За горизонтами смеха

      Знаете, есть истории, которые начинаются как анекдот, а заканчиваются — ну, скажем так — не тем, чем вы ожидали. Эта — одна из таких.       Представьте бесконечный зал. Только стен там нет. Вместо них — осколки миров, которые Аха разнёс в щепки, просто чтобы посмотреть, как они рассыплются. Каждый кадр подсвечен багровым и золотом, будто кто-то полил всё это кровью и шампанским. А сверху — смех. Он идёт отовсюду и ниоткуда, такой густой, что его можно было бы резать ножом — если бы у вас хватило наглости.       У Акивили она есть.       Он входит без страха. Не потому, что дурак — просто ему случалось ходить по местам и пострашнее. Плащ из звёздной карты трепыхается за плечами, лицо спокойное, даже скучающее. Единственная стабильная точка в этой какофонии. Как если бы вы попали в эпилептический припадок, а ваша чашка кофе всё равно стояла бы ровно.       Аха материализуется сзади. Конечно. Не мог удержаться от драматического эффекта.       Руки. Много рук. Они касаются плеч, шеи, скользят по воротнику — но не хватают, не фиксируют. Пока что это просто игра. Дразнилка. Кошка с мышкой, только кошка — это божественная комедия в чистом виде, а мышка когда-то проложила дорогу через пульсар.       — Твой поезд стал вдвое легче, — мурлычет Аха прямо в ухо. Голос переливается, как испорченная пластинка. — А ты даже не рассердился? Скучно, Акивили. Скучно!       Первопроходец не оборачивается. Но улыбается — чуть заметно, уголком рта.       — Поезд — это железо. Железо можно починить. А вот твои шутки, Аха... они становятся предсказуемыми.       На секунду смех замирает. В этой тишине — вся вселенная, сжатая до размера булавочной головки.       Акивили не ведётся на провокацию — он вообще на неё не покупается, как старый проводник, который перестал вздрагивать от каждого грохота колёс. Но в какой-то момент он просто... берёт одну из рук Ахи. Спокойно, без рывка. Кладёт свою ладонь поверх чужой и сжимает.       И Аха замирает.       Вы бы видели это. Эон, который может перекраивать реальность по капризу, превращается в статую, потому что кто-то посмел прикоснуться первым. Физический контакт для таких, как они — это почти святотатство. Или наоборот. Слишком интимно, слишком... по-человечески.       — Чего ты добиваешься? — голос Акивили тихий, без угрозы. Просто вопрос. Как если бы он спрашивал, который час.       Аха пытается засмеяться, но выходит натужно. И тут же, будто прорвав дамбу, из него летит:       — Ты ушёл. Ты просто взял и ушёл прокладывать свои рельсы туда, где меня нет. Мимо Радости. Мимо моих театров. Мимо... —Пауза. Трещина на маске-лице становится глубже, из неё сочится золото. — Мимо меня, Акивили. Неужели непонятно?       Ого. Вот это поворот, да? Я и сам не ожидал, если честно. Оказывается, иногда чтобы разнести половину Звездного Экспресса, не нужна ненависть. Иногда хватает простого: «Посмотри на меня, ну пожалуйста».       Акивили молчит секунду. Две. Потом тихо так, почти невесомо:       —Ты хочешь, чтобы я остался?       И вот тут Аха срывается. По-настоящему. Его смех — тот самый, которым он славится — превращается в какофонию злости и чего-то ещё, чему у меня нет названия. Может, обиды? Может, желания, которое он сам не умеет распознать, потому что привык всё превращать в шутку?       —Остался? — голос ломается, как стекло под каблуком. — Остался?! Ты издеваешься? Я... я тебя...       Он атакует. Не насмерть — нет, это было бы слишком просто. Он хочет подчинить. Прижать к чёртовой зеркальной стене, чтобы символы Радости засветились под спиной Акивили и зафиксировали его, как бабочку булавкой.       И ему это удаётся. Почти.       Аха прижимает Акивили к зеркалу. Сзади — кадры разрушенных миров, спереди — разъярённый бог Радости. И, кажется, Первопроходцу некуда деваться. Его руки зафиксированы, ноги тоже. Даже звёздная пыль в его венах, кажется, замедлила бег.       Но Акивили... он не борется.       Понимаете, в этом весь фокус. Он не дёргается, не пытается вырваться. Вместо этого — расслабляется. Прямо в захвате. Как тот, кто решил: «А знаешь, я сейчас не буду тратить силы на сопротивление. Я лучше посмотрю, что будет дальше».       И медленно, специально медленно, чтобы Аха успел зафиксировать каждый миллиметр этого жеста, проводит ладонью по одной из рук Эона. От запястья до локтя. Легко, почти невесомо.       Ласка.       Не защита. Не уловка. Самая настоящая, непривычная для Эонов ласка.       Аха пропускает удар. В прямом смысле — его рисунок игры ломается, как карточный домик под порывом ветра. Руки замирают. Смех обрывается.       Этого мгновения Акивили достаточно.       Он не перехватывает инициативу грубо — нет, это было бы неинтересно. Он просто задаёт вопрос, глядя прямо в треснувшую маску:       —Ты хотел реакции. Получишь её. Но по моим правилам. В конце пути ты ответишь — стоила ли шутка финала?       В голосе нет угрозы. Там — обещание. А это, поверьте, гораздо страшнее.       Я не буду врать: то, что произошло дальше, трудно описать, не скатываясь в пошлость. И в то же время невозможно промолчать, потому что именно здесь эта история перестаёт быть просто дракой двух бессмертных придурков и становится чем-то... человеческим. Насколько это вообще применимо к Эонам.       Акивили, всё ещё прижатый к зеркалу, тянет Аху за ворот его дурацкого шутовского костюма на себя. Сталкивает лбы. А потом — прикусывает край маски. Языком до боли, до искр, до того, что во вселенной, которую они населяют, взрывается короткая сверхновая.       И это — не поцелуй. Это — объявление войны. На других условиях.       Аха реагирует так, как умеет — агрессией. Он перехватывает инициативу, и одежда исчезает, потому что ну какая одежда, когда речь идёт о доминировании? Его руки — все эти множественные, непослушные конечности — фиксируют запястья, талию, бёдра Акивили. Пальцы оставляют золотые синяки на коже, которая на самом деле — просто сгусток звёздной пыли, принявший человеческую форму.       Но вот что интересно. Пока тела сплетаются в жёстком, почти карающем ритме, их Пути — эти огромные, концептуальные сущности — тоже пересекаются. Освоение прокладывает рельсы сквозь первозданный хаос Радости. А Радости вплавляет смех в каждый проложенный световой год.       Они трахаются — простите за прямоту — но одновременно строят дороги и разрушают их. Создают и смеются над созданным.       Аха входит резко, без подготовки. Почему он должен быть нежным? Нежность — это для смертных. Для тех, кто боится сломать. Акивили же — Первопроходец. Он прокладывал пути через чёрные дыры, в конце концов.       Но Акивили стонет. Непроизвольно, глубоко, из самой сути. И в этом стоне — нет мольбы. Только наслаждение. Глухое, низкое, почти звериное. И это бесит Аху до скрежета.       Потому что он хотел сломать. А получается — подарить удовольствие. Разве это справедливо?       В отместку Аха замедляется. Растягивает каждое движение, превращая ритм в пытку. Наклоняется к уху Акивили и шепчет — перечисляет названия миров, которые сгорели дотла, пока Первопроходец бродил по своим рельсам. Каждое название — как пощёчина. «А это ты помнишь? А это? А это тоже твоя неосторожность, дорогой».       Но Акивили в ответ... сжимается. Вокруг него. Вокруг всего, что Аха в него вложил. Резко, сильно, так, что Радость на долю секунды выбивает из ритма.       И выдаёт первый настоящий стон. Не карнавальный, не наигранный. Живой.       Вот оно. Момент, когда бог-шут перестаёт шутить.       Кульминация наступает не тогда, когда тела содрогаются в финальном спазме. А когда Аха кончает — и чувствует, как Акивили вбирает в себя саму суть Радости. Фильтрует её через свою философию, переваривает, трансформирует. Принимает смех не как насмешку над собой, а как спутника.       Оргазм Ахи разрывает карманную вселенную на куски.       Их обоих выбрасывает в межмировую пустоту. Там нет звука. Нет времени. Только парящие тела, разорванные нити бывшего зала и абсолютная, первозданная тишина.       Акивили, всё ещё сжимающий Аху в себе, ловит губами каплю влаги с виска. Пот? Слезу? В такой темноте не разобрать.       И произносит: — Добро пожаловать на борт.       Они парят в пустоте неизвестно сколько. Потому что в пустоте нет «сколько». Есть только двое — один одет, другой — впервые без масок. Без лишних рук, без шутовского костюма, без треснувшей от ярости улыбки. Просто гуманоидная сущность с выцветшими смешинками в глазах, которая смотрит, как Акивили застёгивает плащ.       На звёздной карте за его спиной — новые маршруты. Там, куда Акивили никогда не ступал.       —Ты уходишь? — голос ломается. Натужно пытается превратить вопрос в шутку и не может. Не выходит. В абсолютной тишине даже лучший комик теряет дар речи. — После... после этого?       Акивили оборачивается. В его руке — билет. Тот самый, какими он награждает Первопроходцев. Только этот пустой. Ни станции отправления, ни пункта назначения.       —Когда захочешь узнать, что за горизонтом, — разорви его. Я приду. А пока...— Он улыбается. Тепло, почти нежно. — Мир не исследован до конца, мой дорогой шут.       Аха протягивает руку — принять. Сжать. Удержать. Не отпускать.       Но Акивили делает шаг назад. Прямо в собственную звезду, которая вспыхивает у него за спиной. На секунду карманная вселенная освещается — и гаснет.       В руке у Ахи остаётся только билет.       Новый ценный артефакт. И самое изящное проклятие, которое когда-либо на него накладывали. Потому что теперь, в тишине, которую не заполнить даже самым громким смехом, у него есть выбор. Остаться в своей Радости, где всё — шутка, представление, карнавал. Или разорвать билет и пойти за горизонт, туда, где его никто не ждёт, но куда кто-то обещал вернуться.       Знаете, я не знаю, что он выберет. Да и не мне судить. Но почему-то кажется, что однажды в конце пути — далеко-далеко, там, где заканчиваются даже Серебряные Рельсы — кто-то услышит смех. Не карнавальный. Не агрессивный. Просто... настоящий.       И поймёт: шутка удалась.