Жгучие губы

Четвёртая пятница. Я пришёл первым. Не просто рано — а за полтора часа до её обычного времени. В зале было пусто и тихо, только кондиционер гудел под потолком да Кенджи позвякивал кастрюлями на кухне. Я сел на своё место у барной стойки — третий стул от входа, стратегическая позиция, идеальный обзор. Положил руки на столешницу и понял, что нервничаю. Нервничаю. Сатору Годжо. Человек, который убивал проклятия высшего класса, человек, который стоял лицом к лицу с Сугуру Гето и не отступил, человек, который пережил такое, что другим и не снилось, — нервничает перед встречей с женщиной, которую видел три раза в жизни. Это было смешно. Я бы посмеялся, если бы не было так по-настоящему. На этой неделе я не спал нормально. Ворочался в постели, прокручивая в голове её слова — «Чтобы почувствовать, что я ещё жива» — и её взгляд, которым она смотрела на меня, когда облизывала палец. Я столько раз представлял этот момент, что он начал обрастать деталями, которых, возможно, и не было. Её косички. Её белая футболка. То, как она сказала «когда всё внутри горит, сложно забыть, что у тебя есть сердце». Она ответила Юдзи, но смотрела на меня. Я уверен. Она смотрела на меня. Сегодня я пришёл один. Студенты были на дополнительных занятиях — что-то по теории барьеров, что я специально организовал, чтобы освободить вечер пятницы. Нет, я не злоупотребляю властью. Я просто эффективно распределяю ресурсы. Нобара сказала, что теория барьеров — это скучнее, чем смотреть на сохнущую краску, но я пообещал им дополнительный выходной, и они согласились. Так что сегодня я один. Я поправил повязку. Потом снял её. Потом надел. Потом снова снял и убрал в карман. К чёрту. Пусть видит мои глаза. На прошлой неделе она смотрела сквозь повязку так, будто её не существовало. Сегодня я не буду прятаться. Кенджи вышел из кухни с полотенцем на плече. Увидел меня без повязки. Хмыкнул. — Решил быть собой? — Решил, что для разнообразия можно. — Для разнообразия? — он прищурился. — Ты её ждёшь. — Я жду рамен. — Врёшь. — Конечно. Но рамен я тоже жду. Кенджи покачал головой и начал протирать стойку. Его движения были медленными, ритмичными — он думал. Я уже научился распознавать это. — Сатору, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Ты мой самый старый клиент. Я видел тебя мальчишкой. Я видел тебя с Сугуру и Шоко. Я видел тебя одного по ночам, когда ты сидел здесь и смотрел в миску, как будто ждал, что она заговорит. Я молчал. — Я знаю, что ты непростой человек, — продолжил он. — Я понял это в первый же день, когда ты вошёл сюда. От тебя исходит что-то... — он неопределённо крутанул пальцем, — ...странное. Как воздух перед грозой. И я не спрашиваю, что это. Это не моё дело. — Кенджи-сан... — Дай договорить. — Он поднял взгляд. — Я скажу это один раз. Элис-сан — хорошая женщина. Она приходит сюда четыре месяца. Она платит ровно. Она вежлива. Она не создаёт проблем. Но у неё глаза человека, который видел смерть. Ты понимаешь, о чём я? Я понимал. Лучше, чем он мог предположить. — Вы оба... — он замолчал, подбирая слова. — Вы оба смотрите друг на друга так, как будто узнали что-то знакомое. И это меня пугает. Потому что, когда два человека с такими глазами встречаются, может случиться что угодно. — Например? — Например, вы можете спасти друг друга. Или сжечь друг друга дотла. — Он пожал плечами. — И я не знаю, что из этого хуже. Я открыл рот, чтобы ответить, но колокольчик над дверью дзинькнул. Я повернулся. Она стояла в дверях, и августовский закат за её спиной окрашивал переулок в оранжевый. Сегодня на ней было чёрное платье — простое, прямого кроя, чуть выше колена. Никаких узоров, никаких украшений, только тонкий кожаный ремешок на талии. Волосы были распущены — впервые за всё время, что я её видел. Тёмные волны падали на плечи, касались ключиц, спускались ниже лопаток. Лёгкий макияж — только тушь и что-то, что делало её губы чуть темнее обычного, ещё до всякого перца. Туфли на низком каблуке. Чёрные. Простые. Она выглядела так, будто пришла не в старую раменную, а в дорогой ресторан, где подают французское вино и не подают «Тандзиро». И одновременно — так, будто ей всё равно, куда она пришла. Наши взгляды встретились. Без повязки я чувствовал себя голым, но она не отвела глаз. Просто смотрела пару секунд, чуть склонив голову, как будто оценивала перемену. — Элис-сан! — Кенджи вышел из-за стойки, вытирая руки о фартук. — Вы сегодня рано. — Решила прогуляться перед закатом, — сказала она. — Город красивый в это время. — Это точно. — Кенджи бросил на меня быстрый взгляд и вдруг, без всякого предупреждения, сказал: — Элис-сан, познакомьтесь. Это Сатору. Мой самый старый хулиган. Ходит сюда двенадцать лет, каждую пятницу. Иногда с детьми, иногда один. Беловолосый, нахальный, но в целом безвредный. Я чуть не поперхнулся воздухом. — Сатору, — продолжил Кенджи с абсолютно невозмутимым лицом, — это Элис. Я не знаю её фамилии, потому что она не говорит. Но она единственный человек в Токио, который ест мой «Тандзиро» до дна. Лучше не пугай её своими фокусами. Повисла пауза. Длинная. Наполненная августовской духотой и запахом костного бульона. Элис перевела взгляд с Кенджи на меня. Её губы дрогнули в намёке на улыбку. — Фокусы? — повторила она. — Кенджи-сан преувеличивает, — сказал я, и мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Никаких фокусов. Только рамен. — Он снимает очки и сверкает глазами, — добавил Кенджи, уже поворачиваясь к плите. — И заказывает «Тандзиро», хотя не ест острое. По-моему, это фокусы. — Вы заказывали «Тандзиро»? — Элис посмотрела на меня с интересом. — Один раз. Две недели назад. — И как? — Чуть не умер. Она рассмеялась. Не вежливо, не сдержанно — по-настоящему. Короткий, низкий смех, который длился всего пару секунд, но я почувствовал его где-то в солнечном сплетении. Как будто она подарила мне что-то редкое и драгоценное. — Это правильная реакция, — сказала она. — «Тандзиро» не для слабых. — Я не слабый. Просто не привык к острому. — Тогда зачем заказали? Я помедлил. — Хотел понять, что чувствуете вы. Её улыбка стала чуть менее заметной, но более тёплой. Она не ответила — просто смотрела на меня пару секунд, а потом повернулась к Кенджи. — Мне как обычно, пожалуйста. — «Тандзиро», весь перец, без поблажек, — проговорил Кенджи. — Уже готовлю. Сатору? — Сёю, — сказал я. — С двойным яйцом. — Ого. Никакого сио? Мальчик растёт. Я не ответил. Кенджи исчез на кухне, и в зале остались только мы вдвоём. Я сидел у барной стойки. Она стояла в двух метрах от меня, всё ещё у входа, как будто решала, куда сесть. Обычно она садилась за угловой столик. Всегда. Это была часть ритуала. Но сегодня она подошла к барной стойке и села рядом со мной. Не напротив — не через стойку, где Кенджи обычно ставил заказы. Рядом. На соседний стул. Я чувствовал тепло её тела, запах её кожи — мыло, чистый хлопок, что-то ещё, что я не мог идентифицировать. Что-то, что пробивалось даже сквозь Бесконечность. Она положила локти на стойку. Её пальцы — длинные, с коротко подстриженными ногтями без лака — лежали на тёмном дереве в нескольких сантиметрах от моей руки. — Значит, Сатору, — сказала она. — Кенджи-сан вас так назвал, но полное имя?.. — Годжо Сатору, — сказал я. — Элис. — Она чуть наклонила голову. — Без «сан» и без фамилии. Просто Элис. — Просто Элис? — Просто Элис. Кенджи поставил передо мной миску с сёю — коричневый бульон, прозрачный, с маслянистыми пятнами на поверхности, аккуратно уложенная лапша, два яйца, разрезанных пополам. Перед ней — её ад. Красный бульон клубился паром, и я чувствовал запах перца так остро, как будто Бесконечности не существовало. Мы начали есть. Вернее, я делал вид, что ем. Она ела по-настоящему — медленно, методично, с тем же ритуалом. Палочки погружались в красный бульон. Поднимали прядь лапши. Губы вытягивались трубочкой — вдох, — и лапша исчезала. Я смотрел, как её губы начинают краснеть, набухать, блестеть от масла. — Вы переводчица? — спросил я, вспомнив обрывки информации, которые Кенджи ронял за прошлые недели. — Да. Технические тексты, иногда юридические. Скучная работа, но платят хорошо. — С японского? — С японского, английского, русского. Ещё немного с немецкого. — Впечатляет. — Не очень. — Она пожала плечами. — Просто слова. Слова — это самое лёгкое. Сложнее — смыслы. Она отправила в рот новую порцию лапши. Губы сомкнулись вокруг палочек. Движение было быстрым, но мои глаза зафиксировали его в деталях: как натягивается кожа, как масло размазывается по нижней губе, как она чуть прикусывает её изнутри, когда прожёвывает. Отёк становился заметным. Её губы наливались кровью, становясь ярко-алыми у центра и бордовыми по краям. Капсаицин делал своё дело. — Вы давно в Токио? — спросил я, пытаясь поддерживать разговор. — Полгода. До этого жила в Осаке. До этого — в Сеуле. До этого — в Берлине. — Она облизала губы, и я на секунду потерял нить. — Я нигде не задерживаюсь надолго. — Почему? — Не могу найти причину остаться. Сказано было легко, почти небрежно, но под этими словами лежала тяжесть, которую я сразу почувствовал. Она не просто путешествовала. Она бежала. От чего-то или от кого-то — неважно. Она переезжала из города в город, из страны в страну, нигде не пуская корни, нигде не задерживаясь. Как человек, который боится, что если остановится, его настигнет то, от чего он бежит. — Токио — хороший город, чтобы остаться, — сказал я. — Вы так думаете? — Я здесь вырос. — Значит, вы предвзяты. — Она чуть улыбнулась. — Расскажите о себе, Годжо-сан. Кенджи сказал, что вы ходите сюда двенадцать лет. Это больше, чем некоторые браки длятся. — Я работаю в образовании, — сказал я, выбирая самую безопасную версию правды. — Учу... трудных подростков. — В частной школе? — Что-то вроде того. — И поэтому вы приходите сюда с детьми по пятницам? — Традиция. Когда-то я сам был студентом и приходил сюда с друзьями. Теперь вожу своих. — А где ваши друзья теперь? Вопрос ударил под дых. Она не могла знать, насколько он болезненный. Она спросила так же легко, как о погоде, — и попала в точку, о существовании которой не подозревала. — Один умер, — сказал я. — Вернее... это сложно. — Простите, — она опустила палочки. — Я не хотела... — Всё в порядке. — Я улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Это было давно. — Давно — не значит не больно. Она смотрела на меня, и в её серых глазах я видел понимание. Не жалость — понимание. Она знала, что такое потеря. Она знала, что такое боль, которая не проходит со временем, а просто становится тише. — А подруга? — спросила она тише. — Кенджи говорил, что вас было трое. — Шоко. Она жива. Работает врачом. Мы всё ещё друзья, но... видимся редко. Слишком разная жизнь. Элис кивнула. Она не стала спрашивать дальше — и за это я был ей благодарен. Вместо этого она вернулась к своему рамену, и несколько минут мы ели в тишине. Но тишина была не пустой. Она была наполнена чем-то тяжёлым, как ртуть. Подтекстом, который висел между нами с самого начала и становился только плотнее с каждой минутой. Её губы опухали всё сильнее. Теперь они были цвета переспелой вишни — тёмные, сочные, блестящие. Когда она облизывала их, я слышал влажный звук, который отдавался у меня где-то внизу живота. Когда она прикусывала нижнюю губу, я видел, как белеет кожа под зубами и как потом к ней приливает кровь, делая цвет ещё темнее. Я представил, как касаюсь этих губ своими. Как чувствую их жар, их припухлость, их влажность. Как боль от капсаицина передаётся мне через поцелуй — острая, яркая, живая. — Почему вы так на меня смотрите? Её голос вырвал меня из мыслей. Я моргнул и встретился с её взглядом. Она смотрела прямо, без смущения, без кокетства — просто с любопытством. — Как? — спросил я, хотя знал ответ. — Как будто хотите препарировать или съесть. Пауза. Я чувствовал, как моя улыбка становится шире — не фальшивой, а настоящей, хищной, той, которую я редко позволял себе. — Второе звучит правдивее. Она рассмеялась — тем же коротким, низким смехом, который я уже слышал сегодня. Её глаза блеснули. — Осторожнее, Годжо-сан. Я очень острая. — Я знаю. Я пробовал «Тандзиро». — Этого недостаточно. — Она наклонилась чуть ближе. — «Тандзиро» — это только начало. Я острая во всём. В еде. В работе. В жизни. Со мной сложно. — Я люблю сложное. — Все так говорят, пока не обожгутся. — Я уже обжёгся. Я поднял руку и показал ей ладонь. На коже не было следов — прошло две недели, — но память об ожоге осталась. Она посмотрела на мою ладонь, потом на моё лицо. Что-то изменилось в её взгляде. Любопытство сменилось чем-то более глубоким, более тёмным. — Вы странный человек, Годжо-сан. — Я в курсе. — Что вы хотите от меня? Вопрос был прямым, как удар. Никаких обходных путей. Никаких намёков. Она хотела знать. И я решил, что заслужил право на такой же прямой ответ. — Я хочу понять, — сказал я. — Почему вы едите этот рамен. Почему вы причиняете себе боль раз в неделю. Почему вы сказали, что это помогает вам чувствовать себя живой. — И? — И я хочу быть рядом, когда вы это делаете. Она долго смотрела на меня. Потом перевела взгляд на мою руку, которая всё ещё лежала на стойке. И сделала то, чего я не ожидал. Она взяла мою ладонь в свою. Её пальцы были холодными. Холодными — несмотря на августовскую жару, несмотря на адский рамен, который она ела, несмотря на капсаицин, который должен был разогнать кровь по всему телу. Её кожа была прохладной и сухой, и контраст с моей — тёплой, почти горячей — был ошеломляющим. Я отключил Бесконечность на ладони. Она не знала этого, но только что её пальцы коснулись моей кожи — без барьера, без фильтра, без защиты. Впервые за долгое время я позволил кому-то прикоснуться ко мне по-настоящему. Элис поднесла мою ладонь к своему лицу. Медленно. Её глаза не отрывались от моих. Серые, как пепел, они смотрели на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. Любопытство? Желание? Вызов? Всё вместе? Она прижала тыльную сторону моей кисти к своим губам. Контакт. Её губы были горячими. Обжигающе горячими — воспалёнными от перца, набухшими, влажными от масла и слюны. Я чувствовал каждую микроскопическую неровность их поверхности. Чувствовал пульсацию крови в капиллярах. Чувствовал жар, который исходил от них, как от печи. Она провела моей рукой по своим губам. Медленно. От уголка рта к центру, потом к другому уголку. Тыльная сторона моей ладони скользила по её рту, размазывая масло и капсаицин, и через секунду я почувствовал, как моя кожа начинает гореть. Это был ожог. Химический ожог от перца, который остался на её губах. Тот самый капсаицин, который заставлял её плакать и потеть, теперь жёг мою руку. Боль была острой, яркой, немедленной — и одновременно самой эротичной вещью, которую я когда-либо испытывал. Её рот двигался по моей коже, и я чувствовал его форму. Припухлость нижней губы. Упругость верхней. Влажную щель между ними, когда она чуть приоткрыла рот, и я ощутил её дыхание — горячее, частое, пахнущее перцем и имбирём. Мои пальцы дрогнули. Не от боли — от желания. Она смотрела на меня всё это время. Глаза в глаза. Не отводила взгляда, не опускала ресниц. Она знала, что делает. Она знала, как это выглядит — её рот, скользящий по моей коже, как поцелуй без губ. Она знала, что я чувствую боль, наслаждение и возбуждение одновременно. И она продолжала. Кончик её языка коснулся моей кожи. Легко. Почти незаметно. Но я почувствовал — влажное, горячее прикосновение к костяшке указательного пальца. Она попробовала меня на вкус. И убрала руку. Холодный воздух ударил по влажной от её губ и слюны коже. Ожог стал ещё ярче — капсаицин продолжал работать, связываясь с рецепторами, крича в мозг: «ГОРЯЧО». — На сегодня хватит, Годжо-сан, — сказала она тихо. Голос был низким, хрипловатым — не от простуды, а от перца, который горел в её горле. — Не хочу, чтобы вы сгорели за один раз. Она отпустила мою ладонь. Встала. Достала из кошелька деньги — ровно столько, сколько стоил «Тандзиро». Положила на стойку. — Спасибо, Кенджи-сан, — сказала она, не оборачиваясь ко мне. — До следующей пятницы, Элис-сан. — До следующей пятницы. Каблуки простучали по деревянному полу. Дверь открылась и закрылась. Колокольчик дзинькнул. Я остался сидеть с ноющей, горящей рукой и эрекцией, которую не мог скрыть. Кенджи вышел из кухни. Посмотрел на закрытую дверь. Посмотрел на меня. На мою руку, которую я всё ещё держал перед собой. На красное пятно, которое расползалось по тыльной стороне ладони — химический ожог от её губ. Он ничего не сказал. Просто поставил передо мной стакан молока и ушёл обратно на кухню. Я сидел неподвижно, глядя на свою руку. Кожа горела. Запах перца и её слюны всё ещё держался на мне. Если закрыть глаза, я мог представить, что её рот всё ещё касается меня — горячий, влажный, воспалённый. Я не хотел смывать этот запах. Я хотел, чтобы он остался со мной навсегда. Через какое-то время я встал, бросил деньги на стойку и вышел в переулок. Августовская ночь встретила меня духотой и светом неоновых вывесок. Кошка на ящике из-под пива смотрела на меня жёлтыми глазами и, казалось, осуждала. Я добрался до дома на автопилоте. Открыл дверь, закрыл, прислонился к стене в коридоре и закрыл глаза. Рука всё ещё горела. Я поднёс её к лицу и вдохнул запах. Её запах. Перец, масло, слюна, кожа. Язык коснулся тыльной стороны ладони — туда, где только что были её губы. Вкус был острым, пряным, солёным от её пота и моего. Я закрыл глаза. И увидел её. Её лицо, когда она смотрела на меня. Её серые глаза, которые не отпускали ни на секунду. Её зубы — она прикусывала нижнюю губу, и я видел, как кожа под ними белеет, пока она думала, что ответить. Видел, как масло блестит на её воспалённых губах. Как кончик языка касается моей костяшки. Я видел это в деталях, которые не стирались. Шесть глаз никогда не забывают. Я расстегнул ремень. В спальне было темно. Я не включил свет — просто упал на кровать и закрыл глаза. Моя горящая рука легла на грудь, а вторая — двинулась ниже. Я обхватил себя ладонью и застонал — не от прикосновения, а от воспоминания. Её губы скользят по моей коже. Медленно. От костяшек к запястью. Оставляют влажный, горячий след, который через секунду начинает жечь. Она целует мою ладонь — не нежно, а жёстко, с нажимом, вдавливая воспалённый рот в мою кожу. Я чувствую её зубы — она прикусывает подушечку у основания большого пальца, и я представляю, как эти зубы будут чувствоваться на моей шее, на моём плече, на моём... Я двинул рукой быстрее. Её распущенные волосы падают на моё лицо, когда она наклоняется надо мной. Тёмные волны щекочут кожу, пахнут мылом и перцем. Её рот — горячий, опухший, искусанный — спускается по моей груди к животу и ниже. Я представляю, как её губы смыкаются вокруг меня, и капсаицин с них попадает на мою кожу, и это жжёт, боже, как это жжёт, но я хочу ещё, я хочу больше, я хочу, чтобы она сожгла меня до конца. Моя спина выгнулась. Я двигал рукой всё быстрее, и перед закрытыми веками прокручивались образы. Её глаза, смотрящие на меня снизу вверх. Её язык, касающийся моей костяшки. Её улыбка, когда она сказала: «На сегодня хватит». Я представил, как она не останавливается. Как скользит ртом по моему телу, оставляя химические ожоги везде, где касается. Как её холодные пальцы впиваются в мои бёдра, удерживая меня на месте. Как она поднимает голову, облизывает губы — ещё более красные, ещё более опухшие, чем раньше, — и говорит: «Ты всё ещё жив, Сатору?» И я отвечаю: «Да. Благодаря тебе». Я кончил с её именем на губах. Через несколько минут я открыл глаза. Свет уличного фонаря рисовал полосы на потолке. Рука всё ещё горела. Я поднял её и посмотрел на красное пятно на тыльной стороне ладони — оно начинало бледнеть, но жжение оставалось. Я улыбнулся. Впервые за годы я мастурбировал, и это было не просто снятие напряжения. Это было продолжение её прикосновения. Её подарок. Её ожог, который она оставила мне, чтобы я помнил. В следующую пятницу. Она сказала: «В следующую пятницу». Я дождусь. И, может быть, на этот раз не отпущу её так быстро.