, что Серёжа иногда поражался. Скучает по шёпоту ночью, по словам поддержки или по молчаливым прикосновениям, которые тоже стремились защитить его от всех проблем и невзгод. Скучает по их общей страсти, которая могла появиться между ними после обычного прикосновения, разыграться и превратиться в бессонные ночи, когда их внимание было уделено друг другу. Он скучает по временам, когда всё было легко. Когда можно было просто уткнуться в тёплую грудь и почувствовать нежный поцелуй в голову, который будто забирал все загоны, все комплексы, когда не нужно было ничего скрывать и не объясняться, почему он снова не поел, почему так сильно пахнет желчью, а в доме появляются блистеры от слабительного и мочегонных. Когда в мыслях была лишь музыка, фанаты, которые всегда поддерживали его начинания, его треки, и Дима, который был дарован ему вселенной, был его судьбой, а сейчас был далеко от него и явно обижен. Ноги не держат, дрожат, и Дмитриев на последних силах заходит в какое-то однотипное кафе. Под недоуменным, но как будто понимающим взглядом он вбегает в туалет, бросает короткий взгляд в большое чистое зеркало, где видно его лицо в профиль. И ужасается, ведь голова, которая все месяцы была пустой и не замечала в упор ничего, теперь проясняется. Из отражения на него смотрит не мощный Сергей Дмитриев, который одним взглядом мог уничтожить любого и показать, кто тут главный, а лишь его слабая копия: на лице болезненно и некрасиво проступают косточки и резкие изгибы, руки настолько слабые и худые, что дрожат. Даже в неярком свете можно разглядеть кости, которые проступают как напоминание того, кем он стал и по чьей воле. Он рывком забегает в одну из всех свободных кабинок и белыми, ужасно тонкими пальцами закрывает дверь замком. Щелчок в тишине оглушает сильнее любых слов, он означает, что вот тот момент, когда Серёжа наконец сломался. Когда он понял, что эту опасную игру над своим организмом вести он больше не может, а выйти из неё победителем ему одному невозможно. Пальцы дрожат и не слушаются, когда он быстро, на чистом адреналине ищет один единственный номер человека, которого, Дмитриев надеется, сможет принять его сейчас таким, какой он есть, – не сильным, а слабым и нуждающимся в поддержке и защите. Первые несколько гудков звучат оглушительно в тишине. – Алло? Серёж, это ты? Ты… – голос в трубке заминается, – Ты чего звонишь? В этот раз он не будет молчать, а сразу отвечает. Голос впервые за пару месяцев звучит живым, надрывным и таким тонким, что ему самому становится страшно. – Дим, я… – в голове куча слов, куча мыслей и недоговорённостей, которые сейчас назойливо впиваются в плоть до боли, до слез, которые уже собираются в уголках глаз и на грани того, чтобы потечь вниз и полностью подтвердить то, что будет происходить сейчас, – полная капитуляция, наружу своих страхов, мыслей и эмоций, – Я дурак. Я не справляюсь один, я понял это поздно, я знаю. Я думал, – слёзы начинают течь по его лицу неаккуратными полосами, а голос становится хриплым и ещё более тихим, – Что я могу один, что ты мне не нужен, понимаешь? Что я сам справлюсь, что моя болезнь поможет мне. И я стал худее, я… – Серёжа шумно всхлипывает, не сдерживая ни слёз, ни эмоций, и полностью оголяет свою душу перед тем, кто всегда был рядом, – Я стал слабее, но не замечал этого и думал, что моя слабость и тошнота – это цена худобе. А сегодня, – он прерывается на икание, на новый всхлип, который мешает нормально дышать, но помогает выпустить всю ту боль, которая как гной копилась где-то внутри и мешала, – Сегодня я думал о тебе, о нашем путешествии по Америке, помнишь? Вспоминал всё, все моменты и понял, что так скучаю, что просто, блять, словами не описать, что жить без тебя все эти месяцы нормально не мог. Что… – теперь перерыв между монологом дольше, Серёжа кладёт голову на острые колени и плачет, дрожит в плечах и вздрагивает от слёз. Чувствует, как тонкая ткань джинс становится тоньше, как она становится темнее, но от этого слёзы текут с большей силой, а всхлипы – ещё чаще и сильнее, – Что я люблю тебя. Что эта пауза – самое хреновое моё решение, что я такой мудак, когда причинил тебе боль, хотя думал, что помогу тебе. Я решил всё за тебя и положил на твои переживания и слова огромный жирный хрен. Я… – он истерически хрипло усмехается, но в голосе нет ни намёка на радость и желание поддеть, – Я заставил тебя плакать! Тебя – самое светлое и, блять, лучшее, что было и будет в моей жизни – рыдать мне в трубку и умолять не расставаться. Я такой эгоист, я думал, что я делаю правильно, хотя нихрена, блять, нет, я всё решил за тебя, Дим. Мне так страшно, – он переходит на сиплый шёпот, – Я только сейчас осознал, какую хрень я делал с собой все эти месяцы и сколько боли принёс тебе своим мудацким молчанием. Я так виноват, Дим, пожалуйста, я не справлюсь без тебя. – Дальше он сбивается, голос дрожит и повторяет в каком-то забвении, – Прости меня, прости, прости, я… – Серёж, – перебивает его Ицков, – Ты сейчас где? Наступает тишина, Дмитриев на секунду перестаёт шумно всхлипывать и бормотать искренние извинения каждую секунду. – В смысле? В Лос-Анджелесе, – хрипло и совсем тихо говорит он, – Димуль, малыш, прости меня… – Серень, хватит извиняться. Адрес мне скажи. Давай, назови улицу и всё. Справишься, маленький? Серёжа на секунду зависает, пытается мысленно вспомнить, где именно он находится, хоть и не до конца понимает, зачем Диме это надо. – В кафе около того торгового центра, где мы были во время тура по Америке. Там ещё, – он вздрагивает, – Ещё парк рядом, большой такой. А… – он заминается, – А зачем тебе? – Вот и молодец, Серёжа. Ты в туалете, да? Сиди там, котёнок, – лишь отвечает Дима и вешает трубку так, будто сердце его парня не разорвётся от боли и вины за свои поступки через считанные минуты. – Дима?! – в ужасе кричит он, когда понимает, что разговор закончен, и слышит лишь гудки, лишь подтверждающие это. Мозг перегружен и явно не понимает, что сейчас происходит, поэтому Серёжа снова плачет: надрывно, воет почти в голос и утыкается влажным лицом в колени, косточки которых впиваются в лицо и явно неудобны и не предназначены для лежания на них. Плечи сильно дрожат, руки пытаются полностью обхватить ноги, чтобы получить хоть какое-то тепло. Это получается, но тепла нет, ведь тело холодное и дрожит ещё сильнее, тратя все силы на то, чтобы не упасть в голодный или эмоциональный обморок прямо здесь. Его истерику прерывает открывающийся замок в кабинке и чьи-то до боли в груди знакомые шаги. Неужели это правда… – Привет, Серень. Я тут, видишь? – совсем тихо и нежно шепчет Дима и тут же садится на колени рядом с ошеломлённым парнем, который от страха поднял голову вверх и смотрел сейчас большими удивлёнными глазами, которые на болезненно-худом лице выглядели страшно, – Тише, это не галлюцинации, это правда я. Можешь потрогать. Хочешь? И Ицков протягивает свою уверенную тёплую ладонь вперёд, ближе к дрожащему Дмитриеву, который всё ещё не верит в то, что его парень прямо тут, в этой грязной и маленькой кабинке. Он трогает широкую ладонь своими маленькими длинными пальцами неуверенно, но через секунду движение становится более уверенным и чётким. Через мгновение Серёжа, который до этого сидел в углу уборной, влетает в Диму с бешеной скоростью и виснет у него на шее в объятии. Оно выходит таким одновременно сильным и хрупким, что Ицков чувствует каждую косточку в чужом теле и мысленно ужасается, до чего довёл себя Дмитриев. Он поглаживает хрупкое тело у себя в руках, нежно прижимает ближе к себе, будто хочет поделиться своими силами, ведёт по худой спине, на которой можно нащупать позвонки, очерчивает лопатки и прижимает ещё ближе. Ухом слышит, как Серёжа плачет ещё сильнее, как что-то бормочет ему на ухо (вероятно, очередные извинения) и сжимает футболку своими пальцами. Они такие же хрупкие, как и он сам, поэтому это совсем не ощущается. Наконец, спустя пару минут, Дима аккуратно отводит от себя дрожащее, но немного успокоившееся тело и тут же целует его. Не углубляет прикосновение, лишь ведёт своими сухими губами по чужим, более влажным от слёз. Вкус соли смешивается в поцелуе, но он лишь придаёт чувство необходимости этого жеста и полностью открытую душу Серёжи и его доверие своему парню. Отстраняясь от губ, старший ведёт лёгкими поцелуями по всей поверхности лица: сначала касается впавших щёк, ведёт более влажными губами ниже, по отчётливо видной линии челюсти, доходит до хряща под ухом и нежно, почти безболезненно прикусывает его. Целует дрожащие закрытые глаза, веки и лоб, который сейчас горит от обилия чувств в его хозяине, оставляет лёгкий завершающий чмок на носу и отстраняется. Поцелуи волшебно влияют на Серёжу: он больше не дрожит, лишь изредка всхлипывает, а взгляд наконец перестал быть мутным – теперь там плещется лишь огромная благодарность и остатки вины. Наконец, после всех нежностей, Дима начинает говорить. – Маленький, ты такой молодец, что смог позвонить мне, понимаешь? Я чувствовал, что в этом месяце что-то не так, вот и прилетел к тебе сюрпризом. Ты преодолел свои страхи и смог позвонить мне, ты вообще осознаёшь, какой ты герой для самого себя? – Он целует Дмитриева в нос, – Но раз ты так доверяешь мне, то и я доверяю тебе. Да, не буду скрывать, ты своей паузой сделал мне очень больно. Всё время без тебя я чувствовал себя ужасно, много пил и вёл ужасный образ жизни. – Ицков слышит, как Серёжа снова начинает извиняться, поэтому лишь шикает: – Тихо, малыш. Хватит с тебя извинений. – он прокашливается и продолжает, – Но я также понял, что и ты был не рад этой паузе, что это говорил не тот Серёжа, которого я знаю уже очень долго, а тот, кто превратил твою жизнь в ад и использовал эту паузу не как плохое и разрушительное решение, а как ложную помощь в похудении, понимаешь? Ты был не в себе тогда. Да, сделал мне больно, очень больно, но ты, я думаю, не хотел этого. Я сначала очень злился на тебя, много пил, чтобы забыть тебя, а потом просто понял, что тебе также плохо, как и мне. Я люблю тебя, Серёж. Так сильно люблю, что готов проходить с тобой все невзгоды, помогать тебе во всех твоих проблемах или просто быть рядом. – в доказательство своих слов он переплетает их ладони и на секунду поражается разнице размеров: его ладонь большая и массивная, а Серёжина – тонкая, холодная и хрупкая, – Я с тобой, понимаешь? Ты больше не один, тебе не нужно будет в одиночку справляться с этим всем. Хочешь, я найму лучших психологов, лучших врачей? Они помогут тебе, я помогу тебе, котёночек. Ты, – эмоции берут верх, и одна слеза капает из глаз прямиком на волосы Дмитриева, – Ты такой маленький, понимаешь? Такой хрупкий, что я боюсь сломать тебя и одновременно отпустить, потому что ты можешь просто улететь. Я люблю тебя, и я готов весь мир для тебя поменять, чтобы ты начал любить себя и увидел себя моими глазами. Ты готов довериться мне? Серёжа, наверное, умер. Он не дышит пару секунд, но по ощущениям прошло несколько минут. Слова Димы задевают что-то ранимое и живое, то, что он хранил и прятал в себе все эти дни, недели и месяцы, что не хотел оставлять в себе. А теперь это выползает наружу и, вопреки всему, не пугает, а наоборот, придаёт уверенности, сил и, самое главное, желание жить, а не существовать. Желание восстанавливать своё тело, слушать его, лечить психику настолько сильное, что на секунду становится страшно от такого быстрого порыва, но ощущение горячей, настоящей и живой руки в своей заземляет и придаёт необходимую уверенность в правильности своего решения. – Я готов, – шепчет он, так как голос пропал ещё час назад, во время слёз, – Я тоже люблю тебя, Дим. Бесконечно люблю. Дима улыбается на это так искренне, его улыбка такая настоящая, что Серёжа улыбается сам. Он протягивает Дмитриеву руку и, не чувствуя сопротивления, поднимает хрупкое тело в воздух и тут же прижимает к себе, оставляя финальный поцелуй на губах. – Идём отсюда, маленький. В новую жизнь вдвоём, верно? Серёжа кивает, и в этом простом кивке больше силы, чем в любом движении у них обоих за эти месяцы разлуки. Они переплетают руки и выходят из туалета вместе, зная, что когда рядом нужный и важный человек, то любые трудности преодолимы.