Местный Бэнкси и угроза его анонимности

      В голове гудит. Такое ощущение, что она сейчас взорвётся и разлетится на мелкие кусочки без возможности восстановления, но Полина, пересиливая себя, открывает глаза. Пару секунд она видит лишь размытые очертания знакомой мебели в густом, почти болезненном ноябрьском сумраке. Потом картинка становится чётче. Около письменного стола лежит старый рюкзак. В нём уже давно не было учебников, только баллоны с краской и деньги на очередное «лекарство». Сам письменный стол давно стал похож на свалку, каких на окраине Питера было множество, на нём лежало всё: от пустых банок из-под энергетиков и грязной посуды до кусков металлолома, которые показались ей интересными и подходящими для будущих «проектов». Кажется, где-то под грудой этого барахла погребены и учебники, которые она вообще не открывала.       На самом деле Зябликова даже не помнит, когда в последний раз появлялась в школе. Наверное, в начале или середине октября, после очередного скандала с сестрой, которая, как обычно, лезет не в своё дело. На каждом из уроков ей высказывали что-то по поводу несделанной домашки, прогулов, внешнего вида, пугали ПДН и прочими шарашкиными канторами. Одним словом, скука и банальщина. Всем и так было ясно, что ни одна из этих угроз не станет реальностью. Все слишком устали от этого, но ничего не делали. Всем было лень, а, может, и вовсе наплевать на неё. Хотя… Нет, не всем. Тогда, насколько ей помнится, с ней всё же пытался заговорить кто-то из одноклассников. По правде сказать, ей было глубоко всё равно на все эти разговоры. Просто шум. Обычный белый шум, как дождь, как голоса в голове, сливающиеся в невнятный хор после новой таблетки. Она уже давно привыкла не обращать внимание на это.       Но сегодня в школу она точно не собиралась. В планах на день было только поискать новые места для своих творений.       Под эти мысли она села на кровати. Тело было ватным после десятичасовой отключки. Любое движение давалось с трудом. Она даже не помнила, как дошла до дома и оказалась в постели, но, может, это и к лучшему.       Полина встала на ноги и достала из кучи одежды относительно чистые джинсы и кофту. Одевшись, она взяла рюкзак и зашла на кухню, чтобы попить воды. На столешнице стояла остывшая тарелка, накрытая блюдцем. Так происходило каждый день. Рядом лежал клочок тетрадного листа с угловатыми буквами, гласившими: «Не забудь поесть и будь осторожнее. Виолетта.» На это девушка лишь закатила глаза: «Опять она лезет. Мне не нужны эти подачки.» После этого содержимое тарелки одним движением руки отправилось покорять помойное ведро. Было ли это грубо? Да. Было ли это неоправданно? Нет. Как минимум, с её точки зрения. Её просто вымораживало то, как сестра пыталась вести себя так, будто ничего не произошло. Её бесило, что она так легко забыла о прошлом, что старалась жить как раньше. Она даже пыталась загладить свою вину. От этого складывалось ощущение, что она вообще не понимала, что «как раньше» уже никогда не будет. Это злило. До мелкой дрожи в руках. До рвоты. На каком-то особом уровне, на таком, на котором не могло ничего больше. Ей было совершенно плевать, насколько старалась её старшая сестра, это совсем не имело значения. Все эти жесты, попытки вернуться к нормальной жизни, всё это было глупо и бессмысленно.       Зябликова мотнула головой и поставила тарелку в раковину. Она налила немного воды из остывшего чайника в кружку и, залпом осушив её, вышла в коридор. Там она накинула куртку и, наспех зашнуровав ботинки, вышла из квартиры. Дверь за её спиной глухо хлопнула. Она делала так сотни раз до этого. В первые разы было страшно, а теперь… Теперь было спокойно, даже в какой-то степени рутинно. Подъезд встретил тишиной. Бело-зелёные стены, полумрак, слабый запах кошачьей мочи и чужих сигарет. Она сунула ключ в замок, провернула его два раза и зашагала вниз по ступенькам. Шаги у неё были лёгкие и быстрые, в них чувствовалось что-то кошачье. Её спуск по лестнице сопровождало тихое бряканье в рюкзаке и стук толстой подошвы старых берцев по бетону. Вскоре девушка оказалась на улице. Даже не посмотрев в сторону лавочки, на которой в такое время обычно заседали местные пенсионерки, она двинулась по привычному маршруту. В глубь района, к какому-нибудь заброшенному заводу. Какого-то конкретного места на уме пока не было. Она легко выудила из кармана телефон и разблокировала его. В тишине ей идти совершенно не хотелось. Пальцы сами собой открыли нужное приложение и плейлист, а затем вынули из кармана проводные наушники. И, конечно, по закону подлости, они оказались спутаны в неведанные узлы. – Сука… - раздражённо выдохнула Полина, начиная распутывать провода. Спустя пару минут этого нудного занятия она наконец вставила наушники в уши и подключила их к телефону, позволяя себе ненадолго отключиться от реальности.       Когда она подошла к заброшенному цеху одного из заводов на окраине района, в наушниках звучала песня IC3PEAK. Что-то из недавнего альбома, «Грустная сука», кажется. Уголки её сухих губ невольно растянулись в призрачном подобии улыбки. Всё это было для неё довольно иронично. Фыркнув себе под нос, она приблизилась к сетчатому забору, ограждавшему здание. Попасть за него было довольно легко: во многих местах сетка была порезана такими же проходимцами, как и она. Ловко пригнувшись и сделав осторожный шаг, она оказалась за забором. Дело за малым. Осталось только обойти здание и найти подходящую стену. Это было нетрудно, так как цех был не слишком-то и большим. Её шаги отдавались тихим шелестом жухлой травы, покрытой инеем. Внимательно рассматривая гладкий серый бетон, она с лёгкостью выбрала стену. Это была глухая стена, выходящая на какие-то ржавые гаражи. Увидеть здесь что-то яркое в тошнотворном осеннем сумраке будет довольно неожиданно. Это определённо сделает работу заметнее. Зябликова скинула рюкзак на землю и достала из внутреннего кармана рюкзака маленький пакетик. В нём лежало три розоватые таблетки. Недельный запас. Она вынула одну из них и, разломив пластинку напополам, отправила одну половину в рот. Вторая половинка вернулась в пакет, который вскоре оказался на своём месте. Так происходило уже не раз. Эффект всегда был одинаковым. Нужно было только немного подождать. Она взяла один из баллонов и встряхнула его. Металлический шарик внутри резко застучал. Этот звук отпугнул ворону, всё это время сидевшую на заборе, и та с громким криком улетела прочь. В ушах поверх музыки раздался звонкий, немного насмешливый голос «Вот и правильно. Незачем тебе лишние свидетели. Хотя откуда им вообще взяться, если все, кто находится рядом с тобой рано или поздно уходят от тебя, бросают? Ты же настолько жалкая, что тебя даже терпеть невозможно!» На это она лишь раздражённо буркнула – Заткнись, я тебя не спрашивала… –       Ответа не последовало. Она сняла крышку с баллончика и нажала на колпачок. На стене появилось чёрное пятно, которое вскоре переросло в набор линий. Всё это ещё казалось плоским, неживым, но это было временно. Она вывела три чёрных силуэта, состоявших из резких и чётких линий. Всё вокруг виделось ей твёрдым, колючим и холодным, как и ветер, задувавший под куртку. Полина поёжилась, но не остановилась. Постепенно ей становилось теплее, легче. Одни движения были ловкими и стремительными, другие – отчего-то неуклюжими и нерасторопными. Линии уже не кололись, а мягко расплывались по стене. Цвета тоже изменились. Теперь они стали полнее, точнее, будто она наконец сняла солнцезащитные очки и посмотрела на мир без всяких фильтров. Шипение баллона перестало раздражать, оно превратилось в тихую ненавязчивую мелодию, прекрасно дополняющую музыку в наушниках.       За четыре часа серый бетон превратился в шедевр. На груде металлолома восседала чёрная ворона, наблюдающая за тем, как жирная белая крыса перегрызает кабель, ведущий к поросшему мхом компьютеру. Художница довольно потёрла руки и отошла на пару шагов дальше. Цвета на стене будто жили своей жизнью и выходили за её пределы, намереваясь то ли ласково облизать, то ли обжечь свою создательницу. Даже в густом сумраке, почти переходящем в ночную тьму, все фигуры и образы были такими же яркими и чёткими, какими бы они могли быть днём. Ей нравился результат. Оставалось только подписаться под своей работой. Она вынула из кармана куртки розовый маркер и подошла к стене вплотную. На чёрном корпусе компьютера появился ярко-розовый след, в котором угадывались четыре латинские буквы. Почерк был резким, угловатым, даже острым. Последнее подходит сюда гораздо точнее.       Псевдоним был коротким, колким и ироничным. Jinx. Она выбрала его сама. Ещё в 13. Это произошло на уроке английского языка. Учительница нудно бормотала что-то про неправильные глаголы и предлоги, в классе было душно и скучно. До такой степени, что она в сотый раз придумывала себе подпись на паспорт. Полина хотела выделиться. Сначала хотелось чего-то пафосного, яркого, но потом её взгляд упал на страницу учебника, а точнее на слово под сноской: jinx – проклятие, сглаз. Это слово подходило идеально, отражая всю её суть, ведь всё, к чему она прикасалась рано или поздно ломалось. Так говорила Виолетта после того случая, а она бы врать не стала. Подпись родилась сама собой, но к десятому октября она умудрилась забыть об этом, поэтому в паспортной графе «подпись», вместо неё красовалась самая обычная угловатая «З» с завитушкой. Вспомнилась эта подпись лишь в 15 перед ржавой стенкой гаража со своим первым граффити. С тех пор она всегда подписывалась так.       Она усмехнулась, вспомнив, как страшно ей было после первого раза. Тогда ей ещё неделю казалось, что за ней вот-вот придут люди в синем, но этого, конечно же, не произошло. Теперь ей было не страшно. Совсем не страшно. Осталось только веселье, дикая эйфория, которая уже скоро выветрится, сменится апатией и невозможностью уснуть. Но сейчас это было не про неё. Сейчас ей хотелось бегать, прыгать, сделать хоть что-нибудь с заполнявшей её энергией. Сейчас она была Джинкс, а она никогда не думала о последствиях. Она жила моментом и не думала ни на секунду вперёд. Ей было нечего терять. Она снова отошла от стены, но на этот раз уже начала собирать баллоны в рюкзак. За то время, что она работала, на улице ощутимо похолодало. Ветер отнюдь не делал эту ночь теплее. Было самое время возвращаться домой. Старшая сестра и Владимир уже давно спят, так что никто не будет читать ей лекции и не заметит расширенных зрачков, так ярко выдающих её состояние. Девушка застегнула молнию на рюкзаке и двинулась в сторону дома, проходя мимо рядов ржавых гаражей и однотипных панелек с тёмными окнами. Вскоре в поле зрения показалась родная девятиэтажка. Вынув наушники из ушей, она выудила из кармана куртки ключи и открыла подъездную дверь. Войдя в подъезд, она быстро поднялась на пятый этаж и стала открывать дверь. Это у неё получилось почти бесшумно. За год такой жизни младшая Зябликова уже научилась тихо возвращаться домой. Этому особенно поспособствовал скандал, случившийся прошлым летом. В ту ночь она слишком громко щёлкнула замком и хлопнула дверью, разбудив Виолетту. Тогда сестра выдала ей неплохую по продолжительности тираду о том, что она «вообще-то беспокоится». Тогда Полина мысленно фыркнула: «Если бы ты правда беспокоилась, ты бы уже стояла в коридоре.» После этого случая она ещё неделю не говорила с сестрой.        Это воспоминание резко контрастировало с тем, как встретил её коридор сейчас. Он встретил её густой темнотой и ночной тишиной. Всё было спокойно. Она быстро сняла куртку и, разувшись, направилась на кухню. Там она, не включая свет, осушила три кружки воды и посмотрела на подоконник, где стояла микроволновка. Её дисплей показывал 2:37. Спать художнице совсем не хотелось, но и перспектива быть замеченной её не особо привлекала, поэтому она отправилась в свою комнату. Матрас беззвучно прогнулся под её весом. Она легла в кровать, даже не переодевшись. Её взгляд упёрся в потолок. От недавней эйфории не осталось и следа. Всё вокруг потускнело. Звуки снова стали бить по ушам. Даже собственное дыхание теперь казалось ей до неприличия громким, как и тикание часов из зала. Храп Владимира из другого конца квартиры вовсе не улучшал её состояние. Именно тогда вернулся этот голос, звонкий и пронзительный, словно смех гиены. «Соскучилась? Да ладно, можешь не отвечать, я же знаю, что соскучилась. У тебя же нет никого, кроме меня. Ты ведь это прекрасно знаешь. Владимир и Виолетта терпят тебя только из чувства долга и вины. Просто признай, ты слишком ничтожна, чтобы кто-то любил тебя.» – Заткнись, просто заткнись. – прошипела девушка, уткнувшись лицом в подушку. «А что? Правда глаза режет? Так кто ж тебе это, кроме меня, скажет? Ты ведь правда ничтожество. Твои граффити уже не те. Раньше ты хоть что-то стоила, а теперь? Ты ведь уже даже рисовать без дозы не можешь. Ты скатилась, просто признай это.» – Замолчи, замолчи. – она зажмурилась и перевернулась на спину. «Нет уж, так дело не пойдёт. Я тут помочь тебе пытаюсь, а ты меня даже выслушать не хочешь». – Я тебя не спрашивала. – прорычала она, зажав уши руками. Это, конечно, не помогло, ведь голос звучал не в комнате, а прямо в черепной коробке. «Это не поможет, ты же знаешь. Ты ведь не можешь быть настолько тупой». Она выдохнула через нос и перевернулась на живот. «Ты такая смешная, такая ничтожная, такая глупая. Вот что бы ты без меня делала?» – голос никак не унимался. – «Что бы с тобой стало, если бы меня не было?» – Завались. – Полина снова зажмурилась. Это ничего не изменило. Голос всё так же смеялся, постепенно превращаясь в поток ничем не связанных между собой фраз, эхом отдававшихся в беспокойном сознании. «Ты ничтожество. Бездарность. Бесполезная. Идиотка. Без меня ты никто. Признай это, не будь дурой.» – лаял он, совершенно не собираясь замолкать в ближайшее время.       Уснуть получилось лишь спустя три часа. Как только она закрыла глаза, под веками начали возникать образы. Красные лужи, белые осколки и пустой перрон. Всё это смешалось, образовав что-то слишком реальное и пугающее. Из этого места никогда не было выхода. Тут никогда нельзя было встретить никого, кроме размытых силуэтов, удаляющихся в неизвестном направлении. По колоннам здесь постоянно стекало что-то красное, в воздухе пахло сырой землёй и чем-то металлическим, а мраморная плитка платформы была усыпана битым фарфором. Но в этот раз что-то изменилось. Силуэт был ближе обычного, и на нём была красная ветровка, сильно выделявшаяся в сумраке вокзала. Обычно все фигуры молча уходили вдаль, но, прежде чем сорваться с места, он закричал – Догоняй! – Голос у него был детский и звонкий. Он напомнил ей одного человека из её прошлого, о котором она предпочла бы забыть. Вопреки всем желаниям остаться на месте, Зябликова побежала за ним, постоянно спотыкаясь и падая. Как бы она ни пыталась догнать его, он всё же скрылся из вида. Туман, поднимавшийся от края перрона, с легкостью поглотил мальчишку, оставив её в полнейшем одиночестве. Как и всегда.