Жгучие губы

В пятницу утром я проснулся в шесть. Солнце только начинало подниматься над городом. Свет был золотым, мягким, августовским. Я лежал в постели и смотрел в потолок, и где-то в груди разворачивалось чувство, которое я почти забыл. Предвкушение. Чистое, острое, почти болезненное — как голод, который не утолить. Как жажда, которую не залить водой. Сегодня пятница. Я встал раньше обычного. Принял душ — горячий, почти обжигающий, — и стоял под струями, закрыв глаза, вспоминая прошлую ночь. Её пальцы на моей спине. Её губы на моей коже. Царапины, которые всё ещё саднили под лопатками, — она оставила их ногтями, когда кончала второй раз, и я сохранил их, не позволил своей регенерации убрать следы. Хотел, чтобы они остались. Хотел помнить. Я провёл ладонью по груди. Там, где она пальцем написала «жизнь». Иероглиф давно стёрся, но фантомное ощущение осталось — как будто её прикосновение впечаталось в кожу насовсем. После душа я долго стоял у шкафа. Выбрал тёмно-синюю рубашку, которую не надевал года два. Закатал рукава до локтей. Посмотрел на себя в зеркало — без повязки, без очков, просто я. Глаза горели ярче обычного. Или мне казалось. Перед выходом я взял со стола маленькую бархатную коробочку. Внутри лежал кулон. Серебряная птица с расправленными крыльями — феникс, поднимающийся из огня. Я заказал его у ювелира две недели назад, после той пятницы, когда она впервые назвала меня Сатору. Художник рисовал эскиз по моему описанию — я хотел, чтобы птица выглядела не побеждённой огнём, а рождённой из него. Чтобы в каждой линии чувствовалась сила, а не страдание. Феникс. Она говорила, что ест острый рамен, чтобы проверить, не умерла ли душа. Феникс не проверяет. Феникс знает: даже если сгореть дотла, можно восстать. Я положил коробочку в карман и вышел. В «Кенджи-я» я пришёл за час до открытия. Кенджи уже был там — сидел за стойкой, перебирал какие-то счета, щурясь сквозь очки. Увидел меня, и его брови поползли вверх. — Ты рано, — сказал он. — Опять. — Сегодня особенный день. — Да ну? — он отложил бумаги. — И чем же? Я не ответил. Просто улыбнулся — той улыбкой, которую не надевал уже много лет. Настоящей. Без сарказма и масок. Кенджи посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой и вернулся к счетам. Я снял пиджак и принялся помогать. За пять пятниц мы выработали рутину: я двигал стулья, протирал стойку, чинил то, что требовало починки. Сегодня я заменил перегоревшую лампочку в фонарике над угловым столиком — тем самым, который стал «нашим» после прошлой недели. — Ты нервничаешь, — сказал Кенджи, не поднимая глаз. — Нет. — Врёшь. У тебя пальцы дрожат. Я посмотрел на свои руки. Пальцы действительно дрожали. Я сжал их в кулаки. — Просто... — я замолчал, подбирая слова. — Сегодня важно. — Она оценит, — сказал Кенджи. — Что бы ты ни приготовил. — Ты не знаешь, что я приготовил. — Мне не нужно знать. Я вижу твоё лицо. Я проверил коробочку в кармане. На месте. Бархат нагрелся от тела. Я представлял, как достану её, как поставлю на стол между мисками, как открою и скажу: «Это тебе. За то, что ты научила меня чувствовать». Она придёт. С минуты на минуту. Колокольчик не дзинькал. Время тянулось странно — то ускоряясь, то замедляясь, как будто кто-то играл с пультом от реальности. Я сидел у барной стойки и смотрел на дверь. Пальцы выбивали дробь по дереву. Кенджи гремел кастрюлями на кухне. Семь часов вечера. Она обычно приходила без пятнадцати или ровно в семь. Сегодня её не было. — Пробки, — сказал я вслух. — В пятницу вечером всегда пробки. Кенджи ничего не ответил. Семь пятнадцать. Дверь не открывалась. Я проверил телефон — сообщений не было. На прошлой неделе мы обменялись номерами. Я написал ей в четверг: «Завтра?» Она ответила: «Да». Просто «да». Одно слово. Я перечитывал его раз десять. Семь тридцать. — Может, проспала, — сказал я. — Или такси не поймала. Кенджи вышел из кухни и сел напротив меня. Его лицо было спокойным, но в глазах я видел то же, что чувствовал сам, — тревогу, которую оба мы не хотели называть по имени. — Сатору. — Что? — Ты знаешь, что я ей звонил? — Когда? — Месяц назад. Когда она не пришла в одну из пятниц. Она ответила сразу. Сказала, что приболела и придёт на следующей неделе. И пришла. Я смотрел на него. — У меня есть её номер, — сказал он. — Она оставляла на случай экстренной ситуации. Давай я позвоню. Я кивнул. Кенджи достал старенький телефон, полистал записную книжку, нашёл нужную строчку. Нажал вызов. Приложил трубку к уху. Гудок. Один. Второй. «Абонент отключён или находится вне зоны действия сети». Он убрал телефон. — Отключён, — сказал он. Я не ответил. Улыбка всё ещё держалась на моём лице — мышечная память, привычка, которая выработалась за годы. Но внутри что-то медленно, неотвратимо сжималось в точку. Восемь вечера. Час после её обычного времени. Кенджи поставил передо мной миску сио. Я не попросил — он сам решил, что мне нужно поесть. Пар поднимался над бульоном. Лапша лежала аккуратными волнами. Свинина была нарезана тонко и красиво. Я смотрел на миску, но не ел. В девять вечера Кенджи приготовил «Тандзиро» для неё. По привычке. На автомате. Красный бульон колыхался в миске, маслянистые разводы переливались под тусклым светом фонариков. Пар окутывал угловой столик, за которым никто не сидел. — Она придёт, — сказал я. Кенджи промолчал. В десять вечера миска на угловом столике покрылась плёнкой жира. Бульон остыл. Перец перестал отдавать жар. Я сидел неподвижно. Улыбка всё ещё была на моём лице, но она застыла и стала похожа на маску — фарфоровую, неестественную. Такую я видел однажды у куклы в антикварной лавке. — Сатору, — тихо сказал Кенджи. — Закрываемся. Я кивнул. — Ещё одну миску, — сказал я. — «Адский Тандзиро». Двенадцатый уровень. — Нет. — Пожалуйста. Он долго смотрел на меня. Потом развернулся к плите. Миска появилась передо мной. Пар ударил в лицо — густой, красный, злой. Я взял ложку. И начал есть. Быстро. Не смакуя, не растягивая. Каждую ложку — в рот, глотать, следующая. Капсаицин взорвал слизистую мгновенно. Слёзы потекли ручьями — я чувствовал их на щеках, на подбородке, на шее. Нос забился, потом пробило, и слизь смешалась с маслом. Глаза покраснели, белки налились кровью, и я видел мир сквозь пелену. Губы начали опухать. Сначала — лёгкий отёк. Потом — больше, сильнее, быстрее. Кожа натянулась, стала горячей и чувствительной. Я жевал и глотал, глотал и жевал, и каждый кусок раздувал мои губы всё сильнее. Они стали бесформенным месивом. Я чувствовал их пульсацию — тук-тук-тук — в такт сердцу. Кровь капала из треснувшей нижней губы, смешиваясь с красным бульоном. Ложка за ложкой. Ложка за ложкой. — Сатору, хватит, — сказал Кенджи. Я продолжал. — Сатору! — он схватил меня за плечо. Я поднял голову. Моё лицо было мокрым от слёз, пота и крови. Губы — две подушки воспалённой плоти. Глаза — красные щёлки. — Чтобы почувствовать, что я ещё жив, — сказал я мёртвым голосом. Это были её слова. Не мои. Я украл их, потому что своих не осталось. Кенджи отдёрнул руку. По его щекам текли слёзы — я видел, как они блестят. Он плакал молча, не вытирая лица, и смотрел на меня, как на человека, которого теряет. Я доел. Встал. Бросил деньги на стойку. — Завтра, — сказал я. — Я приду завтра. И вышел в ночь. --- В субботу утром я снова стоял перед дверью «Кенджи-я». Народу было много. Семьи с детьми, студенты, парочки. Обычный субботний день. Я вошёл и сел на своё место, третий стул от входа. Кенджи встретил меня взглядом и ничего не сказал. Она не пришла. Я просидел час. Два. Три. Угловой столик занимали разные люди — сначала студентка с учебниками, потом пожилая пара, потом мужчина в деловом костюме. Никто из них не был ею. Я ждал до вечера. Когда Кенджи начал закрываться, я встал и вышел. Пошёл пешком через весь город. Адрес её дома я помнил — через неделю после первого поцелуя мы шли туда под дождём. Девятый этаж. Дверь с номером 904. Я нажал на звонок. Подождал. Нажал снова. Дверь открыл незнакомый человек. Риелтор. У него были усики и галстук, повязанный слишком туго, и он смотрел на меня с профессиональной вежливостью. — Квартира пуста, — сказал он. — Жиличка съехала два дня назад. Расторгла договор без объяснений. Оставила ключи и ушла. — Адрес для пересылки писем? — Никакого. — Куда она уехала? — Неизвестно. — Её вещи? — У неё почти не было вещей. Один чемодан. Она всегда путешествовала налегке. Я кивнул. Развернулся. Ушёл. Спустился на лифте, вышел на улицу и пошёл куда глаза глядят. --- Мост в Сибуе на рассвете субботы был почти пуст. Я стоял у перил и смотрел на воду. Утренний холод пробирал до костей — конец августа напоминал, что осень близко. Ветер трепал волосы, которые я не удосужился причесать. Губы ещё горели. Распухшие, воспалённые, покрытые коркой там, где кожа лопнула вчера. Я трогал их пальцами и чувствовал боль. Острую. Настоящую. Жгучую. Я достал из кармана бархатную коробочку. Открыл. Феникс. Маленькая серебряная птица с крыльями, расправленными в полёте. Такая лёгкая, что почти ничего не весила. Я представлял, как застегну цепочку на её шее. Как она улыбнётся. Как скажет: «Сатору, это слишком». Я сжал коробочку в кулаке. И позволил Бесконечности сомкнуться. Серебро хрустнуло. Птица смялась в бесформенный комок. Цепочка порвалась на звенья, которые посыпались вниз, в воду, исчезая без всплеска. Я разжал ладонь и позволил тому, что осталось, упасть за ними. Ничего не осталось. Я стоял и смотрел на восток, где небо начинало сереть. Солнце поднималось над городом — золотое, равнодушное, прекрасное. Где-то далеко гудели первые поезда. Город просыпался. А я чувствовал. Боль на губах. Боль в груди. Боль в руке, где ещё секунду назад была птица. Всё это было настоящим. Живым. Острым. Она научила меня чувствовать. Она ворвалась в мою жизнь, как тайфун в той пятнице — пробила окно, разбила барьер, оставила после себя осколки. А потом исчезла, как дым над миской рамена. Испарилась, не оставив ни адреса, ни номера, ни следа. Растворилась в субботе, которой не было. Я провёл языком по губам. Шрам на нижней губе — там, где кожа лопнула от перца, — пульсировал болью. Но эта боль была моей. Честной. Заработанной. Единственным доказательством того, что последние пять недель были реальны. Она была здесь. Она смотрела на меня. Она касалась моей щеки и целовала мои губы и оставляла ожоги на коже. Она писала на моей груди иероглиф «жизнь», и я носил его целую неделю — невидимый, но ощутимый. Она была. И я снова проиграл. Я поднял лицо к небу. Где-то там, за серой пеленой утренних облаков, летели самолёты. В одном из них, возможно, сидела она — с одним чемоданом, как всегда, путешествуя налегке. Я не знал, куда она улетела. Не знал, увижу ли её когда-нибудь снова. Но я знал одно: каждая пятница до конца моей жизни будет пахнуть костным бульоном и перцем чили. И я буду приходить в «Кенджи-я» и садиться за угловой столик один. И заказывать «Тандзиро». Чтобы почувствовать, что я ещё жив. Спасибо тебе, Элис-сан. Где бы ты ни была — спасибо. За ожоги на губах. За шрам, который останется навсегда. За пять пятниц, которые стоили двенадцати лет пустоты. Я надеюсь, твоя душа не умерла. Я надеюсь, ты всё ещё ешь самый острый рамен в каком-нибудь ресторане на другом конце света. Я надеюсь, ты чувствуешь, что жива. Потому что я — да. Я чувствую. И это чертовски больно.