Профессор Тьмы

Я знаю его имя. На латыни, на древнегреческом. Каждый раз, когда произношу его, оно звучит, словно приговор, отражённый от стен зала старинного поместья. Такое имя стоит проговаривать с поклоном, с извиняющейся полуулыбкой или с кружевным чёрным платком, приложенным к губам. Потому что мой личный демон не копается в золе, от него не смердит зловонной серой. Отнюдь. Он пахнет дорогим табаком, пылью старинных фолиантов и лавандовым парфюмом, который въедается в каждую ниточку его тёмно-бордового фрака. И приходит он не в полночь, как положено существам с его аристократичной родословной. В самый обычный будний день в его утончённом стиле вдруг явиться, аккуратно повесить на вешалку цилиндр и усесться напротив, закинув ногу на ногу. Он никогда не кричит. Его оружие — светская беседа, доведённая до такого отточенного совершенства, что каждое слово начинает отдавать трупным ядом. — Взгляни, мой милый друг, — говорит он, изящным жестом обводя меня и всю мою комнату, вместе с книгами, фотографиями и музыкальными инструментами. — Как это ничтожно. Ты стоишь у ног воплощения адского пламени, но продолжаешь тлеть подобно угольку. После себя лишь пепел оставишь, тщетно надеяться. Мне не страшно. Он не заставляет меня убегать в ужасе. Он учит не желать. Это особая, утончённая пытка — кормить битым стеклом из осколков надежд и стремлений. Плебейские бесы обычно вырывают их с мясом, а он, словно реставратор, покрывает каждую мечту тонким слоем лака, так, что она остаётся видимой, но перестаёт быть живой. Я смотрю на стену и вижу лица друзей в рамках. Я мог бы им написать. Мог бы. Однако демон наклоняется к моему уху и с интонацией оксфордского профессора зачитывает лекцию о бессмысленности бытия. И я не спорю, ибо логика его безупречна. И вот что самое мучительное: эта боль, которую он дарит мне, — она не уникальна и не делает меня избранным. В том-то и заключается его подлинное, Дьявольское величие — Профессор умеет превращать агонию в банальность. Под утро я лежу, распятый на простыне, и понимаю, что это не крест и не святое мученичество. Миллионы таких же людей плачут, уставившись в потолок, и слушают такого же едкого аристократа во фраке и цилиндре. Тоска не выливается в гениальные стихи, не становится пророчеством и не разжигает мировых пожаров. Это даже не трагедия. Статистика. Демон щёлкает пальцами, и я вижу бесконечную череду глаз, отражающих трещины и люстру. Я — всего лишь одна сноска в его гигантском каталоге душ, а моё страдание никогда не станет исключительным. Ширпотреб преисподней — не более. — Вот видишь, — демон вновь шелестит страницами, читая старинную книгу. — Ты даже мучиться оригинально не способен. Твоё горе — плагиат, твоё отчаяние поношено, как сюртук, доставшийся тебе с плеча предыдущего смертника. Я пробовал себя жалеть. Вот только эта заносчивая фигура, нарочито прямо держащая спину, тут же приносит глобус, крутит его кончиком трости и показывает: вот здесь, вот здесь и здесь сейчас рыдают точно такими же слезами. Он не позволяет присвоить боль, потому что «Боль — старая монета, стёршаяся от рук тысяч таких же, как ты». Иногда он позволяет прикоснуться к лезвию или раскалённой сигарете, но всегда стоит рядом, брезгливо поджав губы. — Этого ты хотел? — спрашивает он, указывая на запястье. — Право, дорогой мой, как же вульгарно. Наносить такие царапины — моветон. Это и есть властительство зла, которое не возвеличивает жертву страданием, а унижает её обыденностью. Да и сам он не сидит на престоле из черепов. Он слишком занят — подшивает мою жизнь в одну папку с миллионом других бессмысленных дел. И, когда я открываю рот, чтобы закричать, он поднимает палец, призывая к тишине: «Тс-с. Твой крик — это цитата». Я знаю имя самого страшного демона. Но знать имя недостаточно, чтобы изгнать его. Жестокая шутка, однако… имя всё равно принадлежит легиону, в котором я рядовой. И когда каждый из нас сложит свою голову под ногами Профессора, он закатит глаза, бросит тела в братскую могилу и недовольно отряхнёт руки от грязной кладбищенской земли.