Кофта

      Пятничного вечернего похода в баню Рома ждал с особым нетерпением. То было чем-то типа Рубикона в его шпионско-кофтовой секретной миссии.       Контрольная помывка после течки у парня не занимала много времени, потому что в последние разы борщить с паром он не рисковал, но в этот, ооо… Пришлось изобразить бодрость, в два раза превысив стандартный показатель, лишь бы мать не возникала. Роме просто нужно было время и гарант, что спустя минут пятнадцать хлипкую щеколду, повешенную на входной двери чисто для виду, не снесут к едрене Фене. Но Пятифанов всё равно закрылся, так, на всякий.       Правда, до этого в комнате завтыкал, думая, как бы оформить всё тихо и без привлечения лишнего внимания. Кофту он в итоге завернул в полотенце, и попытался прошмыгнуть мимо матери, не поднимая головы. Когда женщина стопанула его на полпути и протянула банку холодной питьевой воды, чтоб сознанка раньше времени от жара не поплыла, хулигана чуть посреди кухни удар не хватил. С горем пополам выдавив благодарность губами, дрожащими хуже холодца на новогоднем блюдечке, парень поспешил за дверь.       Накинул у крыльца шлёпки на пару размеров больше, прошаркал в обход дома до небольшого строения с низеньким потолком в самом углу участка и только в предбаннике смог выдохнуть - половина дела была сделана.       С грохотом вытащив из-под лавки два таза, Рома кинул в первый кофту. На фоне холодных металлических стенок вещица казалась даже мягче прежнего, такая… Беззащитная? Присев на корточки и поправив перевесившийся через край рукав, парень поднял второй таз и занёс в парилку. Тело в ту же секунду пробрал приятный жар от добротной растопки. Впитав кожей первую порцию тепла, Пятифанов зачерпнул из стоявшей у самого входа бочки холодной воды и плеснул на дно. Постоял, почесал макушку и всё-таки принёс сюда же второй таз, проделав с ним то же самое.       Потом вернулся в предбанник, чтобы скинуть одежду и вдруг зацепился взглядом за мешки из колючей плетёнки, в которых они после сбора урожая хранили картошку. Пока что они были сложены в аккуратные белые квадратики и подоткнуты за старый пуф, накрытый клеёнкой. Прикинув, что после стирки кофту надо куда-то деть, Рома рассудил, что будет неплохой, пусть и чутка рискованной идеей расстелить один из мешков под кроватью, разложить на нём мокрую одежду, чтоб сохла, а край завесить покрывалом, чтоб со входа не палилось.       Поражаясь своей бошковитости, хулиган даже повеселел и начал насвистывать что-то невнятно-ободряющее. Захватил мыльницу, снял с крючка любимую жёсткую мочалку и снова шагнул за порог парилки, плотно прикрыв за собой дверь.       Даже поддавать на камни не надо было - под потолком собралось столько жара, что даже дышалось сладко-трудно, ноздри горели, а озябшие, вымокшие в весенней росе стопы быстро прогрелись.       Рома рассудил, что сначала надо бы заняться делом, а потому опустился на скамью, подтянув таз поближе к себе. Разбухшая шерсть потемнела, всосав в себя почти всю воду. От ведь верблюд, ну ладно, Пятифанову ещё пару черпаков не жалко.       Долив воды так, чтобы вся вещь погрузилась в неё, хулиган подхватил мыльницу и всковырнул с неё налипший обмылок хозяйственного. Нагнулся над тарой и чуть тормознул. Над поверхностью, как пар над горячим крепким чаем, чуть стелился этот странный запах, в котором уже трудно угадывалось, чего всё-таки больше - берёзы или крыжовника. Один хуй - зелень с подсластителем. Но не химозным, как у тархуна какого-нибудь, а мягенькая такая… Как у… Может, варенья земляничного? Или малинового, которое лужей по свежеиспечённому блину расплывается.       Мда, пятидневная вынужденная голодовка давала свои плоды - Рома хотел сожрать вообще всё, что попадалось на глаза. И то, что от подобного аромата у него выделилась слюна, предпочёл списать на всё тот же требовательный желудок. Но всего на мгновение подумалось, что это, считай, единственный и неповторимый такой экспонат. Да реально, хуй когда ещё в этой жизни их с Тохой запахи будут замешаны в один коктейль. И в целом, сейчас, когда не хотелось от любого раздражителя нос зажимать, это не казалось чем-то настолько очевидным или резким. Ну да, непривычно, но не смертельно. Башкой если долго думать - противно, а без этого нормуль, девчата бы все карманные выложили, чтоб им туалетная водичка серии “лесная братская полянка” перепала.       Продолжая накидывать всё более абсурдные названия для этого “дуэта Запашных”, Пятифанов методично натирал ворот и запястные резинки кофты, решив, что вот в этих местах особенно важно берёзовый душок вытравить, а в остальном мыльная вода сама сделает за него всю работу. Была, конечно, идея, прям всю ткань таким макаром пройтись, но мокрая кофта оказалась на удивление тяжёлой, а ещё большой. Лишнего часа времени у парня вообще-то нет.       Отерев взмокший от работы и жара лоб, Рома сполоснул кисти в чистой воде и разложился на верхнем ярусе, протянув стопы к печи. Решил не париться от греха подальше, чисто косточки прогреть. Закинул руки за голову и с кайфом выдохнул, чувствуя, как из тела с потом выходит лишняя грязь и гадкие мысли. Всё как раньше.       А потом неосознанно огладил большим пальцем загривок с чуть уменьшившимися в размерах шишечками желёз, чувствуя, как облегчённо бумкнуло в ответ истрёпанное за эту недельку сердце. Может, не ебать себе голову хоть иногда - не так уж и плохо?

***

      В понедельник Рома нервничал во время утренних сборов хуже любой первоклашки. Не пришлось даже дожидаться, пока мать разбудит - он сам подскочил на разворошённой постели в шесть утра, весь следующий час потратив на прокручивание киноплёнки “план-капкан” примерно в десятый, юбилейный раз.       Спалось в выходные вообще не ахти - лопатки прям жёг запрятанный под покрывальным навесом шерстяной секретик. Ещё и мать чуть было не развела в воскресенье бурную деятельность с генеральной уборкой, но хулиган сбивчиво промямлил чёт невнятное про самостоятельность, чтоб она не суетила тут, уставший он, и вообще, перетрудилась же, пока пельмени лепила, пусть отдыхает.       В общем, Рома, репетировавший сценарий разговора с пацанами и, в частности, с Тохой, напружинился и одновременно с тем отлетел в мозговые лабиринты так далеко, что робкий стук по дверному косяку чуть не заставил его в сердцах блякнуть на мать. Эта милейшая женщина, пришедшая будить сына-прогульщика не виновата в том, что у него внутри происходил день сурка, который всё никак не желал развернуться в линейный сюжет с сахарным концом.       Не, ну сахарный конец в виде того, что Петров берёт ответственность на себя за все душераздирания брательника и кается в том, что спецом кофту оставил, а потом клянётся в вечной-бесконечной и предлагается жениться и кота заводить, Пятифанов считал сказочным. Сказочно идиотским, точнее. Он бы не согласился никогда, а Антон, зная это, не стал бы и предлагать. А значит и не стал бы весь банк нервных клеток ставить на этот заведомо проигрышный лот.       Короче, самый логичный для рядового зрителя итог лично для хулигана был, наоборот, самой безумной комбинацией тупорылых случайностей и недомолвок из когда-либо выпавших на игральных костях тех, кто там наверху ему судьбу продумывал. Рома отметал тот факт, что рождение омегой очень уж гладенько втискивалось в эту теорию, где у его вершителя и надзирателя прост рука нефартовая, но продолжал методично отфутболивать потенциальные любовные клятвы товарища самыми виртуозными матюками из имеющихся в арсенале.       Дойдя до словесного оборота «припиздошу туфлей и выверну вверх тормашками», парень осёкся. Предложения мужиться в пятнадцать любой бы встретил с недоверием, но чтоб вот так, напропалую гасить потенциального городского ухажёра… Рома совсем скис, поняв, что в случае объяснения в чувствах Тоха будет максимально тактично изъёбываться в выражениях, лишь бы друг ему затылок камнем не пробил. А он умеет, собака, за все сочинения «пять-четыре», если не пара пятёрок. Не зря книжки читает, засранец…       И чё вот Пятифанову, совсем хуйлом себя выставлять? Или без объяснений просто развернуться, уйти, заявить матери, что манатки собирает и к дяде в город – шабашить на всю жизнь? Лажа, не выгорит. Если Тохе прям надо будет, он не застремается прийти к мамке пиздеть и выспрашивать, чё там с одноклассником его. Типа все волнуются, классуха ссытся, что по криминальной дорожке пошёл и с проверками нагрянут, Бяша просто ноет, что человека лес съел, Полинин дед ворчит, что дрова колоть некому, а Петров… Ну так, мимо проходил, у него, может, сестра дуется, что Рома в путешествие уехал и открытки не шлёт.       Промаркировав каждую свою мысль штампом «залупа бредовая», Пятифанов угукнул матери, что уже бобр и свеж, натянул извечные неубиваемые треники и пошёл к умывальнику начищать клыки. Чтоб Антону горло перегрызть или чтоб реально пример с лесного брата взять и пойти сгрызть нахуй все берёзы в радиусе ста километров от дома. Они не виноваты, но Роме в эту минуту было наифиолетовейше, чё там им нравится. Он и так за всех в посёлке думал всю последнюю неделю. За соседей переживал, лишь бы его вой не слушали и похрапывали, не почёсываясь, за батю, которого отцом шлюхана могут записать, за мать, за Бяху, за Олю, за Полю за нашим и вашим блять. Даже за доктора-палочника из областной подумал, потому что вдруг его посреди ночи подымут с постели и заставят показания давать про хулигана, ушибившегося насмерть головой об парту от невыносимой тяжести дум. И за Тихонова, которому все эти бумажки заполнять. Рука устанет у него собирать по селу характеристику, какой парень был еблан на миллион. Уникальный случай, ошибка здравомыслия и эволюции, всеобщая нахуй мозоль, натоптыш на морально-здоровом обществе. Да виноват что ли Рома, если его мозговые завихры неправильно сложились и сейчас подкидывают ему идеи одна краше другой?       Краем сознания мазнув по отражению в зеркале, Пятифанов сплюнул последнюю порции мятной пены и с усердием растёр щёки холодной водой, а то видок если и не ужасал, то настораживал. Синяки из-под глаз доползли чуть ли не до щёк, а белки розовели так, будто он хмурым обдолбался под одеялком. Жалкое зрелище, уважение не внушающее, надо было подхарчиться, чтоб хоть бледнотой не светить.       На кухне мать уже наложила добрую порцию овсянки на воде, поставила рядом мёд и кружку почти неразбавленного чёрного чая с мелиссой. Волнительная тошнота схлестнулась в бою со зверским пост-течным голодом. Не будь Роман непредвзятым судьёй в этом поединке, сам обоим бы накостылял, потому что боятся только трусы, а омеги лохи и нечего им себя жалеть. Ещё и расспросы матери по поводу залежалого вида слушать было влом, но парень прикрылся придуманной за него фразой «дают-бери» и уселся за стол, слёту отправляя в рот полную ложку каши. Нехуй, затошнит если – проглотит обратно и чаем запьёт. Едой разбрасываться – мамкин труд не уважать.       – Ромуль, ты прям схуднул, ешь-ешь, силушки набирайся, - и подвинула к нему яблоко маленькое. – И в школу возьми, перекуси, не шатайся голодный.       Пятифанов кивнул слепо, концентрируясь на клейкой недосоленной массе под носом. Теплая температура и мёд сглаживали это вкусовое недоразумение. А ещё не хотелось мать поправлять и докладывать, что его тут один сердобольный городской тип почти полгода подкармливает. Стыдно почему-то. Вот Рома ж брякнет чего-нибудь криво, а мать подумает, что он чуть ли не милостыню в столовке просит или что угрозами себе лишнюю тарелку гречи выбивает. Не-не, обойдётся без потрясений.       За считанные минуты проглотив порцию и сгрудив тарелку и стакан в раковину, Пятифанов шмыгнул мимо зала, где батёк растрясывался и натягивал штаны, чтоб отбыть на остановку ждать служебный автобус. Видеть его лицо, особенно хмурое по утрам, не было желания. У хулигана и так боевого духа шиш да маленько, если ещё и этот будет исподлобья на него пялиться своим фирменным «родили-же-урода» взглядом, Рома вообще сдуется и никакой непринуждённости в поведении не будет и в помине. Угрюмно-посылательные флюиды максимум, а они к выведению друга-дезертира на чистую воду как-то не располагают. Ну хотя бы надо до перемены большой, а лучше – до конца дня дотянуть. Не с порога же обвинениями кидаться… Или стоит?       Вынюхивая самую свежую футболку из имеющихся в шкафу, Пятифанов прикинул, а чё будет, если реально ввалиться в класс с кофтой наперевес и выдать типа «мне подкинули, кто – не скажу, но пусть ему стыдно будет», и кинуть её в ведро, где у них тряпки для доски плавают? Такой вот он гордый, крутой и вообще не при делах – даже непонятно ведь будет, что он её надевал, шерсть быстро тухлой меловой водичкой пропахнет. На кой ляд стирал только – неясно.       А потом представились растерянно-огорчённые глаза Петрова где-то за плечами потирающей ладошки Смирновой и растерянно подвисшего Бяши. Как светлые брови взлетят вверх и прилипнут там, за шторкой отросшей чёлки. Как приоткроется и сразу закроется рот с тонкими бледными губами. Как он спрячет руки за спину, чтоб никто не видел дрожащие пальцы. И как в болотно-зелёных глазах родится и разрастётся за секунды огромное: «За что, Ром?»       Но Антон вслух не спросит. Не гордый – понятливый. По первой просьбе шаг назад сделает… И никогда не подойдёт обратно, даже если подозвать. Он из тех, кто пять раз переспросит, точно ли всё нормас, прежде чем успокоиться и дальше жить свою беззаботную жизнь. От него невозможно было скрывать паршивое настроение – если он не чувствует опасности, то своей добренькой улыбочкой и тихим голосом, всё повторяющим и повторяющим: «Хэй, ты чего? Плохо? Случилось что-то?» - выжмет тебя и твою совесть досуха, но получит-таки ответ. А потом найдёт нужные слова, чтоб стало легче… Крутой Тоха. Нельзя с ним вот так, без суда и следствия.       Натянув-таки почти-свежую и лишь-чутка-мятую одежду, Пятифанов навис над незаправленной кроватью и капитулятивно вздохнул. Всё-таки не варик кофту с собой тащить. Хулигановский рюкзак-дистрофик, вмещающий в себя в лучшие дни три учебника и столько же тетрадей, будет как-то незворово топорщиться, если туда вполне себе объёмную одёжу впихнуть. Шоб её, эту опухоль на его нервах…       Резанув под корень соблазн заявиться на порог класса с уликой наперевес, Пятифанов начал прикидывать, чё с ней сделать-то такого, чтоб не сгрызть себе все ногти, ссась, что мать её найдёт, не сдержав обещание отложить уборку на недельку-другу.       Парень сел на корточки возле кровати и прислушался. Отец всё ещё топтался в зале, маман отмывала посуду. Оба заняты, ну и отлично. Протянул руку, потянул мешок, служивший кофте сушильной подложкой, на себя и тут же тормознул. Шуршало, бляха, оглушительно. Мысленно пизданув кровать коленом, Рома сунув под неё и вторую руку, упёрся лбом в стальную боковину каркаса, шоб баланс не потерять и не наебнуться, и поднял пластиковый гамак да два края, переместил к себе по воздуху, а после чуть сдал назад гусиным шагом и сделал самую странную становую в своей жизни, разогнувшись. Хотелось уже выкинуть эту кофту ебучую в окно, но хулиган сдержался. На последних морально-волевых, но сдержался. Постоял-поссображал секунду, а потом засунул кофту обратно в ящик тумбы, а мешок аккуратно сложил в плотный прямоугольник величиной не больше ладони и запихал в рюкзак.       Закинув школьную сумку на плечо, парень спортивным шагом пролетел мимо зала, подставил на кухне матери щёку, чтоб получить традиционный лёгкий поцелуй на прощание и с почти-чистой совестью натянул кроссовки. А потом на полу-согнутых тихонько добрался до бани, заткнул пакет в первую попавшуюся щель и тем же путём, мимо смородиновых и малиновых кустов, добежал до калитки. И только прикрыв за спиной металлическую листовую дверь на чуть проржавелых петлях, расслабленно опустил плечи.       Пиздец, справился. Осталось только день в школе пережить.       – Хуя, а чего так рано, Романыч? – раздалось сонно-насмешливо сбоку. Приземлившуюся на плечо ладонь чуть было не выкрутили за спину говорящего в чётенький болевой, но Пятифанов вовремя сообразил, с кем имеет дело.       – Бях, ну ёп твою, чё пугаешь? – нахмурился хулиган, но увидев привычное чёрное гнездо нечёсанных волос прям перед носом, решил-таки ответить. – Батёк храпел, как трактор. Чё, не слышал?       Растянув губы в подначивающую ухмылку, Рома упросил себя разрядить обстановку шуткой и сунул руки в карманы. Всё нормально. Всё так же, как обычно.       Будаев же, живший через дом от своего друга, согласно закивал головой, за плечи утаскивая приятеля в сторону главной улицы, маячившей влажной галькой через два пролёта кособоких одноэтажных избушек.       – Ну так ясен пень, ты его полюбас феромоном даванул, вот он и не смог отоспаться на недельке. Мстит, пенсия, – и тряхнул Рому на ходу практически с гордостью.       Ну да, для Бяши он был чуть ли не эталонным альфой. Шмыгнув носом, чтоб скрыть перекосившееся в неприязни лицо, Пятифанов устало выдохнул и замолчал. Будаеву тоже не улыбалось точить лясы в полвосьмого утра, так что он затих, умиротворённо улыбаясь апрельскому смурному небу.       Так и доковыляв развалочкой почти в обнимку до коричневой кирпичной коробки с табличкой “МБОУ СОШ № 14” возле двери, хулиганы наконец отлипли друг от друга. Пятифанов толкнул стёртую металлическую ручку, едва не зашибив вылетевшего ему навстречу младшеклашку. Судя по ошалевшему взгляду, тот забыл то ли сменку, то ли какую-нить поделку дома. Хах, сопливый наивняк без царя в голове. Весело, наверное, жить, когда твоя главная забота - найти в лесу шишку побольше, чтоб самого крутого человечка из неё склеить.       Не сменив обувку, хулиганы протиснулись мимо решёток гардеробной клетки и потопали на второй этаж, к кабинету русского языка и литературы. Обычно половину первого урока на неделе классручка отводила на дела насущные или нотации для проштрафившихся, так что общая ранняя побудка была парням на руку - иначе десять минут из сорока пяти их дуэт распинали бы под общие зевки и скучающие взгляды. Вот Антону это не грозило - он почти никогда не опаздывал и наверняка уже сидел за своей партой, раскладывая письменно-рисовальные принадлежности.       Рома приготовился было недовольно желать другану доброго утра, только вот того не оказалось на месте. Будаев под боком удивлённо присвистнул.       – Это где Тоха потерялся?       Пятифанов же развалился на втором варианте их парты, скрипнув расшатанным стулом.       – Да поди разбери. Заболел, может. Или проспали - Ольку я тоже на первом не видел.       – Засада, – протянул Бяша, озадаченно скребя ногтями бровь.       Они так и просидели до начала урока, соревнуясь в армрестлинге. Хотя, пацаны больше кривлялись, пиная друг друга по ногам, чтоб отвлечь. Подобная возня нехило отвлекла Пятифанова, так что когда под грохот звонка в класс влетел запыханный, раскрасневшийся Антон, он больно резко повернул голову, отдав Бяше победу в решающем раунде почти без боя.       Следом за Петровым в класс вошла и Лиль Пална, плотно прикрыв дверь. Все встали. Рома как-то засмущался - теперь выглядело так, будто он стоя привествует не столько училку, сколько друга. Блять, ещё учебный день не начался, а он уже себя накрутил.       Антон же скинул рюкзак и бочком протиснулся мимо их парты к своему месту, шепнув Пятифанову куда-то в затылок тихое: “Привет”.       Сучий ты потрох, Тоха… Неужели всё всегда было так… Странно? Хулиган не знал, но, садясь на место, решил вести себя обычно, а с вещным вопросом разделаться после уроков.