Гнилая душа

Пролог:

Иногда душа начинает гнить. Ты сначала это не замечаешь либо не хочешь показывать, но потом она изъедает тебя изнутри до смерти.

В деревне ходили легенды, что если у человека полностью сгниёт душа, он зарастёт розами изнутри. Говорили, скелеты таких людей были почти полностью покрыты цветами. Люди считали, что в этом замешано что-то сверхъестественное. Деревня каждый год клала по розе на специальный алтарь. Розы не спасали. Они были просто памятью. Но люди цепляются за ритуалы, когда боятся. В ту ночь никто не спал. Крики доносились из дома на окраине, где жил старый Кузнец. Он всегда был молчаливым, но добрым. А потом перестал выходить на улицу, перестал есть, перестал смотреть в глаза жене. Соседи говорили — сохнет. А когда жена открыла ставни, чтобы проветрить комнату, изнутри пахнуло не смертью. Пахнуло розами. Свежими, сладкими, живыми. Кузнеца нашли в постели. Его грудная клетка была разорвана изнутри — из рёбер проросли алые бутоны. Шипы оплели позвоночник. Глаза затянуло лепестками. Он улыбался. Маленький блондин стоял тогда в толпе и смотрел, как тело уносят, укрыв простыней. Ему было шесть лет. Он запомнил запах роз навсегда.

***

Хану шестнадцать лет, и, конечно, он считал, что это все сказки, и, конечно, в это не верил, ведь какой нормальный будет верить. Хан собирался в школу, но мама его остановила. — Хан, ты взял розу с собой? — Мам, не начинай снова, ты еще скажи, что вампиры существуют. — сказал Хан, но все-таки взял розу. — Конечно, существуют. Ты думаешь, это всё просто шутки? Вообще в деревне резко начал пропадать скот, а в соседней деревне точно так же было! Сначала скот, а потом и люди! — мама подошла к сыну. — Ты пойми, я волнуюсь за тебя. Хан лениво улыбнулся. — Ладно, я пошёл. Пока! Школа, уроки, обед, перемены. Всё как всегда. Но после занятий Хан идёт не домой, а к старой церкви — сегодня надо положить розу. Он делает это на автомате: заходит под мрачные своды, кладёт бутон к другим, таким же сухим, и уже хочет уходить, когда замечает странную компанию. Шесть парней. Или семь? Хан сбивается со счёта. Они не похожи на местных — слишком бледные, слишком тихие. У каждого в руке по розе, но они не кладут их на алтарь, а просто стоят, глядя на увядшие цветы с непривычной для молодых лиц тяжестью. Один из них, черноволосый и высокий, поворачивается первым. Смотрит на Хана так, будто тот сделал что-то неприличное. — Ты чего уставился? — голос холодный, даже не спрашивает — констатирует. — Нет, простите, я просто вас впервые вижу, вот и стало интересно, — ответил Хан, опустив глаза. Второй, брюнет с твёрдым взглядом, усмехается краем губ. — А ты розу не принёс? Не боишься за свою душу? — А что может произойти? Даже если легенда правдивая, чем поможет роза, если душа сгниёт? Брюнет качает головой. — Ты, видимо, до конца никогда не слышал легенду. Розы приносят в честь тех, чьи души сгнили. Как знак скорби от тех, кому уже ничем не помочь. — Всё это всё равно звучит как сказка, — Хан упрямо стоит на своём. Третий, черноволосый и злой, резко оборачивается. Он говорит тихо, почти в лицо Хану: — Знаешь, ты сейчас это говоришь, а если ты потеряешь смысл жизни? Если твоя душа начнёт зарастать розами? Для тебя это сейчас сказка, а потом ты ничего не сможешь сделать. Ничего. Парни начали все уходить, но один остановился. — Не бери близко к сердцу, он просто сам с собой ничего не может сделать. — То есть он уже пустой внутри? — Хан почувствовал холодок внутри. Парень лишь загадочно улыбнулся и ушёл, взяв блондина за руку.

***

Хан долго думал об этой ситуации, как только он одной ночью не стал свидетелем одного инцидента. Когда Хан шел домой, он увидел, как один из тех парней ворует кровь из скота соседки Хана. Хан стоял в шоке, он не знал, что ему делать. Бежать? Кричать? Вмешаться? Его вырубили. Проснулся Хан в какой-то комнате. Напротив него стояло три парня. — Ты следишь за нами?! — начал тот черноволосый парень, который в прошлый раз холодно разговаривал с ханом. — Ну ты чего, Минхо? Нельзя же так сразу с гостями. — Мне насрать Чан, зачем мы вообще его сюда забрали, — говорил черноволосый парень. Получается, его зовут Минхо. — Вот именно. Может, просто убьем его? — впервые заговорил еще один парень. — Сынмин, тебе уже за сотню, а ты ведёшь себя до сих пор как новообращённый. — сказал Бан Чан. — Конечно, у нас же и так запасы закончились. К Хану подошел Чан и улыбнулся: — Я Бан Чан, черноволосый, который грубый — Минхо, а третий Сынмин. Мы уже встречались у церкви, но ты, к сожалению, увидел, как Чанбин пьет кровь, поэтому нам пришлось тебя сюда притащить. — Кто вы... Вы меня убьёте? — сказал тихо Хан.   — Мы вампиры, и, возможно, не убьем тебя, — продолжил Чан.   — Но почему?.. Чан тяжело выдохнул: — Не задавай лишних вопросов, просто радуйся, что будешь жить. Хан не успел ответить — в комнату ворвался блондин. — Чан! Чонину плохо! Бан Чан сорвался с места и вместе с Сынмином ушли за блондином, но Минхо остался в комнате, разглядывая Хана. — Не льсти себе, то, что ты жив, это вопрос времени. Не знаю, для чего Феликс уговорил Чана оставить тебя в живых, но точно не потому, что ты ему понравился. — Минхо усмехнулся. — Тот блондин... Это кто? — Это как раз-таки Феликс. А что произошло, тебя касаться не должно, — сказал холодно Минхо и вышел из комнаты. Через некоторое время в комнату зашёл Феликс и еще один парень. Они снова держались за руки. — Я Феликс, а это Чонин. Ты ведь Хан, верно? — Да. Феликс садится на край дивана. Чонин остаётся стоять у двери, но не отпускает его руку — только прижимается плечом к плечу. — Ты, наверное, думаешь, зачем ты нам нужен. Сейчас расскажу. Он закатывает рукав. Хан видит на его предплечье тонкую красную полосу, похожую на свежий рубец. Но если присмотреться — это не шрам. Это стебель. Под кожей. С шипами. — Как тебе уже сказал Чонин у церкви, наша душа гниёт. Мы вампиры, и спустя какое-то время начинаем пустеть. А потом зарастаем розами. Вопрос только — как быстро. — Но при чём здесь я? — Твоя кровь, — Феликс смотрит прямо в глаза. — Я почуял её в церкви. Она чистая. Она замедляет гниение. Мы проводили ритуалы, искали способы… оказалось, что живая душа может притормозить процесс, если будет рядом. Если будет делиться кровью. Не всю сразу, а понемногу, постоянно. Хан переводит взгляд с Феликса на Чонина и обратно. — То есть вы хотите, чтобы я стал ходячим донором для кого-то из вас? — Нас семеро, — говорит Феликс. — Я с Чонином. Бан Чан с Хёнджином. Чанбин с Сынмином. А Минхо один. Его душа гниёт быстрее всех. Это видно по его поведению — он злой, потому что пустой внутри. Я не хочу, чтобы от него остался скелет в розах. Он замолкает на секунду, подбирая слова. — Хани, ты идеально подходишь под его типаж. Я надеюсь, что вы хотя бы подружитесь. Что ему станет легче. — То есть ты хочешь, чтобы я… — Просто будь рядом, — перебивает Феликс. — Не надо его любить. Просто будь. Когда его душа начнёт трещать, твой пульс замедлит процесс. А там, может, и привыкнете друг к другу. Хан молчит. Смотрит в пол, на свои ладони. — Ну либо мы убьём тебя, — спокойно добавляет Чонин и крепче сжимает руку Феликса. В его голосе нет жестокости — только усталая констатация факта, как будто он повторяет это не в первый раз. Хан закрывает глаза. А когда открывает, в них уже нет страха. Только усталость. — Хорошо. Я остаюсь. Феликс улыбается впервые — не устало, а почти по-детски радостно, и Чонин рядом выдыхает с облегчением, чуть заметно улыбнувшись краешком губ. — Спасибо. Ты не пожалеешь. — Я уже жалею, — бормочет Хан, глядя, как они уходят. На пороге Чонин оглядывается на него ещё раз — быстро, будто проверяя, не исчез ли Хан, не приснился ли. Феликс что-то шепчет ему на ухо, и Чонин кивает, снова берёт его за руку, и они исчезают в коридоре. Хан посмотрел на закрытую дверь, за которой исчезли Феликс и Чонин. Только сейчас он понял, что его никто не держит. Дверь не заперта. Он мог бы встать, выйти в коридор, найти выход и убежать обратно в свою нормальную жизнь, где нет вампиров, гниющих душ и роз под кожей. Но он не пошевелился. Потому что, если честно, в той нормальной жизни его никто не ждал. А здесь… здесь хотя бы были монстры, которым он зачем-то понадобился...

***

Особняк оказался большим. Два этажа, старые обои, пыльные люстры. Вампиры появлялись и исчезали. Чан с Хёнджином (тот оказался высоким, гибким, с вечно насмешливыми глазами) заперлись в гостиной и о чём-то шептались. Чанбин, широкоплечий молчаливый вампир, помогал Сынмину перевязывать Чонину руки — из ладоней рыжего мальчишки уже прорастали мелкие белые шипы, и их приходилось срезать каждую ночь. Чонин терпел молча, только иногда шипел сквозь зубы, а Феликс сидел рядом и гладил его по голове, шепча что-то успокаивающее. Из комнаты в конце коридора доносилось шипение. Тихий, сдавленный звук — будто кто-то пытается не кричать, не может и давится собственным горлом. Хан открывает дверь. Минхо сидит на полу, прижавшись спиной к стене. Глаза закрыты. Лицо бледнее обычного — почти серое. В свете лампы видно, как под кожей на шее пульсирует что-то тёмное. Не кровь. Что-то живое. Розовый бутон, свернутый ещё нераспустившимся. — Извини… Я услышал шипение… Думал, что тебе плохо… Минхо резко открывает глаза. — Какого черта ты не в комнате?! — Я хотел посмотреть, где я… Тебе плохо? Помочь чем-нибудь? — Конечно, плохо. — Минхо почти шипит. — Знаешь, когда я пил кровь в последний раз? Пять дней назад. — Может, я могу помочь?.. Минхо смотрит на него долго. Так, что у Хана мурашки бегут по позвоночнику. — Если я тебя убью случайно, вина будет на тебе, — говорит он наконец. А потом двигается. Резко, словно его сорвало с места невидимой пружиной. Закрывает дверь, прижимает Хана к ней спиной и впивается зубами в плечо, прорывая ткань рубашки. Хан не кричит. Он стискивает зубы, пока перед глазами плывут круги. Кровь течёт по груди, горячая и липкая. Минхо пьёт долго — целую вечность. А когда отрывается, на его губах остаются красные разводы, и он впервые за всё время не выглядит ни злым, ни холодным. Он выглядит живым. — Спасибо, — говорит он хрипло. Отходит к кровати и садится, пряча лицо в ладонях. — И обращайся ко всем на «ты». Мы не такие уж и старые. Всего лишь за сотню. Хан выходит в коридор и тут же сталкивается с Хёнджином и Чанбином. Хёнджин улыбается той самой опасной, кошачьей улыбкой, прижимает Хана к стене и проводит пальцем по его щеке, пачкая в крови. — А Феликс знает толк в выборе, — мурлычет он. — И правда выбрал милашку. Я Хёнджин, а это Чанбин. Смотрю, Минхо тебя уже почти съел. Удивлён, что не совсем. Я бы съел эту милую мордашку, но нельзя. Хёнджин резко отодвигается от Хана, когда дверь открывается и на пороге появляется Минхо. — Хёнджин, сгинь, ради бога. Хёнджин усмехается, но отстраняется. — Друг мой, ты же знаешь, что бога не существует. Иначе бы мы так не страдали. Минхо фыркает. — Ой всё. Не делай мне мозги. Хёнджин подмигивает Хану и уходит вместе с Чанбином. Минхо смотрит на Хана — уже не зло. — Как ты? Всё хорошо? Хан кивает. Ему действительно хорошо. Вернее, странно. Как будто что-то сдвинулось на своё место. После той ночи Минхо начал искать Хана сам. Сначала это были неловкие визиты на кухню, когда Хан делал себе чай.  Потом — молчаливая прогулка по саду, где вместо цветов росли только дикие шиповники. Потом — разговор ни о чём, который затянулся до трёх утра. Потом Минхо принёс Хану плед, потому что «ты дрожишь, это бесит». Через неделю он уже сидел на полу в комнате Хана, прислонившись головой к его колену, пока Хан читал книгу. Просто сидел. Ничего не просил. Хан не сразу заметил, как ждёт этих моментов. Как ему становится спокойнее, когда рядом тихий, колючий Минхо, который не умеет говорить ласковые слова, но который однажды ночью за шиворот вытащил его из сада, потому что «там бродят волки, ты совсем без мозгов, человек?». Хан не заметил, как влюбился. А когда заметил — уже не хотел ничего с этим делать.

***

Однажды вечером Минхо зашёл к нему без стука. Застыл на пороге, не зная, с чего начать. — Прости, не мешаю? — Нет, проходи. Что случилось? Минхо сел на кровать, сжал пальцы в замок. Молчал так долго, что Хан уже хотел спросить снова. — Знаешь, — сказал Минхо тихо, не поднимая глаз. — Я… я зависим от твоей крови. Хочу быть постоянно с тобой. Это не только голод, я проверял. Я не ел три дня, но когда ты рядом, я не хочу пить кровь. Я хочу просто… сидеть. Рядом. Он поднял глаза. В них не было злости. Не было холода. Только растерянность, как у ребёнка, который впервые увидел звёзды и не знает, как это называется. — Я не уверен, что это можно так назвать, но это вроде как любовь. — То есть ты любишь меня? — переспросил Хан, хотя уже знал ответ. — Мне кажется, что да. Хан не стал больше ничего спрашивать. Он наклонился и поцеловал Минхо в губы. Поцелуй был нежным — ни кровожадности, ни спешки. И в том, как Минхо несмело положил ладонь ему на затылок, как выдохнул в рот, забыв дышать по-человечески, было всё, что они оба не умели сказать словами. После этого всё закрутилось. Они гуляли по ночному саду, целовались в тёмных коридорах, прятались в комнате Хана, потому что Хёнджин смотрел слишком понимающе, а Чан слишком устало улыбался. Хан перестал считать укусы — они превратились в нечто среднее между кормлением и лаской. Минхо пил понемногу, почти не больно, а потом зализывал ранку языком, и Хану казалось, что ничего плохого больше никогда не случится. Казалось... Всему хорошему наступает конец. И нет, это не из-за того, что Хан человек и когда-нибудь состарится. Это душа вампиров. Она гнила. Всегда гнила. Просто теперь — быстро. Слишком быстро для всех сразу. Хан видел, как бутон Минхо распускался на шее. И как рядом рос новый, но Хан пытался не обращать внимания на это. Первым сломался Чан. Он просто встал посреди гостиной, уронил чашку и замер. Глаза открытые, пустые. Когда Хёнджин дотронулся до его лица, из уголка рта Чана упал сухой лепесток. Следом Сынмин захрипел и схватился за грудь — сквозь футболку уже пробивались три тонких шипа. Чанбин упал на колени, не сказав ни слова. Чонин забился в углу, сжимая свои руки — из них росло, прорастало, не останавливалось. Феликс пытался его удержать, обнимал, шептал что-то, но сам тоже бледнел с каждой секундой. Хёнджин был единственным, кто ещё мог двигаться. Он переходил от одного к другому, гладил по головам, пытался вытащить шипы, но те прорастали снова. — Есть только один вариант, чтобы мы выжили и наши души полностью не сгнили... Я попаду в мир душ, поднимусь по лестнице и попробую все-таки очистить души от роз... А ты... Будь рядом с ними... Хёнджин провёл обряд, который он вычитал из одной летописи. Он нашёл ее у одного старца. И попал в мир душ. Он долго поднимался по лестнице. Ему было уже очень плохо, лестница была бесконечной. Вампир уже полз, но как только он залез и хотел взять души, чтобы их очистить от роз, его как будто бы кто-то оттолкнул со всей силы, и он упал в бесконечную пропасть. Хёнджин не успел закричать — только прошептал: «Простите, я не сумел…» Его тело рухнуло на пол в той же комнате, и через мгновение из груди уже пробивались первые бутоны. Тем временем Хан был возле Минхо и почувствовал, как тот начал чуть-чуть отходить и пытается спокойно двигаться. Хан хотел обнять вампира. Минхо же просунул руку в тело Хана и начал доставать оттуда душу человека. Хан не кричал. Нет. Он смотрел в глаза Минхо, и когда вампир вытащил полностью душу, у парня потекла слеза из глаза, и мертвое тело упало на пол. Минхо упал рядом с телом Хана и из его руки выпала душа Хана. Она была белой и чистой. На улице лежало семь безжизненных трупов. Почему семь, а не восемь? Феликс встал с земли и собрал со всех вампиров душу, поцеловал на прощание в губы Чонина и ушёл. Куда ушёл? Никто никогда не узнает. Только через несколько десятков лет люди нашли семь тел. Шесть тел были в розах, а седьмое — в крови. Спустя много лет блондин снова пришёл к церкви. Положил одну розу на алтарь и тихо сказал: «Простите, что лгал вам».