Мой старый друг

      Крепус бьёт кулаком по лицу так сильно, что челюсть немеет — Варка понятия не имел, откуда в нём столько: ненависти, отвращения, обиды. Крепус велит убираться из его дома. И Варка уходит.       Утро встречает его дождём. Капли хлопают по спине, словно старый друг, пытающийся утешить в трудную минуту. Капли разбиваются о камни, о траву и брусчатку. О кусты роз, об окна винокурни. Дождь шепчет что-то, но Варка не ищет в нём жалости.       Он возвращается домой и пьёт. Днем появляется в таверне и пьёт. Покупает алкоголь, меняя реальность на глоток терпкого, будь то вино или настойка одуванчика. Ему абсолютно плевать, абсолютно больно, и абсолютно жаль, что всё вышло именно так.       Варка тянется за очередной бутылкой, но рука, ставшая тяжелой и непослушной, задевает стопку бумаг на краю стола. Листы рассыпаются по полу, и среди черновиков рапортов и карт мелькает знакомый корешок. Старое, потертое руководство Ордо Фавониус. Тот самый экземпляр, который Крепус когда-то буквально заставлял его зубрить.       Варка поднимает книгу, ощущая пальцами шершавую кожу переплета. На полях до сих пор виднеются аккуратные пометки, сделанные почерком Крепуса — острым, выверенным, идеальным.       Тогда, пятнадцать лет назад, этот Устав казался Варке самой скучной вещью в Тейвате.       — Если ты не выучишь хотя бы половину руководства, магистр лично выставит тебя за ворота, — голос молодого Крепуса звучит в воспоминаниях непривычно звонко.       Они сидят на заднем дворе поместья. Солнце уже начинает клониться к виноградникам, заливая всё вокруг золотом, но Крепус, до сих пор собранный, в наглухо застегнутом камзоле, хмурится, глядя на друга. А Варка разваливается на траве, закинув руки за голову, и жует травинку. Его совершенно не заботит, что завтра — решающий день вступительных испытаний.       — Пункт девятый: будучи защитниками Мондштадта и крепким щитом Архонта Ветра, члены Ордо Фавониус должны подавать личный пример и никоим образом не нарушать правила Мондштадта, — тянет Варка, прищурив один глаз. — Я подаю отличный пример. Вчера я в одиночку разогнал лагерь хиличурлов у Спрингвейла. Разве этого мало?       — Этого мало для рыцаря, Варка, — Крепус с раздражением закрывает книгу. Хлопок бумаги о бумагу звучит глухо. — Быть рыцарем — это не просто махать мечом. Это о чести, о благородстве…       Голос Крепуса растворяется среди стрекота кузнечиков. Он весь вечер бубнит о том, каким должен быть идеальный рыцарь, но разве нудные правила способны защитить город от монстров? Как умение стоять двенадцать часов на посту помогут ему в бою против, допустим, дракона?       — Ты меня слушаешь?! — кричит Крепус, а в следующую секунду приземляет Руководство на лоб, будто верит, что хоть так знания попадут в голову.       Крепус в это время еще верит, что справедливость существует. Он тренируется до хрипа, до кровавых мозолей на ладонях. Он знает теорию лучше любого действующего капитана, он отшлифовал свои движения с мечом до механического, холодного совершенства. Он готов стать лицом Мондштадта.       А Варка… Варка просто сражается. Он не учит статьи, он действует сердцем. Он не читает устав — он разбирается на месте, как поступить правильно, справедливо и в интересах рыцарей. Его дикое превосходство в силе, его воля к новым рекордам, его любопытство, которые Варка даже не ценит, медленно, слой за слоем, подтачивали их дружбу уже тогда.       — Почитай еще, — Крепус протягивает ему книгу, пальцы слегка подрагивают, когда касаются чужих. То ли от усталости после тренировки, то ли от напряжения. — Я лучше запоминаю, когда читаешь ты.       Варка врёт, смотрит на него снизу вверх, видит эту фанатичную серьезность и усмехается, еще не зная, что через сутки всё перевернется. Что он выложится на сто десять процентов, свалит с ног своего капитана и вырвется из звания оруженосца, в то время как Крепус выронит меч после второй атаки экзаменатора.       В тот день на плацу шёл дождь. Крепусу отказывают. Говорят, пробовать ещё, через год. И когда он, задыхаясь от усталости, не смог выдержать насмешки со стороны других рыцарей — Крепус швыряет перчатки на стол и уходит.       Варка бежит за ним.       — Брось, да не слушай их! — Варка хватает друга за руку, пытаясь его остановить.       Но Крепус вырывается и идёт дальше, остервенелый и напряженный. Он ведь Рагнвиндр. И Варка понимал, что такое унижение от сверстников для него как личный удар по лицу.       — Креп, попробуем через год, ладно? Я буду больше тренировать тебя! — пытается Варка вновь.       И он приходит, приносит два меча и байки из казарм, смеется, хлопает друга по плечу, но каждый раз его ладонь натыкается на невидимую стену. Крепус слушает с вежливостью аристократа. Он улыбается правильной, светской улыбкой, в которой нет ни капли радости.       Обида Крепуса паразитирует там, где не достать. Он не спорит, не кричит. На людях называет Варку подчеркнуто-вежливо «господин рыцарь». Тренируется меньше, оправдываясь, что нужно помогать отцу с винокурней. Что таверна и виноградники — его долг. А что до глупой мечты? Оставь её себе, Варка. У каждого свой путь. Каждый должен приносить этому городу тот вклад, в котором он эффективнее всего.       Варка чувствует, как его собственная сила становится для Крепуса личным оскорблением. Каждый его подвиг, каждое повышение в звании — очередной удар кулаком в лицо, который тот сносил с достоинством, глубоко внутри захлебываясь от горечи.       — Ты ненавидишь меня? — спрашивает Варка, когда они в очередной раз сидели на террасе. — Смотришь всегда так, будто мечтаешь, чтобы я не вернулся с похода.       Крепус ставит бокал с вином на стол и впервые за долгое время смотрит прямо в глаза.       — Как я могу ненавидеть своего лучшего друга?       Через время зависть Крепуса стала походить на старый меч: если его не вынимать и не точить — он перестает резать. Варка учится этот меч не замечать. Варка всегда с Крепусом. Варка прирастает к винокурне, к запаху брожения и влажной земли, к занудным, но по-прежнему важным советам друга.       Отец Крепуса приносит бочонок молодого вина, рыцари Ордена гудят на террасе, а Крепус сидит в стороне, чинный и безупречный. Он каждый день журит Варку за лень, за сон на посту, за расхлябанность. И Варка охотно принимает этот тон. Ему легче казаться бездельником в глазах Крепуса, чем напоминать ему о своей растущей мощи.       Но как только дело касается тренировки или похода за городские стены — Варка меняется, обретая решимость Северного Волка.       — Опять руки в кровь, — ворчит Крепус, когда Варка приходит к нему после двухнедельной вылазки.       Варка молча протягивает ладони: пальцы стерты, кожа горит, бинты пропитались сукровицей. Он бинтовал их так плотно, чтобы меч не скользил. Крепус же бинтует мягче, перед этим промыв раны целебным раствором.       Когда по Мондштадту ползут слухи о рыцаре Борея, о его сокрушительной силе и неоспоримой доблести, Крепус первый поднимает за него кубок. Он улыбается. Он искренне старается быть гордым.       Но вино в эти моменты всегда горчит.       Варка готов всю свою славу, все почести и этот проклятый титул сложить у ног друга. Вымостить ему дорогу из цветов, воздвигнуть памятник выше статуи Барбатоса — лишь бы разгладить эти морщинки у глаз.       Именно в такой вечер, когда золото заката падает на лицо Крепуса, Варка ловит себя на мысли, что его одержимость болезненна.       Он смотрит на россыпь веснушек на лице друга — будто на созвездие чужой, несправедливой судьбы. Хочется коснуться их пальцами, соединить одну с другой, словно рисуя новую линию жизни. Линию, где Крепус — настоящий герой, а он — рыцарь роз у его ног. Варка понимает: вовсе не по-дружески хочется целовать его кожу везде, где та прикрыта одеждой.       Но Крепус умеет мстить столь же неосознанно, как и обижаться. Его месть обернулась плотной бумагой с тиснением.       Когда он вкладывает открытку в ладонь Варки, тот замирает. Ощущение, будто вручили смертный приговор, скрепленный сургучной печатью. Но нет. Всего лишь приглашение на свадьбу.       Восемнадцать лет. Возраст, когда жизнь должна только начинаться, а Крепус уже добровольно надевает на шею очередное ярмо.       — Ты правда этого хочешь? — спрашивает Варка, и его голос, обычно веселый, звучит непривычно глухо.       Он смотрит другу в глаза, пытаясь найти там хоть искру того юношеского огня, который они вместе раздували на заднем дворе. Он ищет протест, ищет крик о помощи. Ведь сам Крепус никогда не расскажет о своей боли.       — Сначала Орден, от которого ты отказался. Теперь винодельня, которую ты всегда ненавидел. А теперь и это? Снова долг перед отцом? Снова «так надо»?       Крепус выдерживает взгляд.       — Мы больше не дети, Варка. Пора строить будущее, которое нам предназначено.       Говорят, истинный мондштадтец никогда не пойдет против своего сердца. Но Варка идёт: сердце он оставляет где-то на пороге церкви, когда входит внутрь, чувствуя себя слишком неправильным для этого чинного праздника.       Оно окончательно ломается, когда Крепус — его Крепус! — целует женщину, которую видит впервые. Жест человека, принявшего свою судьбу. И Варка, глядя на них, чувствует, как внутри рушится мир из роз, веснушек и надежд.       Через полгода Крепус добивает Варку:       — У меня будет ребенок.       Ребёнок, будь он проклят, выедает внутри пустоту. И всё, чем эту пропасть можно заполнить — оказывается вино. Терпкое, обжигающее горло, оно на мгновение дарит иллюзию тепла, кажется прикосновением жарких губ, ладонью любовника, ползущей по груди вниз.       И всё же Варка трансформирует свою трагедию в тихую, жертвенную преданность. Он не может быть «тем самым» для Крепуса, но он становится для него всем остальным: опорой, нянькой, собутыльником и щитом. Лучшие друзья ведь не исчезают просто так, правда?       Его утро принадлежит Ордену, день — Дилюку, а вечер — бутылке. Мальчишка оказывается удивительным: маленькое рыжее пламя, в котором Варка находит черты Крепуса, отличается от отца врождённым талантом. Он учится держать меч раньше, чем бегать. Смеётся громче остальных детей. И держит сердце открытым всему новому.       Когда жена Крепуса ушла, оставив после себя запах увядающих роз, — Варка не задаёт вопросов. Он вытаскивает Крепуса на улицу, спасая от работы, отчётов и новых обид.       — Хватит киснуть, Креп, — гремит Варка, пока карета везёт их в город. — Ты так скоро сморщишься, будешь как изюм. Даже Дилюк тебя не узнает!       И, о чудо, это срабатывает!       Следующие несколько лет превращают правильного отца одиночку в отца одиночку, подающего плохой пример малышу. Крепус берёт Дилюка с собой в таверну, садит на колени, пока они играют в карты, подговаривает помочь смухлевать, и один раз даже отвлекает Дилюком магистра, чтобы Варка смог сбежать от наказания.       В момент, когда Дилюк засыпает у него на руках после очередной карточной партии, Варка чувствует то, что может назвать счастьем. Колючее, щекочущее грудь тепло. Да, это не та жизнь, которую он рисовал себе в мечтах, когда смотрел на веснушки друга пять лет назад. Но судьба умеет преподносить сюрпризы.       Удача любит верных.       В особняк они возвращаются после захода солнца. Крепус укладывает Дилюка в детской, и воцаряется та особенная, хрупкая тишина, какая бывает в доме с ребёнком.       Они спускаются в гостиную, по привычке избегая скрипучих досок. Пробка выскакивает с тихим хлопком, вино льется в бокалы, и в свете камина оно кажется густым, будто сироп.       Варка откидывается на спинку кресла, наблюдая за другом через стекло. В груди разливается тепло, в глазах шумит от алкоголя. Они пьют сперва в тишине, слушая треск поленьев. Огонь вырисовывает морщинки на лбу Крепуса, делает темнее его бородку. Вроде ещё вчера они вместе хотели вступить в Орден, а сегодня уже выглядят как взрослые дядьки.       — А мы ведь отличная команда, — говорит Варка с несвойственной ему мечтательностью. — Знаешь, Креп, я бы хотел, чтобы так было всегда. Как сегодня.       Крепус замирает с бокалом у губ. Его плечи, обычно напряженные, расслабляются, он кивает, а глаза наконец блестят от удовольствия.       — Да, — выдыхает Крепус. — Пожалуй, впервые за долгое время я снова чувствую себя живым.       Он расстегивает верхние пуговицы рубашки, словно воротник вдруг стал ему тесен, и трет взмокшую шею. Этот простой жест бьет Варку под дых.       — А знаешь, — продолжает Варка, не сводя глаз с ключиц молочного цвета, — люди где-то так и живут. Помогают друг другу, делят быт. Вроде как семья, где у мальчишки есть двое отцов.       Он делает паузу, пробуя эти слова на вкус, и добавляет совсем тихо:       — Дилюк мне ведь как сын, Креп.       В воздухе что-то натягивается, дрожит между ними звенящей нитью. Крепус отставляет бокал и усмехается. В нём возрождается, будто из пепла, тот самый пылкий юноша, с которым они когда-то боролись в траве, оттачивая приёмы.       — И что же эти «папы» делают потом, когда ребенок засыпает? — спрашивает он.       У Варки по спине пробегают искры. Он слышит вызов. Видит взгляд, полный власти. Он медленно отставляет свой бокал и, не разрывая зрительного контакта, сползает со своего кресла прямо на ковер. Он подходит на коленях ближе, сокращая расстояние, и осторожно, почти благоговейно, кладет голову Крепусу на бедро.       — Я могу рассказать тебе, — улыбается Варка, глядя снизу вверх. — Или показать.       Крепус сглатывает. Варка чувствует, как под его щекой каменеют мышцы друга. В комнате становится жарко. Когда ладонь Варки накрывает бедро Крепуса и скользит вверх, нащупывая сквозь ткань брюк прижатый к ноге член, Крепус прерывисто выдыхает. Его тело реагирует мгновенно, выдавая его желание.       Но Крепус не был бы владельцем винодельни, если бы не попытался сохранить позицию сильнейшего. Он кладёт на голову Варки ладонь, сжимает волосы, заглядывает в глаза и шепчет с отчаянной, пьяной дерзостью:       — Хочешь сказать, что отсосешь мне лучше, чем женщина?       Варка усмехается шире, чем его друг.       — Вот и проверим.       Он стягивает с Крепуса штаны, спускает их до колен, освобождая полувставший член. Рот полон слюны от долгожданного, благоговейного желания прикоснуться к тому, что он считал запретным долгие пять лет.       Миг. Секунда. Запах возбуждения заполняет легкие. Варка берет в рот сразу, покрывая кожу слюной, и языком накрывает головку. Крепус весь сжимается. Звук, что он издает, похож на стон человека, только сейчас познавшего нечто прекрасное.       Варка облизывает член от края до основания, затем ртом опускается на длину и начинает двигаться. Его язык, его губы — всё стремится к одной цели: доказать, что никто и никогда не принесёт Крепусу столько удовольствия, сколько он. Варка ласкает с чувством животного помешательства, с упоением мученика, желающего угодить своему Архонту. Он чувствует, как пальцы Крепуса впиваются в его волосы, пытаясь контролировать процесс.       Крепус то ли хочет оттолкнуть, то ли, наоборот, вонзиться глубже в горло.       — Варка… стой… — хрипит он, а сам подается навстречу мокрому теплу.       Варка поднимает взгляд — мутный от возбуждения, темный, как грозовое небо над Мондштадтом. Он видит, как Крепус плавится под ним, как исчезает эта его вечная, накрахмаленная правильность, уступая место чистой, животной нужде.       В этом моменте прекрасно всё: от капель пота на груди, до слипшихся на висках волос. И Варка глотает глубже, двигается быстрее, и Крепус кусает собственный кулак, лишь бы не шуметь.       Когда он кончает, содрогаясь всем телом, Варка слизывает его сперму до последней капли. Он остается внизу, тяжело дыша и утыкаясь лбом в колено друга. В зале неприлично громко пахнет сексом.       — Ну что, Креп? — Варка поднимает голову и вытирает остатки семени с уголка губ. — Лучше, чем с женщиной?       Крепус молчит, его грудь вздымается, вот-вот пуговицы на рубашке лопнут. Он отнимает искусанный кулак, смотрит взъерошенным орлом с большими-большими глазами, и говорит:       — Заткнись.       Подавшись вперед, Крепус хватает Варку за воротник и притягивает, целуя в губы.       О, это оглушает Варку. Возбужденный до звона в ушах, он отвечает на остервенелые укусы друга, подхватывает его под коленями и рывком поднимает на руки.       По дому они двигаются хаотично, словно смерч. Варка задевает угол коридора, чуть не спотыкается о первую ступеньку, сносит столик и разбивает вазу. Всё это время Крепус, обхватив его шею, отвечает на поцелуи с жадностью умирающего.       Уже в спальне Варка роняет Крепуса на кровать и нависает сверху. Его руки упираются в матрас по обе стороны от головы друга.       — Всегда, — хрипло выдыхает Варка. — С самого начала тренировок. С зазубривания устава.       Он зарывается лицом в изгиб шеи Крепуса, вдыхая запах его кожи, смешанный с духом вина и пота.       — Я всегда мечтал об этом. Каждую ночь. Каждый раз, пока ты был занят семьёй. Я хотел тебя так, что это сводило меня с ума.       Крепус под ним тяжело дышит, выгибается, хватает за волосы и тянется к губам.       — Так возьми, — приказывает Крепус. — Давай, Варка. Мне интересно, что из этого выйдет.       Одежда летит на пол. Кожа прижимается к коже. Губы к губам. И даже сердца, казалось, бьются в одном ритме.       Варка теряет остатки рыцарской выдержки, когда тянется к своим вещам. У него с собой всегда есть анемо масло для меча — должно подойти. В походах рыцари часто делились секретами долгих переходов вдали от города, рассказывая о подобной близости. Там, где нет женщин, секс с мужчиной становился чуть ли не единственным способом укрепить отношения с напарником.       Когда он возвращается, Крепус уже ждет его, раскинувшись на одеяле. Свет луны заставляет его кожу светиться, а волосы превращает в шелк розовых лепестков, которым бы так хотелось усыпать его путь.       Варка выливает масло на ладонь, оно стекает между пальцами, блестит в полумраке. Затем он распределяет его между ног Крепуса. Тот вздрагивает и выгибается, ловя ртом воздух.       — Тише, Креп… — хрипит Варка, нависая над ним.       Он вводит первый палец лишь на фалангу, медленно, давая привыкнуть к ощущению полноты. Крепус вцепляется в плечи, его ногти оставляют борозды на исписанной шрамами спине. И стонет, чурл возьми, как же он стонет, пугаясь, но томясь в предвкушении большего удовольствия, которое только начинает заполнять его изнутри. Масло делает каждое движение плавным, тягучим, почти невыносимым в своей сладости.       — Чурл, Варка… — Крепус закидывает голову назад, подставляя горло.       Внутри этого тела всё трепещет и сжимается, всасывая палец. Так что Варка движет им еще глубже, затем добавляет второй, расширяя, подготавливая, надавливая на стенки, так похожие на бугристый язык. Крепус выдыхает прерывисто, закрывает себе рот и вновь кусает кулак. Но всякий раз, когда подушечки задевают внутри одну и ту же точку, его живот поджимается, а вздохи превращаются в скулеж.       Варка успевает устроиться между ног. Он вводит третий палец, берётся за стопу Крепуса, целует с упоением и обожанием боковую косточку, пока собственный член притирается к бедру, оставляя влажный след. Лишь после, когда Крепус взглядом просит продолжать, он опускается на локти и смотрит вниз — туда, где его плоть, темная и напряженная, касается набухшего и блестящего от масла ануса. Хочется остановить время, впечатать эту картину в память: как идеально они сочетаются, как легко будет переступить барьер, за которыми их отношения трансформируются во что-то новое.       Наконец, Варка толкается вперед.       Крепус вскидывает бедра, впиваясь пальцами в матрас в наволочку. Головка входит, заставляя кольцо мышц растянуться вокруг плоти, принять в себя нечто чужеродное, но при этом до странного правильное.       — А-ах… — срывается с губ Крепуса.       Варка тоже замирает. Это удовольствие можно описать, как сокрушительное давление на член, что вытесняет из головы все мысли. И он входит глубже, дюйм за дюймом, чувствуя, как его обхватывает жаркое, узкое нутро, как анус плотно, почти до боли, смыкается вокруг него.       Варка прижимается лбом к его виску. Его трясет от необходимости немедленно начать двигаться, сорваться и трахнуть так, чтобы дом дрожал, но он ждет, пока напряжение Крепуса сменится на мягкость и пропустит его глубже.       — Дыши, Креп… просто дыши, — шепчет, ловя губами его сбивчивое дыхание.       Крепус открывает глаза, кармин которых затянут тьмой. Он обхватывает ногами бедра Варки, притягивает ближе, требует заполнить себя до конца. И в этот миг сдержанность крошится в пыль.       Варка толкается. Сначала осторожно, пробуя это новое чувство. Затем выходит почти до конца и входит вновь. И затем ещё раз, уже уверенней, под одобрительный стон Крепуса. И снова, и с каждым толчком масло лучше распределяется внутри, помогает скользить, и вся трепетность сгорает в новом, спешном ритме.       Варка двигается с намерением не подчинить, но вознести этого человека к Селестии. Его мечта звучит хлюпаньем между ног и шлепками бедер о ягодицы. Его мечта выгибается под ним, дергается в такт каждому удару. Его мечта взаимно хватает за волосы и тянет у корней, стискивает шею, шепчет что-то едва разборчиво.       — Еще… — хрипит Крепус, лишь бы не разбудить сына, но тут же срывается на стон, когда Варка меняет угол и таранит ту самую точку, от которой наслаждение рассыпается искрами.       Варка рычит, переплетая свои пальцы с пальцами Крепуса и прижимая его руки к подушке. Он берет его властно, до конца, вытрахивая воспоминания о всех прошлых любовницах. Кровать скрипит, ритмичные шлепки кожи о кожу сливаются с дыханием, запахи липнут к телу и стекают каплями по лицу.       Крепус закидывает голову, его горло напряжено, а волосы липнут к вискам. Он отвечает на каждый толчок, подставляется, ловит темп, и отдается этому хаосу с почти что религиозным исступлением. И Варка теряется, забывает про время и то, что за окном ночь. Толчки становятся короче, яростнее, словно он хочет ворваться к израненной душе и исцелить её своей любовью. Он напирает, ослепленный этим внезапным, законным правом обладать. И на лицо Крепуса сыплются колючие из-за щетины поцелуи, и губы ищут губы возлюбленного, своровывая каждый новый стон.       — Люблю… — выдыхает Варка. — Боги, Креп, как же я тебя люблю.       Он перехватывает Крепуса удобнее, не прекращая мощных, взбивающих движений, и накрывает чужой член ладонью. Варка двигает рукой не в такт, дотрахивая его, доводя до абсолютного предела. Он чувствует, как Крепус задыхается, как пальцами до боли впивается в ладонь Варки.       — Ты нужен мне, — срывается Варка. — Ты всегда был нужен мне. Больше Ордена. Больше Мондштадта. Только ты.       Крепус выгибается в последний раз, его тело натягивается, и он изливается в руку Варки, содрогаясь в оргазме. Варка следует за ним мгновение спустя: с рычанием, полным облегчения и торжества, он вжимается и заливает семенем нутро.       Тишина возвращается в спальню, но больше не давит. Она укутывает их, как одеяло, пока они лежат, сплетясь руками и ногами, не в силах разорвать единство их тел.       Но утро оборачивается холодом и пустой половиной кровати. Варка просыпается рывком. В комнате пахнет росой и виноградниками. Окно открыто, по коже бегут мурашки. Одежда, как была на полу, так и лежала там.       Он наспех натягивает смятую одежду, пальцы слушаются с трудом. Все ли хорошо? Крепус ушел работать? Стоит ли поговорить с ним сразу или дать начать самому?       Выйдя из спальни, Варка замирает у перил балкона, глядя вниз. В центре зала, освещенный розовым утренним светом, стоит Крепус. Его спина прямая, как полагает при важных приёмах, и напряженная.       Варка рыцарь, он много раз сражался с чудовищами, забирался в пасть к крио папоротнику, но именно сейчас его ноги отказались двигаться.       Все же, он спускается по лестнице.       В голове завихряется буря из вопросов. Что он сделал не так? Что будет дальше? Атмосфера полнится холодом северных ветров, Варка чувствует что-то новое в позе Крепуса: это не обида, к которой он привык за десять лет знакомства. Это что-то страшнее. А их поцелуи, его признания в любви кажутся теперь грязью двух выпивших идиотов.       — Креп… — голос Варки звучит хрипло, но он делает шаг вперед, протягивая руку.       Крепус не оборачивается. Даже не вздрагивает. Он поднимает руку и указывает на входную дверь.       Жест бьет сильнее, чем удар щитом митачурла в лицо. Никаких объяснений, никаких упреков, никаких «мы были пьяны». Его просто попросили исчезнуть.       Крепус глядит в пустоту перед собой, и Варка понимает, что испортил своей настойчивостью всё. Нужно было остановиться на минете. Нужно было молчать.       Но Варка рыцарь. Он делает еще один шаг. Пол под сапогами кажется зыбучим песком. Он хочет закричать, что всё, чурл возьми, не так плохо, что мир не рухнул, что Крепус — всё ещё мужчина и глава своей семьи.       — Креп, послушай… — Варка дрожит в отчаянной, почти детской попытке всё исправить. — Всё это нормально. Я… я клянусь, никто и никогда не узнает. Я предан тебе. Я люблю тебя, я люблю твоего сына…       Крепус разворачивается и в следующий миг бьёт кулаком по лицу так сильно, что челюсть немеет — Варка понятия не имел, откуда в нём столько: ненависти, отвращения, обиды.       — Убирайся! — крик бьет по ушам, отражаясь от высоких сводов зала. — Вон из моего дома!       Голос Крепуса, обычно такой выверенный, срывается на хрип. В этот момент сверху, со стороны балкона, раздается заспанный голос Дилюка:       — Пап? Почему ты ругаешься на дядю Варку?       Лицо Крепуса искажается такой мукой, будто ему в грудь вогнали раскаленный меч.       — Немедленно вернись в свою комнату, Дилюк! — приказывает он, даже не подняв головы.       Детские ноги стучат по коридору, удаляются, за ними закрывается дверь. Лишь тогда Крепус переводит взгляд на Варку.       — А ты, — говорит теперь тихо, почти шепотом, вгоняя каждое слово, как иглу — в сердце. — Больше не смей называть себя частью нашей семьи. Не смей подходить к моему сыну.       Он делает шаг вперед, и Варка отступает.       — Я никогда не пожелаю ничего подобного своему сыну, — Крепус чеканит слова, полные отвращения. — Я выращу его рыцарем. Настоящим. А не таким как ты.       Варка открывает рот, чтобы что-то ответить, но понимает, что его слова обернут против. И он уходит. Снимает с вешалки плащ и вытаскивается под дождь. Капли хлопают по спине, словно старый друг, но утешить уже не могут.       Он возвращается домой и пьет. Нет никакой семьи с двумя отцами. И никогда не было.       Годы оставляли на Варке шрамы, а в волосах — седину. Многое изменилось. Смерть Крепуса, предательство Эроха, бесконечные походы, из которых Варка возвращается всё более пьянствующим, зато веселым.       Сейчас он стоит у надгробия, возле которого всегда лежат свежие цветы, ставит бокал вина возле мрамора, и говорит. Говорит долго, но с выражением, словно Крепус всё еще слышит его и, быть может, даже съязвит в ответ.       — Я честно пытался вернуть его в Орден, мой старый друг, — вздыхает Варка, потирая натруженное плечо. — Но знаешь, мне кажется, он счастлив и без моих советов. Упрямый, как и ты. Но я не сдаюсь и всё равно напоминаю, что мы его ждем. И Кэйа с ним. С ними обоими всё хорошо, а если я вру, пусть хиличурл на меня свалится, ха-ха-ха!       После кладбища он решает вернуться в штаб. Солнце клонится к закату, заливая город тем самым золотом, которое Варка помнил еще по вечерам на виноградниках. У лестницы он замирает.       Там, в тени штаба, Дилюк передает Кэйе пакет с обедом. Они стоят близко. В их взглядах, в том, как Кэйа едва заметно касается плеча Дилюка, а тот улыбается, сверкает нечто такое, в чем Крепус побоялся себе признаться.       Дилюк замечает магистра первым. Его лицо тут же меняется: исчезла улыбка, плечи расправились, взгляд стал серьезным. Он снова «господин Рагнвиндр», весь в отца.       Варка смотрит на них и по-доброму завидует.       «Да, мой старый друг. Они оказались гораздо мудрее нас.»       Варка разворачивается в другую сторону. На губах — усмешка. В груди — легкость. Если быть уж совсем честным, Дилюк и Кэйа стали его главной победой, которую он когда-либо одерживал. Но Крепусу он об этом не расскажет.