Кофта

      Фортуна показала Роме кукиш, очень издевательски и уверенно. Просто парень проснулся уже через часа полтора, ещё и почти выспавшийся.       Еле протерев глаза, в которые будто со всей улицы песка сгрузили, он упёрся в бликующий циферблат и обрадовался, что всё же повесил часы на стену. Иначе разбил бы. А ещё это было единственное, чему он в целом мог радоваться.       Кулак гулко приземлился на одеяльно-покрывальный ком, и мышцы внизу живота отозвались в ту же секунду вспышкой боли. Вот же суки, что за скорость реакции…       Кисть бессильно свисла с постели, помахивая по́лу устало, но приветливо. Как ветряной колокольчик на крыльце, только немой.       Рома бесцельно шевелил расслабленными пальцами, представляя, что их обдувает сейчас свеженький ветер. Это было бы чертовски кстати – в едва приоткрытую форточку воздуха почти не залетало.       Прикинув прогнозы, Пятифанов подрасчитал, что уже к утру почти не сможет встать с постели, раз уж поспать ему не удастся. Нужно бы сейчас обеспечить себе все доступные удобства.       Едва хулиган отлепил голову от подушки, как виски прострелило болью, в затылке закололо мурашками, а макушку будто приплюснуло сверху. Слишком много ощущений за раз вышло, поэтому тело заорало: “Капитан, или вы сейчас тормозите посудину, или я дам команду свистать всех наверх и вызову рвоту”. Ну, Роме оно было не надо, так что ещё минут десять он просидел на краю кровати, будто покачиваясь на волнах.       Боль не рассеялась, но тошнота схлынула отливом, так что Рома решил использовать это время с КПД в сто десять процентов. Опершись ладонями в колени и покрякивая дедом, парень выпрямился во весь рост и на чуть ватных ногах направился к окну.       Поддел нижний шпингалет левой створки, верхний, выдохнул подготовительно и чуть приподнял раму, лишь бы та не скрипела при попытке сдвинуть. Ну, она всё равно вскрикнула, как от боли или удивления, но хотя бы не прям громко и истерично – неплохо, Рома учёл себе это, как ещё одну маленькую победу. Первой было сесть на кровати, второй – встать. Третья, четвёртая и дальше были на каждый из шагов, так что вот это грандиозное достижение уже осталось без порядкового номера.       Ночной воздух был почти холодным, но всё таким же слащаво-нежным – весна, как она есть. Двуличная, переменчивая, а всё равно радующая. Пятифанов почти улыбнулся, опираясь на пыльный подоконник. Затёршаяся, облетаяющая с деревянного каркаса белая краска впивалась в острые локти, но парень не реагировал. Да зачем вообще циклиться на этом неудобстве, когда с грудной клетки будто амбарный замок сорвали – она расправилась, переполненная молчаливой, девственной свежестью. От переизбытка кислородом ось под черепушкой опять накренилась, а с ней чуть повело вбок и всё тело.       Хмыкнув, Рома решил поставить финальную точку в сеансе вяло-ветреных ванн. Присев на корточки, а после – совсем опустившись на колени, потому что и ослабевшие мышцы, и чувство равновесия пьяно-течно шалили, хулиган нашарил под шкафом сигаретную нычку. Резервная пачка уходила медленно, потому что баловаться никотином вот так внаглую, под носом у родаков, парень не был приучен, но сейчас на улицу он бы не вышел даже под угрозой расправы.       Пальцы чуть дрожали, и спичка в них показалась совершенно чуждой, как если бы Рома прикуривал впервые в жизни. Он так долго без цели елозил серной головкой по шероховатой стороне коробка, что на губах успел плотно осесть дурной привкус влажной бумаги. Но первый же затяг оправдал любое неудобство и отмёл последние сомнения.       Горьковатый, удушливый дым заполнил лёгкие, и хулиган вдохнул до упора, почти до боли вперемешку с кашлем, но сдержался. Замер каждой мышцей, чувствуя себя не более, чем сосудом для этого пахучего, почти осязаемого, облака. Интересно, конечно, насколько сигаретная “отдушка” маскировала его природный запах в обычные дни. В течку уж вряд ли бы сработало, но как прикрытие на пару минут - пойдёт. А вот окружающие запахи перекрывало почти наглухо. Ну, почти все.       Вот к запаху Антона после отмены препаратов Рома так и не привык окончательно. Бяха-то ладно, его присутствие под боком чуть ли не каждый день с самого раннего детства дало крутой эффект – даже когда до гона у него оставались считанные дни, Пятифанов мог не заметить. Забавно, конечно, сработало. Бяша буйством в этом состоянии не отличался, но всё равно дома сидел, в отличие от некоторых.       На кой чёрт Петров даже в дни гона пороги школы обивал - для хулигана величайшая загадка человечества. Серёга сказал, что Петров “выёбывается”, Гена – что он так “тёлок склеить пытается”, ну а сам Рома списал всё на излюбленную, необъяснимую “припизду”. Сам Антон отмахивался, что ему лично побоку, особых перемен он не чувствует, кроме того, что есть хочется люто и на месте сложно усидеть, вечно чёт делать надо, а так - нормуль. Если б не эти оговорки, хулиган бы друга в монахи какие-нибудь записал, потому что чисто внешне никаких изменений реально не было заметно. Кроме запаха вот.       Рома старался в эти дни сводить телесный контакт с другом к минимуму, потому что приобнял разок, забывшись – как в куст ягодный упал, ободрав бока по пути. Фирменная крыжовниковая кислинка становилась мягко-колючей, как шипучка, и язык вязало до невозможности пару слов сложить. А ещё Пятифанова будто чуть придавливало к земле приступом внезапно окатывающей слабости, будто в секунду падало давление. Или сахар. Ну, за этих двоих Рома не шарил, но вот самоуважение он потом с пола соскребал долго и упорно.       Течка хулигана была будто одной сплошной аномалией. Вот не хотелось ему одежду с себя сдирать в приступе здесь и сейчас иметь всё, что движется. О детях или семье потенциальной тоже как-то не грезилось. Может, его внутренний омега был чем-то типа псины, потому что максимальный разврат, который он подкидывал в непосредственной близости Антона – разложиться кверху пузом, чтоб почесали. Образно или нет – Рома вообще боялся думать. Но вот жаловаться Тохе, ныть и канючить внимания хотелось страшно. Пятифанов над ним подтрунивал, тыкал ручкой под рёбра, а сам боялся даже вдохнуть глубже необходимого, потому что надо вот оно Петрову – смотреть на плывущего в тупой улыбке товарища, ещё и румяного, как молодой порося? Точно нет.       Рома почти докурил, когда показалось, что сквозняк, описав круг почёта по углам комнаты, вернулся к окну, захватив по пути нечто настолько знакомое, что будь ветряной гуляка реальным человеком, хулиган бы затушил бычок ему прям промеж глаз.       Блядская кофта. Она ж в ящике, у пола. Так почему этот запах крыжовника было так отчётливо слышно? На секунду всего, но ведь было.       Настолько отчётливо, что Рома почти прикрыл расслабившиеся веки, как убаюканный. Или чуть захмелевший. Даже поверилось, что это он просто так спать захотел. Зря, блять, радовался.       Рука аж взметнулась вверх, вперёд головы решив выместить возмущение на грязном стекле, но Рома это дело тормознул. А накрепко сжатый кулак и резкое движение сделали своё.       Опять больно. Не только внизу живота. Оттуда резь скатилась вниз, по внутренней стороне бёдер, почти до колен. Вверх, как влажным утренним туманом, прошлось тянущее, скручивающее ощущение. Пятифанов будто должен был родиться рогаликом, и вот, тело напоминало ему об упущенной возможности.       От этой вспышки организм дал мимолётный сбой. Цикл вдохов и выдохов застопорило, дым зацепился за лёгкое и тормознул поперёк горла. Роме страшно захотелось укашляться до упора, но он знал - живот просто разорвёт от подобного. И ещё по ногам от спазмов потечёт сильнее, а менять труханы каждый час он не хочет. Надо чуть потерпеть и переждать.       Неуверенно, мелко сглатывая горчащую табаком слюну, Рома сполз ниже, держась ладонью за подоконник. Медленно качая воздух носом, прислонился к еле тёплой чугунной батарее. Та почему-то была чуть липкая – парень поморщился, но лишь плотнее упёр лопатки в ребристо-металлический забор. Практически докуренная сигарета выскользнула из пальцев когда-то раньше. Или валялась где-то там, за затылком, или её сдуло за раму – Пятифанову было откровенно похуй. За напряжением всего тела нахлынула обречённая усталость, и кисти рук безвольно свисли с коленей.       Организм работал где-то близко к пределу возможностей. Ещё пара часов, и парень начнёт бредовать, как в гриппу. Нужно попытаться поспать, пока есть шанс. Днём-то ладно, мать может успокоить или хоть телеком с радио звуки глушатся, а вот ночью, когда слышно, как в другой комнате муха крыльями машет… Так себе перспективка. В гоне иногда тоже сознание мутится, но там-то в основном или веселье и смех бесконтрольный, или гнев. А Пятифанов теперь знал, что ноет. И не тихонько так, в подушку вжавшись, а рыдает, как сука. Когда думал об этом вот так, со стороны чутка, было даже радостно малясь, что память на это время отшибает – меньше поводов краснеть перед собой в зеркале. И перед соседями.       Решив в итоге сделать последнее усилие и промочить горло, в котором как будто кошки говно закопали, Рома рывком поднялся на выдохе. От такого манёвра скрипнула не только спина, но и колени. Рановато хулигану до пенсии, но его мнения тут никто не спрашивал.       Понурив башку бурлаком, тащащим на горбу весь смысл слова “пиздец”, хулиган поплёлся к двери. Дышал чуть сбито и шумно, пока мог – в сквозном, просторном зале, где спали на тахте родаки, придётся чуть ли не кровь в теле тормозить, лишь бы звуков лишних не издать.       Расфокусированный взгляд снова вцепился коготками в угол тумбы. В обтёршуюся, деревянную ручку ящика.       Рома так и замер на полушаге, ошалело пялясь вниз. С той стороны будто шло тепло. Живое, настоящее, как призрак, только добрый. Его можно было бы подозвать свистом, словно щенка, или просто пальцем поманить - ляжет в руку и притрётся.       Мурашки с плеч собрались в затылке. Тот давно уже начал нагреваться, но теперь в него будто невидимая рука с размаху припечатала свеженький горчичник. Горячо почти до ожога. Влага чуть ли не до середины лопаток выступила. И чешется, блять, просто невозможно. Сквозняк от окна еле коснулся кожи в этом месте, а уже стало невыносимо мерзко. Хотелось прикрыть шею, спрятать, защитить. Спереди трахея, чуть сбоку - сонная артерия, но Рома думал, если б ему дали выбор, он всё равно накрыл бы ладонью именно затылок.       Он никому не позволит. Пятифанов никогда не боялся быть укушенным насильно, потому что ещё до того, как узнал о подобной опции, научился драться. Это ж вообще дурость - дать другому пацану укусить себя в течку, когда какие-то там железы упахиваются, будто пятилетку сдать не успевают. И этих вот работяг хрясь зубами - и лопаются, кровят, рвутся. Там ещё какая-то хуйня была со слюной у альф, типа в ней тоже феромон был, но Роме это знание до лампочки. Он просто не дастся, а значит, в ритуальные таинства посвящаться нет смысла.       В целом это делалось, чтоб феромоном сильно не фонило. Типа раз пару себе нашёл, то функция пахучего маячка тебе без надобности, но вот сам факт… Это ж клеймо. Это такой же шрам, как когда скот прижигали. Или преступникам чёта прям на лице припечатывали. Пусть пиздят, что это для безопасности и удобства омег в первую очередь, но Рома ж не еблан – сам понимает. Плюсы есть, но из минусов… Как бы сказать-то… Становление чужой нахуй собственностью? Альфе-то насрать, а омега всё, практически навечно привязанный. И он никого не хочет, и его никто больше не хочет. А Альфе поебать – чисто клыки чужой шеей протёр. Может бросить, когда вздумается. И ведь хватает таких блядунов. Будь Рома альфой, никогда б подобной хуйнёй не страдал. Кусать вообще только после свадьбы надо. Ну, или это в нём бабкино воспитание говорило.       Теперь же всё, пизда, картина маслом – Пятифанов пялился на тумбу и хотел надеть эту кофту. Не потому что холодно - духота всё еще была страшная. А потому что вот промелькнула в голове тупая мысль, типа если именно кофтой Антона затылок прикрыть, он точно будет в безопасности. И никто не достанет. А ещё кофта на ощупь показалась довольно мягкой - чесаться от неё ничего не должно. Она вообще старенькая, Петров из неё почти вырос. Свалялась чутка, истрепалась. Много же её Тоха носил…       Ага. Так. Блять…       Вот Рома знал. Знал же, что нельзя рядом с собой её оставлять. На виду – не на виду, какая ваще разница, если хулиган может теперь с закрытыми глазами эту кофту ебучую найти. Ничего плохого он подумать так-то не успел, но стоило чему-то внутри предвкушающе встрепенуться, как Пятифанов пресёк подобные выкидоны мысленным хуком с правой.       Срочно воды выпить. И с собой про запас целый графин взять. А ещё мать пирожки с яблоком делала сутра – надо подхарчиться, пока желудок способен работать.       И не думать. Не думать, нахуй, ни о чём.

***

      В игру вступила фига на второй руке матушки-природы, и Рома понадеялся, что их не больше двух в целом.       Вдоволь напившись из чайника, чуть не закусив это всё дело хрустящей белой накипью с донышка, хулиган хотел было приняться за пирожки, но не вышло. Вернулась злоебучая тошнота, сквозь которую смогла пробраться только половинка мамкиного фирменного угощения. Сплюнул бы на пол от досады, да не варик – сам мыть будешь.       Парочку румяных яблочных братьев Пятифанов решил всё-таки взять с собой, на всякий случай. Завернул в полотенце, зажал кулёк между пальцами, а ладонями обхватил литровую банку с отстоявшийся кипячёной водой.       Путь обратно вышел дольше и будто шумнее – Роме чудилось, что на километр вокруг слышно, как в его пустом желудке бултыхается чуть ли не цистерна живительной влаги. В итоге порог комнаты парень переступил, еле стоя на ногах, лыбясь до неправильного радостно, а аплодисментами ему служило тихое похрапывание батька за стенкой. Абсолютная победа.       Только вот оставлять еду на столе как-то неправильно. Налетит ещё чушь какая, тараканы подхаваются, а может, у них под полом вообще мышь залётная живёт – надо пирожки сныкать до надобности. А все ништяки первой необходимости: монеты, ножик, трофейные кассеты и жвачку – он хранил в первом ящике тумбочки под столом.       Мысленно насвистывая торжественный военный марш, Пятифанов дошатался до рабочего стола, сгрудил добычу во временное хранилище и решил чутка посидеть на стуле – один хуй на кровати ему ещё сто часов куковать.       Обвёл взглядом банку со всё ещё не успокоившейся, идущей мелкими волнами, водой, обклееный всякой вкладышной ерундой шкаф, исцарапанный отвёрткой край стола и свою ногу, упирающуюся краем стопы в тумбу. Прям вот в нижний ящик.       Рома пялился на то место, где голая кожа соприкасалась с дешёвой фанерой покрытия, и всё не мог понять – а чего нога не горит, не нагревается? Вот с полчаса назад казалось, что там чуть ли не место силы и обогреватель, а теперь… Слишком обычно. Голова не поплыла, хулиган не умер, дядя Бог по затылку посохом не дал.       А потом Пятифанова накрыло странно-горькое опасение – вдруг кофты там просто-напросто нет? Вдруг её нашли и забрали за те полтора часа, на которые парень отрубился, а всё остальное: запах, тепло – он накрутил себе?       Стало не просто страшно, что поймут как-то неправильно – это потом за разговором под чай на здоровую голову можно раскидать, но сейчас… Уголки губ поползли вниз слишком уж явно. Лёгкость из груди вылетела пушечным ядром. Вот прям в открытое окно.       Пропала его, Ромы, собственность. Не так важно, что её хозяин – Антон. Пока кофта хранилась в этой комнате, она была под наблюдением хулигана. И вот так просто проебать настолько важную вещь? Да отсосите, Рома не позволит забирать то, что для него имеет хоть какую-то ценность. Все нервы эта штучка моднявая вытрепала. Без боя парень её теперь хуй отдаст.       Эт ведь кофта Антона… Из-за одного этого факта её хотелось и запульнуть в ближайшую мусорку, и к груди прижать, защищая до последнего, если гардеробные мародёры заявятся. Не потому что пахнет как-то. Не потому что с какого-то лешего появилась в комнате Ромы прям перед течкой. Не потому что её присутствие на секунду позволило поверить, что этой ночью он сможет спать спокойно… Нет. Просто эта вещь принадлежит роминому другу. Даже если бы это был обгрызенный карандаш, Пятифанов бы с кулаками на грабителя вышел… Да мало ли – вдруг именно этот карандаш у Петрова любимый. Творческие натуры они ж с прибабахом… Ага, именно.       Чуть пошевелив стопой, будто хотел постучаться в импровизированное “кофтово пристанище”, хулиган настороженно замер. А потом сам с себя гыгыкнул. Все эти поползушки до окна и по полям-тропинкам были всего-то у Ромы в голове. С чего бы куску ткани реально оживать и отвечать-то? А если он насвистывать мелодию будет, она рукав подымет, как змея дрессированная, и подтанцовывать начнёт?       Плечи как-то потяжелели, и Пятифанов приложился к прохладной поверхности стола разгорячённым лбом. А потом подбородком. Одной щекой. Второй. Тормознул на секунду. И опять бумкнулся лбом, хихикая как можно тише, потому что не мог понять: это сейчас он стол своим лицом перекрестил, или всё же стол его благословил на всю хуйню в мире? Мда уж, здравые мысли понемногу заканчивались. Щас о Боге, потом о судьбе, а дальше чё – бате кости пересчитывать?       Тряхнув головой, будто пытался просушить её после помывки секунд эдак за десять, Рома снова посмотрел на свою ногу. А та вообще всей длиной стопы уже жалась к тумбе. Пиздец, вот это своеволие, в отставку бы её, да отделить не получится.       Хулиган прислушался к ощущениям. И зря будто бы – пока его черепушка была занята театром имени Петровой Кофты Антоновны, боль забыла, что так-то тоже заступила на пост. Теперь она расшаркивалась за проёб закаменевшими мышцами живота. Нехорошо, но привычно - будет пока грудью дышать, легонько так, сосредоточенно.       В комнате и так было еле светло одними лишь стараниями Луны, а теперь Пятифанов и вовсе закрыл глаза, пытаясь сконцентрироваться на ритме невнятного сипения, которым пока был вынужден заменить нормальное дыхание.       Вдох. Ай-сука-блять-прессак-умер. Выдох. Давай-гондон-расслабься-уже.       Вдох. Пиздец-а-это-не-там-аппендицит-обычно-колет. Выдох. Может-я-внатуре-помираю.       Вдох. О-чуть-полегчало-вроде. Выдох. Ну-ебана-рот-той-ягоды.       Стоило только Роме обрадоваться, что он силой воли и секретной техникой дыхания себе живот в норму привёл, ан нет, это кофточке спасибо. Её запах и правда стал будто слабее, но всё же был.       Стоп… Слабее? А с чего бы? Помирает молодая? Что-то в ящике запах впитало? Реально переложили её в другое место?       Или это всё-таки голова Ромы шалила? Эдакий обманный манёвр. Прикол года - даже вещь Антона не нужна была рядом, чтоб его запах вспомнить. Но вот чисто логически – нахуя?       Уронив голову обратно на стол, хулиган поелозил по пыльной поверхности щекой. Эх, подзабросил он учёбу. Та и нестрашно - наверстает, чай, не последний день на земле живёт.       Разминая кончиками пальцев боковины и переднюю часть растёкшихся по стулу бёдер, лишь бы от кровооттока не схватило судорогой и тут, Пятифанов неосознанно вернулся к прошлому вопросу.       Шлейф воображаемого крыжовника раскрывал перед глазами скатерть-самобранку из приятных воспоминаний. Самоуверенная моська в перекошенных очка в самый первый день Петрова в классе. Перемена перед уроком геометрии, когда они подрались гигантскими линейками для черчения на доске. Размалёванное под кошачью морду лицо Бяши и недовольный Антон, которому Рома обещал на щеке звёздочку, а нарисовал хуй. Малюсенькая школьная библиотека, в которой Петров всегда сначала здоровался с её хранительницей, тёть Риммой, за руку и лишь потом залипал у одной полки на полчаса. Идеально-расстеленное колючее покрывало на кровати Антона, разворошить которое бессмысленной вознёй было уже делом чести.       И везде весело. Везде прям хорошо до приторного привкуса на языке. И спокойно, как в гробу. Только лучше… Гораздо.       Глаза как-то подозрительно защипало, и Пятифанов проморгался, что было сил. Парень будто сам себя погрузил в транс, и уплыл настолько далеко, что не заметил подступающей волны-убийцы прямо за спиной. Ещё немного, и Рома отъедет в соседнее село Бессознанкино, прямой электричкой маршрута “в пизду-нахуй”. Скоро его любимое “помутнение сознания” встанет к штурвалу и, в обход любой логики, направит корабль носом точно в сторону грозных штормовых туч. Сука, заберите у неё лицензию морехода…       Потирая ребром стопы уголок тумбы, Пятифанов будто хотел попросить незадачливого шерстяного заключённого установить какой-нибудь ментальный контакт с настоящим владельцем. Тоха, наверняка, десятнадцатый сон видел и был бы максимально не рад побудке ради всякой ерунды, но… Рома бы хотел спросить что-нибудь тупое. Как дела? Что Оля сегодня нарисовала? Вкусно поужинал? А что снилось до того, как разбудил? А ты бы обиделся, если бы я надел твою одежду без спросу? А если бы спросил, в курсе ли ты про всякую венчальную бабкину хуйню? А если бы спросил, почему так реагирую на твой запах? А если бы сказал, что страшно, противно и просто невыносимо каждые пару месяцев переживать одну и ту же поеботу, которая становится всё хуже?       Если бы только Антон ответил хоть что-то… Он бы сказал, что всё будет хорошо. И Рома бы поверил. Вот тут без вопросов. Просто поверил бы.       Колени подозрительно громко грохнули о дощатый пол.       Это не значит ничего особенного.       Холодные, еле двигающиеся пальцы вцепились в округлую, затёртую в ноль, ручку ящика.       Рома ведь не думал ни о чём плохом.       Сверкнула в свете Луны собачка на молнии.       Роме просто нужно это, чтобы не полететь крышей.       Ворсистая, мягкая ткань легла в ладонь, как родная.       Это всего на один раз, потому что не повезло же - именно ночью начало крыть.       Плечи согрело плотным, пушистым теплом.       Рома просто не вывезет один. Не в этот раз.       Плотный, подогнутый ворот притёрся к холке, заставив рой мурашек жужжать по всему телу.       Так лучше. Так всё будет хорошо.