После его смерти

Прошло несколько дней. Лео перестал считать, сколько именно. Дни в трущобах были одинаковыми — серыми, грязными, медленными. Утром он просыпался от шума за тонкими стенами ночлежки, выходил на улицу и растворялся среди таких же людей, которым некуда было спешить. Иногда ему удавалось найти мелкую работу. Перетащить ящики у рынка. Разгрузить грузовик. Вымыть полы в забегаловке за тарелку горячей еды. Иногда приходилось воровать. Первое время руки сами тянулись держать осанку, смотреть людям в глаза слишком прямо, двигаться так, будто пространство принадлежит ему. Потом это прошло. Здесь такое замечали. И здесь за это могли ударить. Лео учился быть незаметным. По ночам болели рёбра. Иногда он просыпался от резкого звука и несколько секунд не понимал, где находится. Рука по привычке тянулась под подушку за оружием, которого больше не было. Тогда он снова закрывал глаза и лежал в темноте, слушая чужой кашель за стеной. Живой. Этого пока было достаточно. В тот вечер шёл дождь. Мелкий, холодный, превращающий улицы в грязную кашу. Лео сидел в дешёвой забегаловке недалеко от рынка. Перед ним стояла тарелка остывшего супа и кружка слишком крепкого кофе. За соседним столом громко разговаривали двое мужчин. — Говорят, от ресторана почти ничего не осталось. — А от самого Соланеса и подавно. Лео не поднял головы. — Туда ему и дорога, — хмыкнул первый. — Столько людей из-за него полегло. Второй пожал плечами. — Такие, как он, всегда плохо заканчивают. Лео медленно сделал глоток кофе. Горький. — Хотя район он держал нормально, — продолжил второй. — После таких обычно ещё хуже начинается. — Да плевать. Одним ублюдком меньше. Лео смотрел в мутное отражение окна. Удивительно. Он столько лет прожил человеком, которого боялись, уважали, ненавидели. Человеком, чьё имя что-то значило. А теперь от него остались только слухи. Дон Соланес. Опасный человек. Жестокий человек. Правильный человек. Но никто никогда не спрашивал, хотел ли он им быть. Память пришла резко. Ему было шестнадцать. В подвале пахло сыростью и сигаретным дымом. Лео тогда едва сдерживал дрожь в руках, хотя изо всех сил пытался этого не показать. Перед ним на коленях стоял мужчина. Из разбитой губы текла кровь. Лео помнил его. Тот иногда смеялся слишком громко за семейным столом. Приносил ему сладости, когда он был ребёнком. Теперь мужчина смотрел на него снизу вверх — не на сына дона, а на приговор. Отец стоял рядом спокойно, будто происходящее было обычным разговором. — Ты справишься, — сказал он тогда. Не вопрос. Утверждение. Лео помнил тяжесть пистолета в руке. Помнил, как шумела кровь в ушах. Помнил, что не хотел. Но ещё сильнее помнил другое: отказа не существовало. Если бы он опустил оружие — это ничего бы не изменило. Кто-нибудь другой всё равно нажал бы курок. Только после этого уже смотрели бы на самого Лео. Он выстрелил. Слишком резко. Руки дрожали ещё несколько часов. Ночью его вырвало в ванной. Отец сказал: — Первый раз всегда такой. Будто речь шла о чём-то, к чему можно привыкнуть. И самое страшное было в том, что он действительно привык. Лео моргнул и снова увидел перед собой грязное окно забегаловки. За соседним столом уже говорили о чём-то другом. Его смерть перестала быть интересной быстрее, чем он думал. Он медленно допил кофе и поднялся из-за стола. На улице всё ещё моросил дождь. Лео вышел под него, не прячась. Холодные капли оседали на лице и волосах. Где-то там, далеко от трущоб, продолжала жить семья Соланес. Люди делили власть. Заключали сделки. Отдавали приказы. Система работала дальше. Без него. И впервые Лео чувствовал не злость. Облегчение. Он не мог изменить того, кем был. Не мог вернуть людей, которых убил. Не мог прожить другую жизнь вместо своей. Но теперь хотя бы мог не продолжать её. Лео поднял воротник старой куртки и пошёл дальше по мокрой улице, медленно растворяясь среди вечерней толпы. Впереди всё ещё не было ничего. И впервые это “ничего” принадлежало только ему.