1
4 мая 2026 г., 01:40
с жени надо писать картины.
романтичные, счастливые. в розовых, зефирных тонах. чтобы она там, счастливая, утопала в кринолине и розах, чтобы взгляд не отвести — или отвести, потому что слишком. слишком любящий взгляд был — у художника.
алина привыкла, что любящие взгляды на женю бросали многие. тысячи. миллионы.
не она, не она, наверно, она вообще слишком редко на женю смотрела влюбленно. глупо — смотрела, с азартом — смотрела, с ненавистью — все же, нет, но с отражающейся борьбой за место под солнцем — конечно.
любящий взгляд был заперт давно и нахуй. научиться смотреть на мир темным взглядом, взглядом победительницы, взглядом чемпионки, было легко. на женю, все же, труднее — но это тоже навык, а алина амбициозна и трудолюбива. научилась же как-то. научилась.
...или, может, писать бы с жени картины построже — в жени мягкое сочетается с гордым; у нее даже слабость и боль гордые — такая уж порода, такая натура. картины ее со вскинутым подбородком и взглядом, обещающим реванш, продавались бы, ох, как продавались бы. повесила ли бы алина такую у себя, как мотивацию, или заперла бы в темном подвале, в темном углу памяти, чтобы возвращаться в худшие дни и делать их еще хуже? кто знает. алина вот не.
ее рисуют — конечно, ее рисуют. любящим взглядом, восхищенным взглядом. может быть, кто-нибудь рисовал ее, даже не зная, кто она — просто случайный референс с пинтереста красивого профиля или ладного, сильного тела. без любви, без чувства к жене — алина не знает, как жить без чувства к жене; она бы посмотрела и может даже тоже ничего бы не почувствовала.
это как яд — яд ничегонечувствования к жене. или антидот? или яд для яда любви к ней. минус на минус, дающий еще больший минус.
типа если жить без любви то хуйня какая-то выйдет, нет?
алина меняет программы, отрезает волосы, покупает новые майки — чтоб женя смотрела, фыркала, называла это все пошлостью — не красотой, хотя хочется верить, что все же ей. завуалированно. тонко.
у жени не бывает программ, которые не были бы чистым искусством. этери дает ей много свободы — то есть больше, чем другим, — и женя, выплыв из-под ее крыла, расцветает.
алина помнит их "первый раз" — кажется, даже тогда над женей дамокловым мечом висела тутберидзе — прямая спина, выправка бойца, пришедшего взять свое. страх, что узнают — что узнает. табачно-алкогольный запах кортизола от первой запрещенки втайне от родителей.
алина ненавидит их "первый раз" и все, что с ним связано, но лелеет воспоминания об их юношеском смущении.
у жени в жизни "первых разов" много было. юдзуру. дима. ильдар. еще кто-то. наверно.
алина смотрит на разочарованную, уставшую женю, укутанную в белоснежную простыню; смотрит на ее равнодушные, пустые глаза, тупо уставленные в открытый на телефоне твиттер; смотрит на то, как она поводит плечом, на котором неприятно подсыхает пот, тем плечом, которое женя утром ушибла, разогнавшись на дорожке и упав под конец — тормозила корпусом; смотрит и думает — видел ли кто-то из жениных "первых разов" ее такой, а не идеальной, радостной и довольной.
женя, так-то, резкая. вспыльчивая. остро чувствующая. всегда, а не только после ссор и расставаний, просто сдерживает в себе — они обе много чего держат в себе — ради всеобщего блага.
алина двигается ближе к ней и долго целует в плечо — прижимается, щекоча выдохами из носа теплого воздуха, перенимает соль пота себе на губы, крадет естественный жар жени. кажется, оставляет что-то себе на память. одной только себе. больше никому. ни ханю, ни чигиреву, ни гайнутдинову. только ее ломтик июльского неба.
женя морщит нос — забавно, как всегда, по-ребячески, но со взрослым, тяжелым отвращением. алине кажется — сейчас с ее губ сорвется капризное "отстань", или уставшее "я не готова к второму раунду", или заебанное — "заебала, загитова."
на последнее хоть можно ответить предательски-точным "еще даже не начинала." как отвечать на иное — бог знает. может, не только он, но и другие — кто-то, кто с жени способен написать картину на миллиард баксов или сразу в лувр.
женя не пишет картины вообще. даже если бы писала — женю натурой и музой не взяла бы.
это уже что-то из клиники — отрицать очевидное-нереальное.
алина прикрывает глаза и отрывается от чужой кожи, не дождавшись заветного сигнала стоп, и понимает, что сама вымотана — выебана — и потому может только упасть назад, в белоснежные простыни, и сквозь темноту и бьющее в уши сердце думать — об отказе девушке своей мечты.
потому что мечты — они о золоте олимпиады, а не вот об этой вот хуйне.
с таких, как алина, не пишут картины. вот и остается — сторисы, селфаки, тиктоки под грустный пацанский рэп. программы, посвященные одной-единственной, боб вместо косичек после ее ухода не в первый и не последний раз, топики с открытыми руками, которые она зовет пошлостью — последним, что им осталось.
алина рисует ее в голове по памяти — удаляющимся пятном в подземном переходе и тлеющим у фильтра концом сигареты. лицо не вспомнит, имя, наверно, тоже — потому что помнить это означает признавать.
алина прячет это в дальний уголок памяти прямиком к любящему взгляду, а вслух все-таки предлагает второй раунд — если женя, конечно, не слишком перетрудилась на первом, зная, как та ненавидит признавать, что может уставать.
алина тоже ненавидит признавать, что может устать от жени — и когда в голове только мягкость ее бедер, темность ее взгляда и розовость ее щек, это сделать проще всего.
с жени надо писать картины; с женей не надо трахаться. их поцелуи — грязнейшая из рутин, и алина сжимает ее талию, наблюдая, как пустой взгляд наполняется горько-гордой болью.
от жени алине хочется не любви, а сожаления.
о любви она давно не просит.
