Сияй, Мин-а!

Свет в репетиционном зале был приглушённым, выхватывая лишь центр сцены, где Минхо заканчивал свой финальный монолог. В пустых рядах сидел только один человек. Чан не делал пометок в блокноте уже минут двадцать — он просто смотрел, подперев подбородок ладонью, и в его взгляде было столько нескрываемого обожания, что любой случайный свидетель почувствовал бы себя лишним. — «...ты слишком спокойно говоришь о вещах, которые должны пугать», — нахмурился Минхо, сцепляя руки. Тишина в зале длилась несколько секунд, прежде чем Чан начал медленно аплодировать. Он поднялся с места, легко перепрыгнул через ограждение и в два шага оказался на сцене. — Ты чёртов гений, Ли Минхо, — тихо сказал он, подходя вплотную. Минхо хмыкнул, вытирая пот со лба, и тут же оказался в крепких объятиях. Чан обхватил его за талию, притягивая к себе так близко, что можно было почувствовать ритм его сердца. Минхо уткнулся носом в шею Чана, вдыхая его привычный запах: дорогой парфюм и лёгкий аромат цветочного чая. — Сотрудники ушли? — прошептал Минхо, чуть отстраняясь, чтобы поймать взгляд Чана. — Минут десять назад. Мы официально одни. Минхо не стал ждать. Он обхватил лицо Чана ладонями и притянул его к себе для поцелуя — глубокого, ленивого и до боли нежного. Чан ответил сразу, его руки сжались на спине Минхо. В этом жесте было всё: обещание долгого вечера, общие планы на отпуск после премьеры и та самая уверенность, что так будет всегда. — Пойдём пить чай? — спросил Чан в самые губы Минхо, когда они наконец прервались. — Я купил тот, который ты любишь. — Пойдём, — улыбнулся Минхо, потянувшись за своей курткой. — Только попробуй снова не доложить сахара, Крис. Они шли к выходу из театра. Чан весело подхватил Минхо под локоть, что-то рассказывая о декорациях, которые должны были привезти завтра. Минхо ухмылялся, подмигивая охраннику на вахте, и мир казался абсолютно правильным. Именно в этот момент случилось это. Прямо посреди фразы Чан вдруг резко замолчал. Его рука, державшая Минхо, судорожно сжалась, почти до боли вонзаясь в локоть. — Крис? Что такое? — Минхо остановился, заглядывая ему в лицо. Чан не ответил. Его лицо мгновенно побледнело. Он медленно поднял свободную руку к правому глазу, зажмуриваясь так сильно, будто пытался выдавить что-то изнутри. Внутри его черепа, где-то глубоко за глазницей, только что взорвалась первая искра. Маленькая, тонкая, как игла, но такая острая, что у него на мгновение перехватило дыхание. — Эй? Тебе плохо? — Всё... всё в порядке, — голос Чана прозвучал глухо и отстранённо. Он через силу заставил себя открыть глаза, хотя в правом виске уже начала зарождаться тяжёлая, пульсирующая волна. — Наверное, просто из-за света софитов... Переутомился. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и вымученной. Боль ушла так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь странное онемение и холодный пот на спине. — Точно? — Минхо обеспокоенно коснулся его лба. — Ты весь побледнел. — Точно, Минхо-я. Пойдём. Чан снова зашагал вперёд, но теперь он не тянул Минхо за собой, а скорее опирался на него, сам того не замечая. В кафе было шумно — за соседним столиком какая-то компания бурно обсуждала футбол, и это даже расслабляло после тишины пустого театра. Чан притащил поднос с чайником и двумя кружками, едва не зацепив углом подноса проходящего мимо парня. — Твоя грация тебя когда-нибудь погубит, хён, — хмыкнул Минхо, забирая свою чашку. — Как ты вообще декорациями руководишь? — Я руковожу людьми, которые двигают декорации, в этом весь секрет, — Чан уселся напротив и с удовольствием вытянул ноги под столом, задев кроссовки Минхо. — Слушай, по поводу второго акта. Я видел, как ты сегодня дёргался в сцене у окна. Опять пытаешься переиграть самого себя? Минхо закатил глаза, подув на горячий чай. — Я не дёргался, я искал нужный ракурс. И вообще, если бы ты поставил свет на полметра левее, мне бы не приходилось щуриться, как кроту. — Свет тут вообще ни при чём, просто некоторые слишком любят драматично появляться в кадре, — парировал Чан, но в глазах у него прыгали смешинки. — Ладно, я посмотрю завтра, что там можно подвинуть. Но если ты снова начнёшь эту свою драму с заламыванием рук — я тебя прямо со сцены выгоню. Минхо откинулся на спинку стула, фыркнув и наблюдая, как Чан сосредоточенно воюет с пакетиком сахара. — Слушай, а после премьеры... Мы реально свалим куда-нибудь? Или ты опять подпишешься на какой-нибудь проект «всей своей жизни» и я буду видеть тебя раз в месяц? Чан наконец справился с сахаром и поднял взгляд на Минхо. — Нет, в этот раз точно пас. Я уже Феликсу сказал, чтобы он меня даже в чаты не добавлял. Хочу просто потупить в телефон неделю, а потом, может, реально доедем до побережья. Там у моих знакомых домик пустует. — Смотри мне, Бан Чан. Если я увижу у тебя в руках хоть один сценарий в отпуске — я его скормлю чайкам. — Жестоко, — Чан усмехнулся. — Но справедливо. Они ещё немного поспорили о том, кто будет платить за такси, и обсудили, что завтрашний прогон в костюмах будет сущим адом, потому что костюмерша опять напутала с размерами штанов. Обычный разговор, обычные планы. — Ладно, допивай давай, — Минхо легонько пнул его под столом. — У меня ещё полсценария не доучено из-за твоих правок «в последний момент». — Ты его и так наизусть знаешь, не прибедняйся, — Чан поднялся, застёгивая куртку. — Пошли, а то завтра на репетиции будешь опять зевать и валить всё на плохое освещение. — Ты невыносим, Крис. Я просто хочу, чтобы всё было идеально, — Минхо тоже встал, поправляя воротник. — Кстати, у нас ещё два месяца до премьеры. Ты уверен, что мы не перегорим к середине репетиций? Обычно ты к этому времени уже начинаешь кидаться в актёров сценарием. Чан усмехнулся, подхватывая свой рюкзак. — Ну, сценарий пока на месте. И вообще, найти другого такого дурака на главную роль я всё равно не успею, так что придётся мне тебя терпеть. А тебе — меня. — Надо же, и дня не прошло без твоего великодушия, — протянул Минхо, выходя на улицу следом за ним.

***

До начала общего прогона оставалось десять минут. В коридорах театра уже вовсю кипела суета: техники таскали кабели, а костюмеры с громким шёпотом спорили о длине подола. Чан, на ходу просматривая правки в блокноте, подошёл к гримёрке Минхо. — Ли, совесть имей! — крикнул он, не дожидаясь ответа и толкая тяжёлую дверь. — Тебя уже все заждались, Сынмин скоро начнёт репетировать со стулом вместо тебя... Чан замолчал, остановившись посреди комнаты. В гримёрке было пусто. Лишь на спинке стула висела куртка Минхо, а на столе в беспорядке валялись распечатки сценария. Чан нахмурился, окидывая взглядом помещение — за вешалками с костюмами никого не было. Он уже собирался выйти, чтобы проверить курилку, как вдруг за его спиной хлопнула дверь. Чан не успел даже обернуться, как на него накинулись. Две крепкие руки обхватили его поперёк талии, стискивая в объятиях так сильно, что в лёгких мгновенно закончился воздух. Чан от неожиданности вздрогнул, плечи его напряглись, а сердце ухнуло куда-то в пятки. Но уже через секунду до него донёсся знакомый запах парфюма — терпкий, с нотками цитруса, — и он облегчённо, хоть и с трудом из-за хватки, выдохнул. — Боже, Минхо... Ты когда-нибудь меня до инфаркта доведёшь, — прохрипел Чан, накрывая чужие ладони своими. Минхо не ответил, только ещё сильнее прижался со спины, утыкаясь носом в ложбинку между шеей и плечом Чана. От этого горячего дыхания, опалившего кожу, по позвоночнику Чана пробежала волна мурашек. Он попытался придать голосу строгость, но тот предательски дрогнул: — Мин-а... Нам пора. Репетиция. Ты же сам знаешь, Сынмин не любит ждать. — Плевать на Сынмина, — глухо отозвался Минхо, не двигаясь с места. — Побудем так ещё немного. Я скучал. Чан тихонько рассмеялся, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он мягко погладил руки Минхо, которые всё так же собственнически сжимали его талию. — Мы не виделись всего два дня, — напомнил он, качая головой. — Что на тебя нашло? Я тебя не узнаю. С каких пор Ли Минхо стал таким тактильным и нежным? Раньше ты чуть ли не самый первый выбегал из гримёрки, чтобы подоставать остальных, а теперь... — Я просто хочу постоять так минуту, — перебил его Минхо, чуть мазнув кончиком носа по его коже. — Два дня без твоих поучений о том, как мне «правильно» дышать на сцене, — это слишком долгий срок. Чан снова хмыкнул, прикрывая на мгновение глаза. Ему и самому хотелось остаться здесь, в этой тишине, подальше от графиков, дедлайнов и бесконечных правок. В тот момент всё казалось таким простым и понятным. До премьеры было ещё два месяца — целая вечность, за которую можно было успеть всё. — Ладно, — сдался Чан, чуть откидывая голову назад, на плечо Минхо. — Пять минут. Но если Сынмин придёт сюда с претензиями — я скажу, что ты взял меня в заложники. — Договорились, — тихо фыркнул Минхо, наконец чуть ослабляя хватку, но не спеша отпускать его совсем.

***

Прошло две недели. Репетиции стали напоминать марафон: Чан гонял актёров до седьмого пота, добиваясь идеальности. На сцене как раз была середина второго акта. Минхо и Сынмин вели напряжённый диалог, а Чан стоял внизу, в проходе между рядами, скрестив руки на груди и внимательно вглядываясь в каждое движение. — Стоп! СТОП! — Чан резко вскинул руку, прерывая Сынмина на полуслове. — Минхо, ты слишком быстро уходишь в тень. Ты должен замереть на границе света. Мы же обсуждали: ты как будто боишься перешагнуть черту. Ещё раз с момента... Чан внезапно осёкся. Он хотел продолжить фразу, но слова застряли в горле. Внутри правого виска что-то коротко и быстро щёлкнуло. Секунду назад всё было нормально, а в следующую — в его череп будто вбили раскалённый гвоздь. Боль была такой внезапной и острой, что у Чана потемнело в глазах. Он непроизвольно охнул и согнулся, хватаясь ладонью за правую сторону лица. Блокнот, который он держал под мышкой, глухо шлёпнулся на пол, разлетевшись листами. На сцене воцарилась мёртвая тишина. Минхо, который секунду назад был в образе, мгновенно «выключился». — Чан-хён? — Минхо сделал шаг к краю сцены, щурясь от света софитов и пытаясь разглядеть его в темноте зала. — Крис, ты чего? Чан не отвечал. Он стоял, низко опустив голову, и чувствовал, как по лицу начинает катиться холодный пот. Боль пульсировала, отдавая в челюсть и заставляя глаз непроизвольно слезиться. Казалось, если он сейчас пошевелится или откроет рот, его просто вывернет наизнанку от этого давления. Сынмин подошёл к краю сцены, обеспокоенно переглядываясь с Минхо. — Хён? Тебе плохо? Позвать кого-то? — Нет... — выдохнул Чан через стиснутые зубы. Голос звучал неестественно высоко и надтреснуто. — Нет, всё нормально. Просто... голова закружилась. Он заставил себя выпрямиться, хотя перед глазами всё ещё плыли багровые пятна. Чан медленно убрал руку от лица, надеясь, что в полумраке зала никто не заметит, как сильно покраснел его правый глаз. Минхо спрыгнул со сцены и в два шага оказался рядом. Он протянул руку, чтобы коснуться плеча Чана, но тот почти инстинктивно отступил на полшага назад, избегая контакта. — Хён, ты весь бледный, — голос Минхо был полон тревоги, в нём не осталось ни капли обычного сарказма. — Посмотри на меня. Что болит? — Я сказал — всё нормально! — неожиданно резко огрызнулся Чан. Он сам испугался своего тона, но боль делала его агрессивным, заставляя защищаться от любого внимания. — Просто душно здесь. Вентиляция плохая. Перерыв пять минут, приведите себя в порядок. Чан развернулся и быстро, почти бегом, направился к выходу из зала, даже не подняв разбросанные листы сценария. Минхо остался стоять в проходе, глядя вслед захлопнувшейся двери. Его рука так и застыла в воздухе. Он чувствовал, что Чан только что соврал ему. И это «всё нормально» прозвучало как начало чего-то очень страшного. Минхо не стал ждать. Как только за Чаном захлопнулась дверь, он поспешил за ним, проигнорировав вопросительный взгляд Сынмина. В коридорах за сценой царил обычный хаос, но сейчас он казался Минхо слишком раздражающим. Он заглянул в первую гримёрку — там костюмеры прошивали плащ, и они вскинули на него удивлённые глаза. — Чан не заходил? — бросил он на ходу, не дожидаясь ответа. Он шёл быстро, почти бежал, заглядывая в реквизиторскую, в комнату отдыха, даже в технический отсек. Люди замирали, провожая его непонимающими взглядами: ведущий актёр, обычно собранный и холодный, сейчас вёл себя крайне странно. — Минхо, ты куда? Мы же через пять минут... — попытался окликнуть его кто-то из сотрудников, но Ли лишь отмахнулся. Он дошёл до самого конца длинного коридора, где пахло пылью и старым деревом, и резко свернул к лестнице, ведущей на административный этаж. Здесь было гораздо тише. Минхо поднимался через две ступеньки, чувствуя, как внутри нарастает беспокойство. Наверху он обошёл ещё пару залов для репетиций — пусто. Тишина здесь была какой-то неестественной, давящей. Наконец он остановился перед тяжёлой дубовой дверью в самом конце пролёта. Табличка «Бан Чан. Режиссёр» висела чуть криво. Минхо замер, прижимаясь ухом к дереву. Ни звука. Ни тяжёлого дыхания, ни шелеста бумаги. Тишина за этой дверью была такой плотной, что на мгновение Минхо захотелось развернуться и уйти, лишь бы не нарушать её. Он колебался. Пальцы коснулись ручки, которая казалась ледяной. Чан никогда не закрывался от него, но сейчас эта дверь ощущалась как настоящая баррикада. Набрав в лёгкие воздуха, Минхо медленно, стараясь не скрипеть петлями, нажал на ручку и толкнул дверь внутрь. Кабинет тонул в темноте — шторы были задёрнуты так плотно, что в комнату не пробивалось ни единого лучика дневного света. Единственным источником освещения был тусклый экран ноутбука на столе. Минхо сначала даже не заметил Чана. Тот сидел на полу в самом углу, за массивным рабочим столом, спиной к двери. Его плечи были судорожно подняты, а голова вжата в колени. — Хён?.. — шёпотом позвал Минхо, прикрывая за собой дверь. Чан вздрогнул всем телом, но не поднял головы. — Уйди, Минхо. Я же сказал — перерыв. Дай мне пять минут. Голос Чана был неузнаваемым — хриплым, сдавленным, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. Минхо проигнорировал приказ. Он мягко прошёл через комнату, обходя разбросанные папки, и опустился на корточки рядом. — Эй, посмотри на меня. Что с тобой? Минхо протянул руку, намереваясь коснуться затылка Чана, запустить пальцы в его светлые кудри, как он делал сотни раз до этого. Но Чан вдруг резко вскинулся, отшатываясь в сторону и вжимаясь в стену. В неярком свете монитора Минхо увидел его лицо и похолодел. Правый глаз Чана был налит кровью, веко заметно опустилось, а по щеке катилась непроизвольная слеза, хотя Чан не плакал — это была реакция организма на невыносимый спазм. — Не трогай меня! — выплюнул Чан. Он выглядел как загнанный зверь: напуганный и готовый укусить любого, кто подойдёт близко. — Просто... выйди. Пожалуйста. Минхо замер, его рука так и осталась висеть в воздухе. В груди неприятно кольнуло. — Ты меня пугаешь. Что это? Мигрень? Чан закрыл лицо ладонями, тяжело и часто дыша через нос. Приступ медленно отпускал, оставляя после себя лишь оглушающую слабость. Он понял, что перегнул палку, и попытался выровнять голос, хотя тот всё ещё дрожал. — Да. Старая травма, переутомление. Свет в зале сегодня был слишком резким, я же просил техников проверить фильтры... — он выдохнул и наконец убрал руки от лица, глядя на Минхо уже более спокойным, но абсолютно измождённым взглядом. — Всё окей, Минхо-я. Честно. Иди к ребятам, я сейчас умоюсь и спущусь. Минхо не верил ни одному его слову. Он видел эту вспышку агонии в глазах Чана и понимал, что никакой свет софитов не может вызвать такую реакцию. — Если это повторится, ты пойдёшь к врачу. Лично за руку отведу, — твёрдо сказал Минхо, поднимаясь на ноги. — Понял меня, Бан Чан? Чан выдавил из себя подобие своей прежней, мягкой улыбки, но она не затронула его глаз. — Понял. Иди уже. Скоро продолжим. Когда дверь за Минхо закрылась, улыбка мгновенно сползла с лица Чана. Он потянулся к столу, достал из ящика упаковку сильных обезболивающих и, не запивая, проглотил сразу три таблетки. Когда через двадцать минут Чан всё же спустился в зал, там стояла такая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция в углу. Сынмин сидел на краю сцены, вертя в руках сценарий, а остальные актёры скучковались в курилке или у кулера, но при появлении режиссёра все мгновенно замерли. Чан выглядел... нормально. По крайней мере, он очень старался так выглядеть. Он умылся ледяной водой, поправил волосы и надел на лицо свою привычную маску сосредоточенности. — Чего застыли? — бодро, как ни в чём не бывало, спросил он, поднимая с пола разбросанные листы своего блокнота. — Продолжаем с того же места. Сынмин, вход со второй кулисы. Минхо, следи за светом, не проваливайся в тень раньше времени. Ребята переглянулись. В их глазах читался неподдельный интерес и тревога — все видели тот приступ боли, и «закружившаяся голова» не обманула никого. Но докапываться или уточнять никто не рискнул. В театре знали: если Бан Чан говорит работать, значит, нужно работать. Следующие два часа вновь превратились в изматывающий марафон. Чан был непривычно придирчив, он заставлял прогонять одну и ту же сцену по пять раз, будто пытался заглушить остатки боли в голове бесконечным ритмом репетиции. Минхо со сцены то и дело бросал на него короткие, тяжёлые взгляды, но Чан старательно их игнорировал, уткнувшись в свои записи. — Всё, на сегодня хватит, прогоним этот кусок позже, — наконец объявил Чан, глядя на часы. Голос его немного охрип. — Перерыв пятнадцать минут. Сынмин, отдохни. Я сейчас дойду до костюмеров, нужно уточнить по поводу плаща в финале. Он не дождался ответа и быстро зашагал в сторону закулисья. Усталость навалилась грузом на спину, и ему просто нужно было пару минут пройтись по тёмным коридорам, где никто на него не смотрит. Чан шёл мимо ряда гримёрок, погружённый в мысли о крое ткани, когда одна из дверей — третья по счёту — резко, со свистом приоткрылась. Он не успел даже сообразить, что происходит, как его запястье перехватили стальные пальцы. Рывок был таким сильным и внезапным, что Чан охнул, теряя равновесие, и его буквально втащили внутрь. Дверь за спиной захлопнулась с характерным щелчком, отрезая его от звуков снаружи. Минхо не отпускал его руку. Он прижал Чана спиной к двери и заставил смотреть на себя. В гримёрной было тесно, пахло пудрой и старой тканью, но сейчас это не ощущалось уютным. — Репетиция закончена, — отрезал Минхо, не выпуская руки Чана. — Официально. — Минхо, я сказал, у нас пятнадцать минут перерыва, мне нужно к костюмерам... — Плевать на костюмеров. И на пятнадцать минут тоже. Ты думаешь, я идиот? — прямо спросил Минхо. — Я видел, что там было в зале. И я видел тебя в кабинете. Хватит втирать мне про свет и недосып. Тебя буквально скрутило пополам от боли. — Минхо, отпусти, — Чан попытался высвободить запястье, но Ли только сильнее сжал пальцы. — Я просто устал. Мы два месяца пашем без выходных, у любого крыша поедет. — У «любого» глаза кровью не наливаются за секунду, — отрезал Минхо. Он сделал шаг ближе, почти касаясь Чана грудью. — Слушай меня внимательно. Завтра ты в театр не приходишь. Мне плевать, что там у тебя по графику. Возьми выходной. Один чёртов день. Выспись или просто посиди дома. Чан вздохнул, роняя голову на дверь. Сопротивляться не было сил — голова всё ещё противно гудела. — У нас прогон с декорациями завтра, Минхо... — Прогон проведёт помощник. Сынмин знает свой текст, я свой тоже. Ничего не рухнет за один день, — Минхо немного смягчил хватку, но руку не убрал. — Сходи к врачу, хён. Просто сходи и проверься. Чтобы я перестал думать, что ты сейчас упадёшь и не встанешь. Сделай это ради меня, окей? Чтобы я не дёргался каждую минуту на сцене. Чан молчал, глядя в пол. Он чувствовал, что Минхо ждёт ответа. — Ладно. Схожу. Завтра утром запишусь на приём, — наконец глухо пообещал он. — Обещаешь? — Обещаю. Завтра возьму выходной и съезжу в клинику. Минхо наконец отпустил его руку. Он внимательно всмотрелся в лицо Чана, пытаясь понять, не врёт ли тот. Видимо, что-то в измождённом виде Криса его убедило. — Хорошо. Иди к костюмерам, доделывай свои дела и езжай домой. Я сам прослежу, чтобы ребята всё убрали и разошлись. Чан кивнул и, не сказав больше ни слова, вышел в коридор. Ему было стыдно, что он врёт Минхо — на приём он уже был записан на завтрашнее утро, но выходной брать не собирался. Он планировал заскочить в больницу перед репетицией, получить рецепт на какие-нибудь сильные таблетки и вернуться к работе.

***

Стерильный запах спирта и дешёвого моющего средства бил в нос. Чан сидел на жёстком пластиковом стуле в пустом коридоре, сжимая в руках конверт. Он только что вышел из кабинета нейрохирурга. Он ожидал чего угодно: рецепта на витамины, строгого выговора за переутомление, в крайнем случае — диагноза «мигрень». Но слова врача прозвучали как приговор, который не подлежит обжалованию. «Кластерные циклы... патология сосудов... необратимые изменения...» Чан вытащил из конверта заключение и снова уставился в текст. Слова расплывались. В голове была абсолютная, звенящая пустота. Он не чувствовал страха, не чувствовал боли — только странное онемение, будто он сам внезапно стал одной из тех декораций, которые они вчера обсуждали. Он посмотрел на часы. Репетиция начиналась через час. Ребята, должно быть, ждут его. А у него в руках — листок, который говорит, что его «завтра» больше не существует. Что скоро боль станет настолько невыносимой, что он не сможет не то что руководить актёрами, а просто узнавать их лица. Чан медленно сложил лист вчетверо и спрятал его во внутренний карман куртки. Он поднялся со стула, чувствуя, как ноги стали ватными. Нужно было идти. Но он уже знал: в тот момент, когда он переступит порог театра, всё будет по-другому. Тёплый, смеющийся Чан остался здесь, в этом стерильном коридоре. В театр вернётся кто-то другой.

***

Чан зашёл в театр через служебный вход, стараясь ни на кого не смотреть. Листок в кармане куртки будто жёг кожу даже через плотную ткань. В голове всё ещё эхом отдавались слова врача, но он задвигал их поглубже, заменяя привычными мыслями о свете, звуке и мизансценах. Ему нужно было довести это до конца. Любой ценой. Как он и ожидал, Минхо перехватил его прямо у входа в репетиционный зал. Ли выглядел так, будто не спал всю ночь — злой, взвинченный и готовый к драке. — Ты что здесь делаешь? — Минхо преградил ему путь, сложив руки на груди. Голос был обманчиво спокойным, но в глазах полыхало бешенство. Чан даже не замедлил шаг, заставляя Минхо отступить назад. — Пришёл на работу. У нас прогон через десять минут, если ты забыл. — Мы договаривались, хён! — Минхо схватил его за плечо, разворачивая к себе. — Ты обещал взять выходной. Ты обещал пойти к врачу и сидеть дома. Какого чёрта ты здесь забыл? Чан медленно перевёл взгляд на руку Минхо, лежащую на его плече, а затем посмотрел ему прямо в глаза. В этом взгляде не было привычного тепла или нежности. Только пустота. — Убери руку, — холодно бросил он. Минхо опешил. Он на секунду ослабил хватку, но руку не убрал. — Крис, ты вообще себя слышишь? Ты вчера чуть в обморок не грохнулся... — Я сказал: убери. Руку. — Чан резко стряхнул его ладонь. — Я режиссёр этого спектакля, а ты — актёр. Твоё дело — вовремя выходить на сцену и чётко произносить текст. Мои выходные и моё здоровье тебя не касаются. Свободен. Минхо застыл на месте, будто его ударили наотмашь. Он несколько раз открыл и закрыл рот, пытаясь найти слова, но Чан уже прошёл мимо него в зал. — Ты издеваешься? — крикнул Минхо ему в спину. — Мы вчера в гримёрке... ты же сам говорил... Чан остановился у режиссёрского пульта и, не оборачиваясь, ответил: — Вчера я просто хотел, чтобы ты от меня отстал. Мне нужно было закончить репетицию, и я сказал то, что ты хотел услышать. Больше не надейся на такую любезность. Иди готовься, Ли. Ты задерживаешь всех. В зале повисла тишина. Сынмин и остальные актёры, которые уже были на месте, старательно делали вид, что изучают сценарии, но напряжение можно было резать ножом. Минхо стоял посреди прохода, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Он не понимал, что произошло за то время, что они не виделись. Это был не его Чан. Это был чужой человек с его лицом и ледяным голосом. — Значит, так? — тихо, с надрывом спросил Минхо. — Просто работа? Чан сел в своё кресло и открыл блокнот, не глядя в сторону сцены. — Просто работа, Минхо. Ничего личного. Начинаем через десять минут. Он чувствовал, как внутри всё кричит от желания обернуться, извиниться и прижаться к Минхо, спрятавшись от этого кошмара. Но он знал: если он даст слабину сейчас, он не сможет довести свой план до конца. Он должен стать для Минхо чужим. Так будет проще. Всем.

***

Репетиция превратилась в настоящий ад. Голос Чана, обычно спокойный и поддерживающий, теперь разносился по залу резким эхом. Он придирался к каждой детали: к тому, как падает свет, как Сынмин держит паузу, как скрипят половицы. — Сынмин, это было вяло. Ты не в очереди за хлебом стоишь, ты теряешь смысл жизни! — выкрикнул Чан, ударив ладонью по подлокотнику кресла. — Если вы собираетесь так отыгрывать номер, то можем смело прямо сейчас сворачивать декорации и расходиться. Я не собираюсь выпускать на сцену этот самодеятельный кружок. Но тяжелее всего приходилось Минхо. Казалось, Чан выбрал его своей главной мишенью. Каждое движение Ли подвергалось безжалостному разбору. — Минхо, опять? Сколько раз повторять — не смотри в пол! Ты ищешь там потерянную совесть или свои актёрские способности? — Чан стоял в проходе, и в свете работающих софитов его лицо казалось серой маской. — Твой персонаж должен гореть, а ты выглядишь как умирающий лебедь. Ещё раз. С начала сцены. Минхо застыл на краю сцены. Он чувствовал на себе взгляды всей группы — недоуменные, сочувствующие, напуганные. Все в театре знали, что между режиссёром и ведущим актёром происходит что-то особенное. Ещё пару дней назад они перемигивались через весь зал, Чан мог незаметно коснуться его плеча, проходя мимо, а после репетиций они всегда уходили вместе. Эти их многозначительные взгляды и тихие разговоры в гримёрках давно уже перестали быть настоящей тайной. А теперь... — Неужели разругались? — шептались костюмеры за кулисами. — Может, Чан просто наигрался? — бросил кто-то из техников в курилке. Вопросы висели в воздухе, но ответа не было. Было только ледяное «Профессиональнее, Ли!» и «Не трать моё время!». Минхо снова и снова начинал монолог, и с каждым разом его голос становился всё тише и надломленнее. Он не понимал, что сделал не так. Он искал в глазах Чана хоть каплю того тепла, которое согревало его в кафе почти каждый день, но натыкался на глухую стену из раздражения и холода. — Мы закончим, когда я увижу хоть что-то похожее на игру, — бросил Чан, даже не глядя на Минхо, и уткнулся в сценарий. Его рука под столом судорожно сжала край кресла. В виске снова начинало пульсировать, а перед глазами плыли чёрные точки, но он не позволял себе даже зажмуриться. Ему нужно было, чтобы Минхо его возненавидел. Нужно было, чтобы эта ненависть стала для Ли топливом, которое вытянет из него ту самую гениальную, болезненную игру, необходимую для финала. И, что важнее, чтобы после его ухода Минхо почувствовал не потерю, а лишь горькое освобождение. Репетиция подходила к концу. В зале стоял тяжёлый запах пыли и пота, смешанный с тем особым напряжением, которое исходит от людей, работающих на пределе возможностей. Чан сидел в первом ряду, сложив руки на груди, и молча наблюдал за финальным диалогом Сынмина и Минхо. Когда затихла последняя реплика, в зале повисла тишина. Чан медленно поднялся с места. Все замерли, ожидая очередного разноса, но внезапно лицо режиссёра смягчилось. Он проигнорировал Минхо, стоявшего в центре сцены, и направился прямиком к Сынмину. — Сынмин-а, — голос Чана прозвучал непривычно тепло и мягко, как в их лучшие времена. Он поднялся на подмостки и по-дружески похлопал Сынмина по плечу. — Вот это была работа. Честно, я в какой-то момент просто забыл, что мы на репетиции. Ты единственный в этой чёртовой труппе, кто реально слышит меня и понимает, чего я хочу от этого спектакля. Сынмин растерянно моргнул, переводя взгляд с Чана на застывшего рядом Минхо. Он явно чувствовал себя неловко под этим внезапным ливнем похвалы. — Спасибо, хён... я просто старался... — пробормотал он. — Не скромничай, — Чан широко улыбнулся, и эта улыбка выглядела настолько искренней, что у Минхо в груди что-то болезненно сжалось. — Если бы все здесь работали с такой отдачей, мы бы уже давно были готовы к премьере. Ты — сердце этой постановки, Сынмин-а. Иди отдыхай, ты сегодня превзошёл сам себя. Сынмин, неловко кивнув, поспешил уйти за кулисы, стараясь не смотреть на Минхо. Как только он скрылся, Чан резко развернулся. Улыбка мгновенно стёрлась с его лица, оставив лишь ледяную маску безразличия. Минхо стоял всего в паре шагов. Он тяжело дышал, его пальцы всё ещё подрагивали после сложной сцены, а в глазах стояла такая смесь боли и недоумения, что любой другой на месте Чана не выдержал бы и обнял его. Но Чан лишь окинул его брезгливым взглядом сверху вниз. — А ты... — Чан выдержал паузу, будто подбирая слова для чего-то крайне незначительного. — Поучись у него, Ли. Потому что на данный момент на твоём фоне даже стул, на котором ты сидишь в первом акте, выглядит харизматичнее. Минхо вздрогнул, будто от пощёчины. — Хён, ты серьёзно? Я выложился на все сто в этом дубле. Ты сам просил добавить больше надрыва, и я... — Ты добавил не надрыв, а дешёвую клоунаду, — перебил его Чан, отворачиваясь и собирая вещи. — Не называй меня так в театре. Для тебя я — режиссёр Бан. И если ты не начнёшь выдавать хотя бы половину того, что делает Сынмин, я просто сокращу твои сцены до минимума. Смысла тратить на тебя время я больше не вижу. Чан спрыгнул со сцены и пошёл к выходу, даже не оглянувшись. Минхо остался стоять один в ярком круге света от софита. Он чувствовал, как внутри всё выгорает дотла. Это не было похоже на обычную творческий кризис. Это было холодное уничтожение всего, что они строили вместе. Взгляд Чана на Сынмина — тёплый, гордый — стоял у него перед глазами как клеймо. Минхо почувствовал себя не просто плохим актёром. В этот момент он почувствовал себя абсолютно лишним в жизни человека, который ещё пару недель назад называл его своим единственным вдохновением.

***

Минхо не привык стучаться, но в последнее время кабинет Чана казался ему территорией врага. Он стоял перед дверью, сжимая кулаки. Гнев, копившийся всю репетицию после унижения перед Сынмином, требовал выхода. Он собирался войти и потребовать честного ответа: за что Чан стал так его ненавидеть? Что он сделал не так? Он толкнул дверь. В кабинете было пусто — Чан, видимо, ушёл на техническое совещание. Минхо прошёл внутрь, оглядываясь. На столе царил образцовый порядок, который всегда его раздражал. Он уже собирался уйти, как его взгляд зацепился за мусорную корзину возле стола. Там, сверху, лежала знакомая картонная упаковка. Минхо замер, а потом медленно наклонился и достал её. Это была пачка элитного чая с бергамотом — именно того сорта, который он обожал и который было почти невозможно найти в обычных лавках. Чан всегда ворчал, что этот чай пахнет «бабушкиным парфюмом», но неизменно покупал его только для Минхо. Пачка была смята, будто её бросили туда в порыве злости, но она была свежей — дата выпуска на дне подтверждала, что её купили совсем недавно. Буквально на днях. В груди у Минхо что-то дрогнуло. Надежда, такая глупая и несвоевременная, затопила его. Он купил его. Он помнит. Он не забыл про меня, — пронеслось в голове. Минхо прижал пачку к груди. Ему вдруг стало ясно: Чан просто сорвался. Наверное, давление проекта, стресс, страх провала — он просто не справляется и вымещает всё на самом близком человеке. Ему не нужна ненависть в ответ, ему нужна помощь. Дверь резко распахнулась. Чан замер на пороге, тяжело дыша. Его взгляд мгновенно упал на Минхо, а затем на смятую коробку в его руках. На секунду в глазах Чана мелькнул испуг, который он тут же спрятал за яростью. — Крис... — Минхо сделал шаг навстречу, его голос звучал мягко, почти умоляюще. — Я нашёл это. Ты же купил его для меня, да? Послушай, если тебе тяжело, если ты перегорел или боишься премьеры — просто скажи. Не надо этого цирка со строгим режиссёром. Я же здесь, я рядом... — Положи. Это. На место, — голос Чана был подобен удару хлыста. Минхо запнулся. — Но ты же сам... — Ты теперь ещё и по моей мусорке шаришься? — Чан шагнул в кабинет, буквально вырывая коробку из рук Минхо и швыряя её обратно в ведро. — Тебе мало того, что ты портишь мне постановку своей бездарной игрой? Ты теперь ещё и в мою жизнь лезешь, в мои вещи? — Я просто хотел помочь! — выкрикнул Минхо, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы обиды. — Я видел, что ты купил этот чай! Ты не покупаешь его для себя, ты его ненавидишь! Чан подошёл вплотную, глядя на него сверху вниз. В его глазах была такая обжигающая ненависть, что Минхо захотелось зажмуриться. — Я купил его, потому что по привычке зашёл в тот магазин. А потом понял, что меня тошнит от одного его запаха. Так же, как тошнит от мысли, что я тратил время на кого-то вроде тебя. Чан указал на дверь рукой, которая заметно дрожала, хотя он пытался это скрыть. — Убирайся отсюда. Если я ещё раз увижу тебя здесь вне репетиции — я вышвырну тебя из театра в ту же секунду. Проваливай. Минхо смотрел на него, не в силах пошевелиться. Ложная надежда, которая секунду назад согревала его, превратилась в пепел. Он развернулся и выбежал из кабинета, едва не снеся дверной косяк. Чан дождался, пока шаги в коридоре затихнут. Он судорожно схватился за край стола, чувствуя, как комната начинает вращаться. Он медленно опустился в кресло и закрыл лицо руками. Его трясло. — Прости меня... — прошептал он в пустоту кабинета. — Пожалуйста, просто ненавидь меня сильнее. Так будет легче.

***

Театр ночью превращался в огромный пустой склеп. Единственным живым пятном в этой темноте был кабинет Чана, где лампа на столе выхватывала из сумрака чертежи, разбросанные карандаши и уже остывшую кружку чая. Чан сидел, склонившись над макетом сцены. Он пытался сосредоточиться на расстановке декораций, но буквы на бумаге начали плыть и двоиться. Правая сторона лица онемела, а в глубине черепа зародился знакомый ледяной зуд. Он знал, что это значит. — Только не сейчас... — прошептал он, крепко зажмуриваясь. — Пожалуйста, ещё полчаса. Но болезнь не знала жалости. Боль пришла не постепенно, а обрушилась на него, как раскалённое железо, залитое прямо в глазницу. Чан вскрикнул, хватаясь за висок, и попытался встать, но ноги его не послушались. Он потерял равновесие и с глухим стуком повалился с кресла на пол. Он лежал на холодном полу, свернувшись калачиком. Каждый удар сердца отзывался в голове взрывом. Это было похоже на пытку: казалось, кто-то медленно вкручивает саморез за его правым глазом. Чан судорожно глотал воздух, его лоб мгновенно покрылся крупными каплями пота, а из глаз непроизвольно потекли слёзы. Его рука, дрожа, поползла по полу, нащупывая упавший телефон. Ему нужно было услышать чей-то голос. Ему было страшно. В этой тишине ночного театра смерть казалась слишком реальной, слишком близкой. Экран вспыхнул, ослепляя его. Палец на автомате открыл список контактов. Первый в списке. Всегда первый. «Мин❤️‍🩹» Чан смотрел на это имя через пелену боли и слёз. Ему до безумия хотелось нажать на кнопку. Хотелось, чтобы Минхо примчался сюда, поднял его с пола, прижал к себе и сказал, что всё это — просто страшный сон. Чтобы он снова почувствовал тот цитрусовый запах его парфюма и тепло его рук. Его палец замер в миллиметре от экрана. Если ты позвонишь — он не сможет уйти, — пронеслось в его затуманенном сознании. — Если он увидит тебя таким, он останется до самого конца. Он будет смотреть, как ты превращаешься в овощ. Чан заскулил от невыносимого спазма, впиваясь зубами в собственное запястье, чтобы не закричать во весь голос. С тихим всхлипом он нажал на кнопку блокировки. Экран погас, погружая кабинет в темноту. — Мин-а... — простонал он в пол, чувствуя вкус собственной крови на губах. — Пожалуйста… прошу тебя… Он сам понятия не имел, о чём просит. Чтобы Минхо пришёл к нему? Чтобы сказал, что всё хорошо и всё пройдёт? Или чтобы ненавидел его так, чтобы от одного лишь взгляда на Чана внутри всё сжималось и бушевало от отвращения? Он остался лежать в темноте, один на один со своей агонией. Он уничтожал себя дважды: физически — болезнью, и морально — убивая единственное, что давало ему смысл жить. Боль в голове когда-нибудь утихнет, но боль в сердце, которую он сам себе причинял, обрекая Минхо на одиночество, была вечной. Чан кусал губы, задыхаясь в безмолвном крике, пока сознание наконец не начало милосердно ускользать, оставляя его в тяжёлом, лихорадочном забытьи прямо на полу кабинета.

***

Следующие несколько дней превратились в медленное, мучительное разрушение всего, что было между ними. Чан методично выжигал остатки тепла, действуя с хирургической точностью. В театре воцарилась удушливая атмосфера. На общих прогонах Чан вёл себя так, словно Минхо был переносчиком смертельной заразы. Стоило Ли зайти в зал, как Чан, обсуждавший что-то с помощниками, мгновенно замолкал, обрывая фразу на полуслове. Он демонстративно закрывал свой блокнот и отворачивался к мониторам, всем видом показывая, что присутствие Минхо делает любое обсуждение невозможным. Когда им приходилось оказываться рядом у режиссёрского пульта, Чан, не говоря ни слова, собирал свои бумаги и пересаживался на три ряда дальше. Этот жест — тихий, подчёркнуто брезгливый — бил по Минхо сильнее, чем любой крик. Сидя в темноте зала, Чан видел, как у Минхо краснеют кончики ушей — верный признак того, что тот в ярости. Он видел, как Ли до боли стискивает челюсти, как его пальцы впиваются в ткань сценического костюма. В эти моменты Чану хотелось вскрыть себе грудную клетку и вырвать сердце, лишь бы перестать чувствовать эту пульсирующую связь. Каждый раз, когда он выдавливал из себя ледяной взгляд, в его собственном виске вспыхивала острая, колющая боль, будто болезнь наказывала его за жестокость. Но он лишь сильнее впивался ногтями в ладони. Ещё немного, — твердил он себе, — он уже почти ненавидит меня. Эта ярость в его глазах… он выдаёт на сцене такой надрыв, на который никогда не был способен раньше. Он станет великим. Он выживет. Он переболеет мной, как тяжёлым гриппом, и пойдёт дальше. Внутри Минхо что-то окончательно надломилось. Обида, поначалу острая и слезливая, начала густеть, превращаясь в тяжёлую, тёмную ненависть. Он больше не искал оправданий. Вечера, проведённые в маленьких кафе, тихие признания в гримёрках и планы на отпуск после премьеры теперь казались ему изощрённым издевательством. Неужели я был настолько слеп? — думал он, глядя на спину Чана, который в очередной раз отсел от него подальше. — Неужели он просто дрессировал меня? Использовал мои чувства, чтобы выжать нужные эмоции для своего чёртового шедевра, а теперь, когда роль готова, я стал ему противен? Любовь, которая раньше цвела, теперь завяла. Минхо перестал пытаться заговорить первым. Он начал отвечать на колкости Чана таким же ледяным тоном, а в его взгляде, обращённом на режиссёра, вместо прежней нежности теперь сквозило лишь холодное презрение. Он медленно привыкал к мысли, что человек, которого он любил, никогда не существовал. Был только Бан Чан — амбициозный кукловод, которому не место в его жизни. Конфликт перестал быть просто ссорой. Это была точка невозврата. Они всё ещё находились в одном здании, дышали одним воздухом, но между ними выросла пропасть, которую Чан продолжал углублять с каждым днём, несмотря на то, что сам стоял на её краю. Следующие дни напоминали затяжную войну. Театр, который раньше был их убежищем, превратился в поле боя. По коридорам поползли шепотки. Группа, которая ещё недавно умилялась их паре, теперь пребывала в замешательстве. Люди видели, как Чан ведёт себя неадекватно, как он осунулся и как его лицо иногда искажается от непонятной судороги. В один из перерывов Сынмин поймал Минхо у кулера. — Слушай, — тихо начал Сынмин, оглядываясь. — Ты не думал, что Чан просто... болен? Он выглядит ужасно. Глаза запали, руки трясутся. Может, он на грани срыва из-за постановки? Минхо резко поставил пустой стаканчик на стол. Внутри него всё клокотало. — Болен? — Минхо горько усмехнулся, и в этой усмешке было больше яда, чем во всех словах Чана. — Нет, Сынмин, он не болен. Он просто зажравшийся идиот. Эгоист, который возомнил себя богом. Он использует нас как расходный материал. Посмотри на него: он даже не смотрит в мою сторону, будто я — грязь на его ботинках. Ему просто плевать. Он получил от меня всё, что хотел для своей пьесы, и теперь выкидывает. Так что не ищи ему оправданий. Ближе к вечеру Минхо зашёл в свою гримёрку, чтобы забрать сумку. На дне, под сценарием, он наткнулся на мягкую ткань. Это была тёмно-синяя кофта Чана, которую тот оставил у него ещё в те времена, когда они засиживались за обсуждением сцен до рассвета. Раньше Минхо прижимал её к лицу, вдыхая знакомый запах, который всегда исходил от Чана. Сейчас этот запах показался ему удушающим. С омерзением, будто это была грязная тряпка, он швырнул кофту в угол, на кучу старого реквизита. В этот момент дверь открылась. На пороге стоял Чан. Он зашёл, чтобы забрать свои забытые записи, и замер, увидев свою вещь на полу в пыли. В комнате повисла тишина. Чан медленно подошёл, наклонился и поднял кофту. Его пальцы на секунду судорожно сжали ткань, но лицо осталось неподвижным. — Забирай своё барахло, — бросил Минхо, не оборачиваясь и продолжая рыться в сумке. — И записи свои забери. Мне тошно от всего, что связано с тобой. Уходи и закрой дверь с той стороны. Чан ничего не ответил. Он молча вышел, прижимая кофту к груди. Как только он оказался в пустом коридоре, его ноги подкосились. Он прислонился к стене, зарываясь лицом в синюю ткань. Она всё ещё пахла Минхо, который держал её секунды назад. Чан беззвучно зарыдал, сотрясаясь всем телом, потому что это был единственный способ «обнять» его, не разрушая ту стену ненависти, которую он так старательно строил. Он попытался вытереть слёзы рукавом, выпрямился и, шатаясь, пошёл прочь. У него не было времени на слабость. За десять дней до премьеры напряжение достигло пика. На финальном прогоне Минхо превзошёл сам себя. Он играл так, что у массовки на глазах наворачивались слёзы. Когда затихла последняя реплика, в зале раздались робкие аплодисменты техников и актёров. Все ждали, что Чан наконец-то скажет хоть одно доброе слово. Чан медленно поднялся со своего кресла. Его взгляд был пустым и колючим. — Это было посредственно, Ли, — громко произнёс он на весь зал. — Ты просто манекен, который выучил текст. У тебя глаза пустые. Ты не чувствуешь боли своего героя, ты просто кричишь в пустоту. Это позор, а не игра. Минхо замер. Это была последняя капля. Он медленно подошёл к краю сцены и, не раздумывая, спрыгнул вниз. Он подошёл к Чану вплотную — так, что их разделяло всего несколько сантиметров. Все затаили дыхание. — Знаешь что? — тихо, с надрывом прошипел Минхо, глядя прямо в покрасневшие глаза Чана. — Иди ты к чёрту, Бан Чан. Я доиграю эту роль, потому что я профессионал и уважаю труд остальных ребят. Но после премьеры — не подходи ко мне ближе чем на десять метров. Ты для меня умер. Ты просто кусок дерьма, который возомнил себя режиссёром. Ненавижу тебя. Чан смотрел на него, и внутри него всё кричало: Обними его! Скажи ему правду!. Но вместо этого он лишь едва заметно усмехнулся, хотя эта усмешка больше походила на оскал. — Договорились, — ледяным тоном ответил он. — После премьеры мы станем друг другу никем. А теперь — свободны. Завтра в девять утра. И не опаздывай, «профессионал». Чан развернулся и ушёл, чувствуя, как его план «спасения через ненависть» сработал идеально. Минхо теперь ненавидел его так сильно, что его сердце было защищено бронёй. Чан знал, что когда придёт конец, Минхо не будет плакать. Он будет чувствовать только облегчение. И это была единственная победа, которую Чан мог себе позволить.

***

Утро премьеры в театре всегда напоминало неконтролируемый хаос, но в этот раз воздух казался наэлектризованным. Техники бегали с мотками кабелей, костюмеры с шумом проносили вешалки, а в воздухе стоял стойкий запах лака для волос и крепкого кофе. Минхо вошёл в свою гримёрку, стараясь не смотреть по сторонам. Он чувствовал себя выпотрошенным. Ненависть, которую он взращивал в себе последнюю неделю, стала его бронёй, но под этой бронёй всё ещё ныла живая рана. На зеркале, прямо поверх его отражения, красовался белый листок. Минхо подошёл ближе, ожидая чего угодно: извинений, цветов или хотя бы короткого «удачи». Но на листке был лишь размашистый почерк Чана, гласивший: «Правки к финалу: В сцене прощания сместись на два шага влево, в зону холодного синего. Не переигрывай с надрывом. Текст в монологе сократи на две последние строчки. Слишком затянуто». Ни подписи. Ни пожелания успеха. Просто инструкции к игре, которая должна быть идеальной. Минхо сорвал листок, скомкал его в кулаке и швырнул в угол. — Мудак, — прошептал он, глядя на свои покрасневшие глаза в зеркале. — Тебе действительно нужен только идеальный спектакль. На людей тебе плевать. Он вышел из гримёрки, чтобы дойти до кулера, и в дальнем конце коридора, у самого выхода на лестницу, заметил знакомую фигуру. Чан стоял, прислонившись спиной к стене, и выглядел так, будто сейчас сползёт по ней вниз. Его лицо было серым, пальцы судорожно вцеплялись в выступ на стене, а глаза были закрыты. Он дышал тяжело и прерывисто, едва удерживая равновесие. Минхо на секунду замер. В груди привычно кольнуло беспокойство, рука сама дёрнулась вперёд, чтобы помочь, поддержать… Но он вовремя вспомнил ледяной тон Чана и его слова про «бездарность». Как только шаги Минхо зазвучали ближе, Чан резко вскинул голову. Он буквально заставил себя выпрямиться, отлепился от стены и сунул дрожащие руки в карманы кофты. Его взгляд мгновенно стал колючим и трезвым, хотя в глубине зрачков плескалась дикая боль. — Опять ты плетёшься по коридорам, как сонная муха? — бросил Чан вместо приветствия. Голос его слегка дрожал, но яда в нём было предостаточно. — Через три часа занавес, а ты даже не в гриме. Ты и на сцене собираешься так же неуклюже двигаться? Смотри не споткнись о собственные ноги в финале, Ли. Будет обидно испортить всё Сынмину из-за твоей неповоротливости. Минхо остановился и посмотрел на него с нескрываемым отвращением. — Не волнуйся, «режиссёр Бан», — процедил он сквозь зубы. — Я сделаю всё по твоим правкам. Сделаю идеально. Чтобы ты наконец получил свою чёртову славу и мы больше никогда не виделись. — Он вновь окинул его взглядом. — Ты выглядишь паршиво. Надеюсь, твоя совесть пытается до тебя достучаться, хотя сомневаюсь, что она у тебя есть. Чан ничего не ответил. Он лишь едва заметно повёл плечом и прошёл мимо, обдав Минхо холодом. Он не обернулся. Если бы Минхо посмотрел вслед, он бы увидел, как Чан снова схватился за стену, едва завернув за угол, и как по его лицу скатилась одинокая капля пота, перемешанная со слезой. Минхо же вернулся в гримёрку с одной-единственной мыслью: он выйдет на эту сцену и сыграет так, что Чан до конца жизни будет помнить, какого человека он решил растоптать ради карьеры. Ненависть была лучшим топливом, и сегодня Минхо собирался сжечь этот театр дотла своей игрой.

***

Зал был погружён в вязкую, мёртвую тишину. Слышно было только прерывистое дыхание актёров и далёкий гул вентиляции. Свет на сцене сузился до одного-единственного прожектора, выхватывающего Минхо. Согласно правкам Чана, он сделал два шага влево, замирая в зоне холодного синего света. Минхо не играл. Он проживал свою агонию. Глядя в темноту партера — туда, где, как он знал, сидел Чан, — он произносил слова финального монолога о предательстве. Каждое слово было пропитано ядом и настоящей, неприкрытой болью. Его голос дрожал не от актёрского приёма, а от осознания, что этот человек в темноте действительно его уничтожил. — «Ты обещал, что мы будем идти до конца вместе», — произносил Минхо, и его глаза лихорадочно блестели. — «Но ты просто смотрел, как я тону. Смотрел, насколько красиво расходятся круги по воде». В это время в режиссёрской будке, скрытой от глаз зрителей, Чан медленно опустился на стул. Он не отрывал взгляда от монитора, на котором лицо Минхо было видно крупным планом. Чан грустно, почти незаметно улыбнулся. Это было оно. То самое совершенство, к которому он толкал Минхо через боль. В его руке был бумажный стаканчик с тем самым чаем. Последний глоток «бабушкиного парфюма», как он его называл. Чан залпом выпил содержимое, чувствуя, как горькое послевкусие препаратов смешивается с ароматом бергамота. Он знал, что эффект не заставит себя долго ждать. Организм, измученный болезнью, примет этот коктейль незамедлительно. Чан со всем смирился. Глядя на то, как Минхо на сцене падает на колени, он чувствовал невероятную гордость. Ты идеален, Мин-а... Ты самый лучший актёр. И самый лучший человек, которого я когда-либо знал. Ему было чертовски жаль, что судьба отвела ему так мало времени. Двадцать с небольшим лет — это ведь ничто. Он жалел о многом: о том, что не снял ещё десяток пьес, о том, что не увидел весь мир. Но он ни на секунду не пожалел о тех месяцах, которые провёл с Минхо. Те завтраки в дешёвых кафе, шёпот за кулисами и тепло чужого тела под боком — это было единственное настоящее счастье в его жизни. Живи, пожалуйста. Живи за нас двоих. Не отказывай себе ни в чём. Путешествуй, люби, дыши полной грудью, — думал Чан, чувствуя, как веки становятся тяжёлыми, а по телу разливается странное, обманчивое тепло. Ему было грустно, что он так и не смог признаться. Не смог обнять его в последний раз и прошептать, что каждое его злое слово было ложью, продиктованной любовью. Чан знал, что завтра, а может и сегодня, Минхо узнает о его смерти. Найдёт документы, поймёт, почему всё это произошло... Но он отчаянно надеялся, что его план сработал. Что ненависть, которую он так старательно взращивал в Минхо, послужит надёжным щитом. Пусть тебе будет плевать. Пусть ты скажешь: "Так ему и надо". Только не плачь из-за меня, Минхо-я. Я не хочу, чтобы ты страдал. Твоих слёз сегодня на сцене достаточно на всю оставшуюся жизнь. Зал взорвался аплодисментами. Оглушительный, несмолкаемый восторг. Актёры начали выходить на поклон. Минхо стоял в центре, тяжело дыша, и всё ещё смотрел в ту точку в зале, где должен был сидеть режиссёр. А в будке Чан медленно закрыл глаза. Его голова бессильно опустилась на плечо, а пустой стаканчик выпал из ослабевших пальцев, бесшумно покатившись по полу. На его губах застыла та самая лёгкая, грустная улыбка. Спектакль был окончен. И он был идеален.

***

Гул триумфа в зале всё ещё отдавался вибрацией в стенах театра. За кулисами актёры обнимались, плакали от облегчения и откупоривали шампанское. Сынмин что-то радостно кричал Минхо, пытаясь похлопать его по плечу, но тот лишь резко отмахнулся. Минхо не чувствовал радости. В нём смешалась ядовитая смесь адреналина и желания наконец поставить точку. Он хотел увидеть лицо Чана. Хотел увидеть, как этот высокомерный ублюдок признает, что Минхо вытянул его спектакль на себе. И после этого он собирался уйти, хлопнув дверью так, чтобы штукатурка посыпалась. Он пролетел по коридору и буквально ногой выбил дверь в кабинет режиссёра. — Ну что, доволен?! — выкрикнул он, врываясь внутрь. — Ты видел, как я сыграл? Ты... Голос Минхо оборвался. В кабинете было неестественно тихо и пусто. На столе стояла лампа, тускло освещая разбросанные бумаги. В центре лежал рабочий блокнот Чана — тот самый, который он не выпускал из рук. Блокнот был открыт, и одна страница была грубо, наспех вырвана. — Сбежал, значит? — процедил Минхо, чувствуя, как кулаки чешутся от бессилия. — Даже в глаза посмотреть не смог. Он уже развернулся, чтобы выйти, но его взгляд случайно упал на мусорное ведро. Там, на самом дне, лежал одинокий комок бумаги. Какая-то странная интуиция, холодком пробежавшая по спине, заставила его остановиться. Минхо нахмурился, подошёл к ведру и, помедлив секунду, достал скомканный лист. Развернув его, он почувствовал, как сердце пропустило удар. Это было официальное заключение из клиники. «Кластерные циклы... неоперабельная патология... стадия...» Листок выпал из его пальцев, но из складок бумажки выскользнул ещё один клочок — тот самый, вырванный из блокнота. Минхо подхватил его. Почерк был кривым, дёрганым, буквы танцевали, будто руку пишущего сводило судорогой. Это было совсем не похоже на чёткие, каллиграфические буквы Чана. Минхо начал читать, и с каждой строчкой воздух в лёгких становился всё тяжелее: «Минхо-я... если ты это читаешь, значит, я всё-таки не успел всё сжечь. Или просто не хватило сил. Прости меня. Прости за каждое слово, которым я тебя задел. Прости за Сынмина, за холод, за то, что заставил тебя сомневаться в себе. Врачи дали мне недолго. И я испугался. Не смерти, я испугался того, что ты будешь сидеть у моей кровати и смотреть, как я гасну. Я не хотел, чтобы твоим последним воспоминанием о нас был запах лекарств и мой пустой взгляд. Я хотел, чтобы ты ненавидел меня. Ненависть, это отличный щит. Она не даёт сердцу разбиться сразу. Я думал, что если ты будешь злиться, тебе будет легче пережить то, что случится завтра. Завтра — твой день. Я знаю, что ты выйдешь на эту сцену и будешь сиять. Я никогда в тебе не сомневался, Минхо, ни на секунду. Ты станешь тем, кем всегда должен был быть — великим и свободным. Ты не должен принадлежать мне, и ты не должен принадлежать этой боли. Прости, что не сказал правду. Я просто слишком сильно тебя любил, чтобы позволить тебе страдать вместе со мной. Живи, Мин-а. Пожалуйста, просто живи. И не смей плакать. Ты обещал, что я для тебя умер — пусть так и будет. Так будет правильно». Бумага в руках Минхо задрожала. Внизу, в самом углу, было приписано совсем мелко, почти неразборчиво: «Прощай, Мин-а». Минхо стоял посреди пустого кабинета, и листок в его руках медленно пропитывался влагой. До него только сейчас начал доходить смысл всего происходящего: и странные приступы Чана, и его внезапная жестокость, и чай в мусорном ведре. Всё это было одной большой, страшной ложью, созданной из чистой, жертвенной любви. — Ты не имел права решать за меня... — прошептал он, срываясь на бег. — Ты не имел права умирать один! Он бросился из кабинета, сбивая с ног празднующих актёров, не слыша их вопросов. Ему было плевать на премьеру, на успех, на всё на свете. Он бежал к выходу, к той самой будке, где ещё полчаса назад сидел человек, который решил умереть в одиночестве, лишь бы не ранить его. Он бежал, зная, что, возможно, уже слишком поздно, но отказываясь в это верить. Записка в его кармане жгла кожу — последнее доказательство того, что его никогда не переставали любить.