Жальте, змеи!

Сил на то, чтобы пытаться увернуться или отбиться от кишащих в темноте гадов, давно перестало хватать. Только пихнёшь одного — как он тут же растворится в тени, а вместо него родится дюжина новых. Дёрнешься в сторону — найдёшь там ещё больше жал. Руки онемели, искусанные ноги потеряли всякую чувствительность. Змей куда как в избытке, но одной не хватает. Ехидна, подколодная гадина, взращённая на груди! Какое дело, что она защищала его от кулаков безмозглой городской ребятни: только он один берёг от того, чтобы зачахнуть среди грубости и серости, её драгоценную душу, нежнейшую розу, надёжно укрытую в футляре из литых мускулов, трепетную певчую птаху, спрятанную в клетку лат. Пусть его гниёт бесполезное мясо — он способен помочь мысленному взору подняться на любые высоты. Другим нужна его помощь, не коснись их его хвост, они ничего не поймут. Но сам-то он сызмальства умеет смотреть в корень. Хвост — только способ показать то, что он видит без всякого заморока, другим. Ведь чтобы показать, нужно сперва понять. Чтобы сотворить из грёз чужое блаженство, нужно сперва почувствовать, в чём оно должно состоять. Вот он всегда и чувствовал. И рад бы научить чувствовать и всех других — но прежде всех её. Безумный старик неведомо как наделил его этим даром воплощать незримое, может, упустил в него остатки ума, но много ли силы в палках и грязи? Ненастоящая плоть и себя-то едва могла держать на ногах, а от колдовства он чуть дух не испускал. Поэтому расходовать дар нужно было осторожно, ваять из лучшего мрамора. А она была мрамором лучшим из лучших. Не глиной, которую топчут ногами и которую нужно обжигать, не простым известняком, кое-как слежавшимся из ведомых неведомых морских тварей. В ней не могло бы и следов бессмысленных зверей, Исток благоволил так нагнести и закалить её ещё в материнской утробе, что на свет она вышла прочнее и краше некуда. Хвост Цвыря — резец, и долгом его было явить миру, что кроется в этой глыбе. Судьба помогла ему случайно появиться на свет с невиданным доселе инструментом, судьба помогла ему родиться в одно время с материалом, и это уже было чудесами и диковинами, потому что у самой судьбы материал и инструменты были из рук вон плохи. Земля гнилая и злобная, оставишь без присмотра — каких только чудищ не породит: как ученику колдуна и лекаря, Цвырю случалось краем уха слышать рассказы князя о снах из другого мира. Тот, кто в мире этом всего лишь выживал из ума, там и сам полнился ядом, и отравлял всё, к чему прикасался. Да и в этом брались же откуда-то твари, о которых рассказывал индюк Финист (сам он ничуть не лучше — петух, сам себя ощипавший и за сотни лет ни капли ума не наживший, других чудищ крошит, видать, от нечего делать). И вот из этой-то земли Истоку удалось породить и Цвыря. Видеть видел, слышать слышал, понимать понимал за семерых, а не то за сотню, но раз эта земля чудесный венец не способна питать и при этом не чахнуть, то на то, чтобы вложить в очередное своё отродье ум-разум, её только-только хватило. Так что ходил-ум разум с горбом, заикался и невиданный доселе инструмент держал дрожащими руками. И как тут успеть? Откуда достать сил, чтобы всё вынести, утерпеть и не поторопиться? Не иначе, мрамор из неё сотворило то же самое проклятое пламя, которому пришёлся на один зубок её отец и в котором чародеи, два дырявых сапога пара, сплели недостаточно всевластный венец. Пламя строптивое и слепое. Если земля без разбору извергала из себя всякие непотребства, то пламя без разбору совало в пасть что ни попадя. И пламя не покинуло глыбу — оно жило в ней. Это и слепому, и дураку, и слепому дураку видно, стоит только посмотреть, как горят её волосы в солнечный день, ей-ей, не коса поленицы — хвост огненного коня. Без этого пламени мрамор был бы мёртв и холоден, так что Цвырю было бы некому показывать умные совершенства. Но это же ненасытное и похотливое пламя лизало языками сущую дрянь. Только тут, во мгле, в совершенной немощи, с вывернутыми суставами и иссохшим языком, мысли Цвыря обретали совершенную форму. Он много видел с самого рождения — но не так чисто. Появились теперь перед ним змеица, он был не сумел посмотреть ей в глаза, но нашёл бы нужные слова. Подними, сказал бы он, помутившийся взор — даром я потом и кровью возводил его от земли? Как ясны твои очи — куда же они смотрят? Тот, кого — нет, то, что они лобзают — прах, который из-за чар кажется кушаньем на пиру. Гнилой кусок мяса, который кажется наливным яблоком — принюхайся, этот сладкий запах не свежий, а гнилостный, этот сок не из плода, а из трупа. Пиявица, которая кажется заблудившемуся молодцу озёрной девой. Красавица в башне, которой коснись — и она ослепит тебя чёрной слюной. С кем поведёшься, от того и наберёшься, а он себя лучше бы оскопил, чем отсёк немного, чем наделила его натура. Отказался от крыльев и весь извёлся, недалеко уехал на силе без ума и дешёвой красоте. Подумай, неразумная, вспомни — да, и я, окаянный дурак, во сне напялил на себя ещё более дешёвую красоту, но главное-то, орудие всеобщего счастья, хвост ведь оставил! Я в безумии сохранил вид своего дара. И я же не дал ему страдать зазря — дал ему наслаждаться его собственным даром в замороке. И какое гадкое слово — заморок! Грёзы — лучше, но и то неправильно. Не найти в видимом мере слов, чтобы воздать достойную хвалу миру сокровенному. То — свобода, которую я вырвал зубами для себя и всего честного (и нечестного равно!) люда. То — наслаждение, ради которого можно позволить истлеть настоящим якобы телам из плоти и крови и дать земле себе исчерпать до конца. Пусть она станет яловой — перестанет рождать чудовищ на мучение себе и другим. Пусть иссякнет наша жизненная сила — сон крепок, он растает без боли, а там уж нет ничего страшного в забвении, после того довелось отведать совершенства. После того, как я дал всем его отведать. Да толку от слов — Цвырь уже и разучился двигать языком и губами. Весь голос ушёл на крики, потом стоны, потом шипение, так что он тоже стал один из этих змей. Мысли о совершенстве, которое могло бы быть, перестали ранить, видать, и душа затекла так же, как тело. Сейчас они не приносят ни радости, ни боли. Ни один образ не даёт забыться, ни утешиться, ни расплакаться — а от слёз всё-таки печаль проходит легче и быстрее. Ясность из пытки стала радостью, а после просто чем-то, о чём Цвырь знал. И он представлял не то, что хотелось (потому что ничего уже не хотелось), а то, что было должно. Долго смотри в тёмное ничто — и оно вдруг замерцает. Игра глаз на руку, потому что так легче представить, что это солнце (что такое солнце?) играет на огненных волосах (какие же они точно были — в медь, в золото, в янтарь?), блестит в отважном взоре (какого же цвета её глаза?). Неблагодарная, жестокая, коралловый аспид, и уста с дёснами-то наверняка ядом напитаны (Цвырь даже не думал, что ещё дышит, пока грудь не спёрло от мысли о том, этот яд когда-то мог испить), не мышцы под нежной кожей бугрятся — свиваются кольца драконьего хвоста. Вон оно, как же сразу-то он не догадался! Мелкий Горыныч — первый слепок, проба пера. Не у Цвыря в руках был резец, а сам он был резцом, и не из мрамора ваялась статуя, а из мешка человечьей плоти вызволялся ненасытный огнедышащий зверь! Смирись, глиняный человечек, ты должен был подарить ей змеиную проницательность, бескрылый сокол — распалить страсть, поселить в её глазах ненасытность хищной птицы. И он ведь, дай только время, сгинет — ей под силу то, что не под силу врагам и времени. Верно, верно, не родит эта земля никого, кроме чудовищ. Может, и не бездумно родит, а упражняется, чтобы вышло наконец чудовище ни с чем не сравнимое. И уже не просто искры пляшут перед ослепшими глазами, а переливаются все цвета видимого и невидимого мира, на языке сладость, даже будто закостеневшие плечи расправляются. Может, и не удалось ему достичь того совершенства, о котором он мечтал. Но всё он потрудился над созданием иного Совершенства. И ради этого не страшно, если после мгновения счастья вернётся и притупившаяся боль. Жальте, змеи, Цвырь сам будет подставлять тело под ваши укусы, представляя, что даёт терзать себя её устам. Неситесь, мысли, быстрее, авось привидится ей во сне касание его хвоста, подскажет и наяву (шут с ним, хотят считать мясной мир явью, пусть их считают, раз уж и ей так угодно) вонзить в него жемчуг зубов: умение видеть и чувствовать у него в крови, так пусть уж, испив её, обретёт его и Марья.