Лётчик должен думать

Прошел еще месяц. Напряжение на фронте нарастало, и биологические часы Покрышкина снова начали подавать сигналы. Но был кто-то, кто заметил легкую дрожь в его ногах, когда он спускался из кабины, раньше, чем сам Покрышкин. — Товарищ командир! Я ждал Вас! Прежде чем Покрышкин успел кого-то позвать, Никитин подбежал и вскинул руку в приветствии. Его глаза горели, как у солдата перед важнейшим оперативным брифингом. — Уже заметил? — Разумеется! Я ведь уже знаком с Вашими феромонами. Если Вы позволите мне и сегодня, я бы хотел попросить о наставлении! Покрышкин, зашедший в кубрик и привычно стягивавший брюки, замер. — О наставлении? — Так точно! Честно говоря, поначалу слова о том, что я «быстрее Речкалова», меня сильно задели. Но поразмыслив, я понял, что никто не будет так честен со мной, как Вы. В этот раз я буду спокоен, как Вы и советовали! Глядя на почти трогательную серьезность Никитина, Покрышкин задумался. «Что ж, ладно. Альфы помогают мне ради Родины, должен же и я чем-то отплатить? Раз уж я всё равно ничего не чувствую, я могу хладнокровно анализировать и давать дельные советы». Покрышкин кивнул, достал из планшета блокнот с карандашом и лег на живот. — Хорошо. Ради твоего роста я проведу честный анализ. Начинай. Никитин с благоговением, словно жрец перед святым граалем, вошел в Покрышкина. Второй «урок» явно отличался. Никитин двигался пугающе спокойно, будто пытаясь искупить прошлую ошибку. Он варьировал темп, менял силу давления, сосредоточившись на каждой реакции тела Покрышкина. Время акта значительно увеличилось. На лице Никитина, чувствовавшего собственные перемены, отразилась тихая гордость. Пока комнату наполняли хлюпающие звуки и прерывистое дыхание Никитина, Покрышкин, лежа на животе, мерно заполнял блокнот. Время от времени он кивал или хмурился на определенные движения Никитина, что-то записывая — вылитый инструктор. Наконец, Никитин, обливаясь потом, закончил чистым извержением и отстранился. Тяжело дыша, он с надеждой посмотрел на Покрышкина. «Даже если он ничего не чувствует, по всем данным это должно быть идеально, верно?» Покрышкин как ни в чем не бывало поднялся, просмотрел записи и с характерным треском вырвал страницу, протянув ее Никитину. — Вот, оценка за сегодня. Никитин дрожащими руками развернул листок. Там были записи — более подробные и едкие, чем в полетных журналах. Чрезмерная скованность: В попытках сохранить спокойствие не хватает упругости в моменты, когда нужно приложить силу. Низкая агрессивность. Монотонность паттернов: Движения слишком цикличны, их легко предугадать. Необходимо разнообразие. Проблема шума: Слишком громкое дыхание отвлекает от концентрации. (Хотя, вероятно, это физический предел, который кажется ярче из-за моей тишины). Итог: Время увеличилось, но плотность низкая. Требуется эффективное распределение энергии. — ...... Никитин снова замер, глядя в листок. Факт того, что его экстатическое наслаждение было низведено до «Данных №1» и подвергнуто анализу, больно ударил по нему. — Вольно, сержант. Благодаря тебе самочувствие отличное. Увидимся завтра на аэродроме. Покрышкин с посвежевшим лицом ушел в умывальник. А Никитин так и остался стоять, и этот ледяной рациональный фидбек жег ему сердце сильнее, чем остывающий жар в теле. Он сжал кулаки и прошептал: — Разнообразие паттернов... распределение энергии... В следующий раз обязательно... На следующий день на аэродроме Никитин, протирая самолет, всерьез размышлял, как применить маневры воздушного боя к движениям бедер. Увидев это, Покрышкин остался доволен: «Все-таки разбор ошибок делает парня серьезнее». * Последствия яростного воздушного боя были тяжелыми. Резкие маневры на высоте и смертельное напряжение беспощадно расшатали гормональный фон Покрышкина. Спустя всего две недели жар течки вернулся. Покрышкин, упустивший из-за этого «Мессершмитт», сошел на землю и выругался. Как назло, Никитин был в отъезде на разведке. — Эй, ты. Ты ведь механик Лукашевича? Покрышкин поймал первого попавшегося техника — молодого альфу по имени Ваня. Тот застыл от неожиданности, но Покрышкин, как обычно, опустил вступление. — У меня течка. Удели мне время. — Что? Но у нас плотный график техобслуживания... — Ничего. В зависимости от твоих действий, это займет всего пару минут. Под давлением его феромонов, в которых сквозила холодная властность, Ваня, как под гипнозом, побрел за ним в лес. Результат был плачевным. По меркам Покрышкина, «маневры» Вани были куда примитивнее ранних попыток Никитина. Стоя у дерева, Покрышкин то и дело оборачивался, выдавая резкие замечания — он не мог сосредоточиться, да и досада от упущенного врага сказывалась. В итоге, быстро закончив, Ваня в слезах убежал прочь. Вечером путь посвежевшему Покрышкину преградил его боевой товарищ и бета Лукашевич. Его лицо было перекошено от злости. — Саша, надо поговорить. Отведя его в сторону, Лукашевич сорвался на крик: — Ты что натворил с нашим Ваней?! — Что? — Покрышкин искренне не понимал сути претензий. — Ты... затащил парня в лес, заставил это делать, да еще и обложил его бранью, мол, он никудышный! Он в углу сидит, всхлипывает, гаечный ключ в руки взять не может! Покрышкин недовольно нахмурился. Брань? Он лишь передал объективные данные. — Насчет «заставил» — я всегда получаю четкое согласие. Он не возражал. И это была не брань, а отзыв о его слабой работе. Ради его же развития. Лукашевич, будучи бетой, но всё же мужчиной, нервно ус메хнулся и покачал головой. — Боже мой, давать отзыв о том, что партнер плох... Саша, ты хоть понимаешь, как это бьет по альфачьему самолюбию? Покрышкин лишь холодно усмехнулся, прикуривая сигарету. — Значит, самолюбие этого альфы важнее, а мне, омеге, — сидеть тихо и подстраиваться под его примитивные манёвры? Лукашевич опешил. Это шло вразрез с государственной политикой равенства и было опасным заявлением. — Да когда я такое говорил?! Ладно, о чем с тобой вообще толковать... В общем, моих механиков не трогай. Я предупредил. — Я и сам не собирался. Покрышкин спокойно выпустил дым. Лукашевич, тоже закурив, посмотрел на его точеный профиль — Покрышкин стоял с тем же непоколебимым и гордым видом, не чувствуя ни капли вины. «Вот же он… омега, а всё такой же.» Он даже почувствовал облегчение от того, что сам родился бетой. * Покрышкин сидел за столом, грубо вращая ручку. После короткой перепалки с Лукашевичем внутри него не утихало чувство раздражения. Отказаться от фидбека, данного ради улучшения и более эффективного маневрирования, только потому что «настроение испортилось»? Он совершенно не мог понять, как с такой мягкотелостью они собираются выживать и развиваться на этом адском фронте. Он уставился в сумерки за окном, погрузившись в мысли. Покрышкин прекрасно понимал, что такой хладнокровный анализ возможен лишь благодаря его «нечувствительности». Обычный омега, опьяненный жаром течки, просто поддался бы удовольствию и принимал бы любые движения альфы, какими бы они ни были. Ведь когда тело горит, разум парализуется, и остается лишь инстинктивное подчинение. — Вот почему никто не говорил им горькую правду, — тихо прошептал Покрышкин. Раз омеги в постели выражали лишь безусловное одобрение, альфы, даже если их навыки были никудышными, возомнили себя властелинами мира и задрали носы. Озарение поразило его разум, словно удар молнии. Сколько бы государство ни пыталось поднять права омег законами и идеологией, глубоко в подсознании людей все еще цвели плесенью старые стереотипы. Та самая заезженная схема: альфа — большой и сильный, омега — хрупкий и прекрасный. Конечно, то, что у альф больше мышечной массы и крупнее скелет — научный факт. Благодаря этому среди пилотов, где важна физическая выносливость, альфы встречались на каждом шагу. Но как только это физическое преимущество начинало приниматься за превосходство — начиналась трагедия. У всех этих альф была одна общая черта — безграничная самоуверенность. Говоря мягко — они были дерзкими, говоря грубо — заносчивыми. «Всё это было связано». Покрышкин резко встал. У парней, которые за всю жизнь ни разу не слышали критики в свой адрес и даже в постели получали лишь похвалы, мозги просто не могли стоять на месте. Раз они верят в свою вечную правоту, то при указании на недостатки они даже 안 думают об исправлении, а лишь проявляют враждебность, заявляя, что им «неприятно». Это не было вопросом одних лишь постельных дел. В небе всё было точно так же. Корень этого зашоренного мышления, из-за которого они цеплялись за старую тактику и отвергали новые маневры, крылся именно здесь. Чтобы всегда искать новое и прорываться сквозь пределы, нужно было первым же делом разгромить эту их «слепую самоуверенность». Покрышкин открыл новый блокнот и начал по одному записывать имена пилотов-альф полка, у которых наблюдались подобные проблемы. Глаза Покрышкина, просматривающего список, сверкнули холодом. Это больше не было простым утолением течки. Требовалась масштабная идеологическая переделка для повышения боеспособности полка. — Неприятно, говорите? Нет, только через неприятные чувства возможен прогресс. Он с силой ткнул кончиком ручки в первое имя в списке. Он вытравит их самодовольство, начиная с самой земли. Новые тактические изыскания Покрышкина теперь не собирались останавливаться ни на земле, ни в постели. Он пришел к выводу, что незачем ждать следующей течки. Он прямиком направился к Воронцову, который бездельничал в штабе с адъютантами. Капитан Воронцов, чувствовавший себя неловко после того, как Покрышкин отверг его на задании, поначалу напрягся, но осознав, что дело в просьбе омеги, которому нужен альфа, тут же расправил плечи. Он с картинно-затрудненным видом произнес: — Что-то течка у Вас зачастила? Но что поделать, я сегодня немного устал... Воронцов нарочно ломался, наблюдая за реакцией. Однако взгляд Покрышкина не был похож на соблазнение — он был холодным, словно он смотрел на узника, которого пора отправить в штрафбат. — За мной. После этой короткой и веской фразы Воронцов без лишних слов последовал за ним. Сколько бы тот ни строил из себя гордеца, омега оставался омегой. Глядя на подтянутую и плавную линию тела идущего впереди Покрышкина, он предвкушал, как хорошенько проучит его в постели. Он слышал слухи, что Покрышкин путается с новичком Никитиным, поэтому, едва они вошли в пустую комнату, он снова пошел на провокацию: — Я думал, Ваш подопечный — Никитин, но раз Вы пришли ко мне, видать, малец Вам уже наскучил? Что ж, в постели чем больше опыта, тем лучше... Вместо ответа на ребяческую подначку Покрышкин грубо толкнул Воронцова в грудь, повалив на кровать, и сел сверху. — Придется сильно постараться, если хотите превзойти Даню. Его глаза сверкнули. — Воевать не числом, а умением. Слова великого Суворова. С этими словами Покрышкин резко выпустил сдерживаемые феромоны омеги. Сладкий аромат мгновенно заполнил тесную комнату, и зрачки Воронцова расширились, а тело начало гореть. Он инстинктивно выставил свои феромоны альфы и попытался обхватить Покрышкина за талию. Но что-то было не так. Сам он задыхался от жара, но глаза хозяина феромонов, Покрышкина, были холодными и спокойными, как лед. Эти прозрачные глаза, в которых не было ни капли страсти, казалось, прошивали сердце Воронцова насквозь. — Александр Иванович...? Почувствовав неладное, Воронцов позвал его по имени. Покрышкин холодно приподнял его подбородок и произнес, словно вынося приговор: — С этого момента начинаем тактический секс. По спине Воронцова прошел холодный пот. Тело, еще секунду назад горевшее от возбуждения, посылало инстинктивный сигнал тревоги. Это был не секс. Он почувствовал ту самую угрозу выживанию, которую ощущаешь, когда вражеский истребитель бесшумно заходит с шести часов и ловит тебя в прицел. * За тяжелыми деревянными дверями штаба полка крик командира полка, майора Виктора Иванова, разносился по всему коридору. — Покрышкин! Да что же вы такое творите?! Вошедший в кабинет Покрышкин стоял по стойке смирно, как и всегда. На его лице не было ни капли смущения или вины. Напротив, в нем читалась отстраненность человека, который знал, что этот разговор неизбежен. — Товарищ командир, не понимаю, о чем Вы. Я лишь тренировал альф ради блага Родины. — Тренировал?! Иванов, не в силах сдержать возмущение, схватился за затылок и с силой ударил по стопке документов на столе. — Из-за вас сейчас все альфы в полку ходят как побитые собаки! Один прибежал в слезах, жалуется, что у него теперь не стоит — эректильная дисфункция, понимаете ли! Другой в углу ангара покрышки ворочает, твердит, что у него мышцы поясницы слабые! Это, по-вашему, нормальный вид боевого подразделения?! Покрышкин, выслушав это, даже глазом не моргнул и лишь слегка усмехнулся. — Это и есть доказательство их слабости, товарищ командир полка. Чтобы победить в этой тяжелой войне с фашистами, нужно в первую очередь менять их психологию. Нужно сбить спесь с этих самодовольных альф, чтобы они начали смиренно изучать тактику, не так ли? — И это вы называете «психологической подготовкой»? Майор Иванов дрожащей рукой поднял листок бумаги. Это был «оценочный лист», который Покрышкин вручил кому-то прошлой ночью. Бумага была исписана фразами вроде: «отсутствие начальной тяги», «недостаток выносливости из-за падения мощности», «ошибки в расчете радиуса виража». Незнающий человек принял бы это за отчет об испытаниях самолета, но проблема была в том, что это была оценка «маневров в спальне». Даже Иванов, будучи бетой, почувствовал, как у него сердце обливается кровью от мужской солидарности при чтении этих строк. Ему даже не хотелось представлять, какой ужас испытал тот альфа, когда его партнер с каменным лицом предъявил ему такие записи. — Послушайте, Покрышкин. Я знаю, что пилоты-альфы бывают на редкость упрямыми и гордыми. Но вы же их просто уничтожаете морально! — Только сломленный человек становится послушным. Разве Вы сами не видели, товарищ командир, как они в последнее время четко следуют приказам и отдаются тренировкам? — Это... это-то да! Но! Вы, видимо, потому что омега, не понимаете мужского самолюбия. Это не просто пустяк. Это колоссальный психологический удар... Спор казался бесконечным, и в итоге Иванов, не имея сил переспорить упрямство Покрышкина, первым пошел на попятную. — Ладно, Александр Иванович. Сделаем так. Такую жесткую оценку давайте только «один раз». Чисто для поддержания дисциплины. Раз уж омега берет инициативу в свои руки, они действительно становятся шелковыми, так что на это я закрою глаза. Покрышкин по-прежнему считал ограничение в «один раз» неэффективным, и это ему не нравилось, но, поняв, что это последний компромисс Иванова, он коротко кивнул. Иванов, обхватив гудящую голову, опустился в кресло. Он пробормотал с глубоким вздохом: — Где это видано, чтобы омега так строил альф... Покрышкин вспомнил о товарище Верховном Главнокомандующем, но засомневался, уместно ли сравнивать себя с ним. В итоге он лишь слегка пожал плечами, направляясь к двери. Поэтому я и считаю, что в моей нечувствительности много плюсов. Я могу хладнокровно видеть суть, не поддаваясь эмоциям. Разрешите идти, товарищ командир? Пойду готовиться к следующей тренировке. Глядя в спину уходящему Покрышкину, Иванов выдавил горькую усмешку. Ему было жаль альф, попавших в лапы к этому одержимому пилоту, но видя парадоксальную реальность — снижение аварийности в полку — ему оставалось только закурить крепкую папиросу.