Операция «Сороконожка»

      Хёнджин блаженно вытянулся на кровати, подложив кулак под щёку. В наушнике, вставленном в правое ухо, играла трогательная до слёз мелодия, а на экране ноутбука главный герой наконец собрал свои причиндалы в кулак и замер перед героиней на фоне заката. Ветер трепал его волосы, оператор брал крупный план дрожащих губ. Герой уже был в одном шаге от того, чтобы выпалить заветное «Я тебя люблю».       — Ну давай же, — прошептал Хёнджин в подушку. — Скажи, дурак!       Герой открыл рот. Хёнджин перестал моргать, потому что в такие моменты даже моргание ощущается предательством. Именно в эту секунду из комнаты Феликса раздался такой вопль, что, казалось, в доме полопаются все стёкла, а заодно и кафельная плитка на кухне.       — А-а-а-а! Мама! Оно живое!!!       Хёнджин машинально подпрыгнул, потерял наушник, вылетевший от резкого скачка, опрокинул чашку (хорошо, что пустую) и с чувством глубокого личного оскорбления уставился в потолок. Ну почему? Почему за две секунды до самого важного признания за все шестнадцать просмотренных серий? Почему именно сейчас, когда герой уже вытянул губы для заветного «саранхэ»?       — Феликс, ты идиот?! — крикнул он в стену. — Ты ногу отрезал? Или опять увидел свою тень?       В ответ донеслось подвывание, похожее на звук заводимой бензопилы, смешанный с плачем панды, у которой отобрали бамбук.       — Оно шевелится! — послышалось снова через стенку. — Всеми своими лапами шевелится!       Хёнджин, мрачный, как туча, встал с кровати. Дорама замерла на лице актёра, который так и застыл с открытым ртом. «Потерпи, милый, — мысленно обратился к нему Хёнджин, натягивая растоптанные тапки. — Я сейчас прибью этого австралийского комара, и мы закончим.       Он тяжело вздохнул, как вздыхают люди, чей вечер безвозвратно уничтожен, накинул халат и поплёлся на звук.       В коридоре пахло жареным. Буквально. Феликс, видимо, ещё до начала истерики принялся что-то готовить, потому что на кухне что-то подозрительно шипело. Хёнджин предусмотрительно заглянул и туда, чтобы выключить на всякий случай конфорку.       — Феликс! — рявкнул он, открывая дверь. — Если это опять твой носок, который ты принял за крысу…       Договорить Хёнджин не смог. Так и замер, как вкопанный, позабыв, что вообще хотел сказать и где находился. Даже имя своё забыл, потому что зрелище, открывшееся его глазам, было достойно кисти Босха, если бы Босх перебрал энергетиков.       Феликс, одетый в домашние штаны с утятами, находился на кровати и отплясывал шаманский танец вызова дождя, перебирая босыми ногами на матрасе. Пружины стонали, матрас пел песнь отчаяния. Глаза Феликса были круглыми, как блюдца. Осветлённые волосы встали дыбом, придав ему сходство с перепуганным кактусом. А правая рука, согнутая под неестественным углом, указывала на стену с такой силой, будто от этого жеста зависела судьба всего человечества.       — Ты чего? — устало спросил Хёнджин. — У тебя там Майкл Джексон воскрес?       — Там! — истерично пискнул Феликс. — Оно там! Оно слишком близко… Оно везде… Оно хочет забраться на меня! Блять, да посмотри ты!!!       Хёнджин закатил глаза, поправил выбившуюся из хвоста прядь волос и сделал шаг вперёд. Ну что там могло быть? Таракан? Муха? Паук? Феликс всегда был паникёром, особенно после того, как Джисон рассказал ему историю про таракана, которого он убивал в берцах и шлеме. После этого у них во всей квартире целую неделю горел свет по ночам.       Голос Феликса сорвался на фальцет, он снова подпрыгнул, хотя выше было уже некуда. Хёнджин проследил за дрожащим пальцем. Икнул. Потом ещё раз. Потом его левый глаз начал дёргаться, как случалось только в моменты экзистенциального ужаса.       На обоях, которые они совсем недавно клеили четыре часа под аккомпанемент мата, сидело существо, прибывшее из другого измерения. Или из ада. Или из ада через измерение с пересадкой в аду поменьше. Существо, которое природа не должна была создавать даже в самом кошмарном сне. Длинное — сантиметров семь точно. Коричневатое. Напоминающее рассыпавшийся кусок старого шнурка. Оно имело такое количество ног, что их хватило бы на целую эскадрилью. Ноги эти были полосатые, каждая заканчивалась изгибом, похожим на серп луны. Длинные, изогнутые усы с двух сторон шевелились независимо друг от друга, будто вели светскую беседу.       — О боже, — выдавил Хёнджин, делая шаг назад. — Что это, блять?       — Я же говорил! — взвизгнул Феликс и отскочил подальше от стены. — Сороконожка!       — Это не сороконожка! — простонал Хёнджин, бегая взглядом по комнате в поисках укрытия. — Это хуета какая-то с ногами! У сороконожки сорок ног, а тут их, блять, сорок тысяч!       Существо тем временем лениво пошевелило усами и сделало шаг всеми восемьюдесятью тысячами ног сразу. Хёнджин почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику, забрался в затылок и устроил там мини-митинг в поддержку паники.       — А-а-а-а! — вырвалось у Хёнджина против воли. — Она больше, чем я предполагал!       — Вот видишь! — обрадовался Феликс, спрыгивая с кровати и прячась за спину Хёнджина. Прятаться за спину человека, который сам дрожит как студень, — занятие сомнительное, но Феликсу было не до логики. — А говорил «идиот»! Тоже боишься? Боишься-боишься!       — Я не боюсь, — соврал Хёнджин голосом, скрипящим, как несмазанная телега. — Я просто удивлён масштабом. Думаю, оно безвредное, — задумчиво протянул он, — и просто хочет научить нас смирению. И ещё тому, что жизнь — боль.       В этот момент многоножка решила, что её недостаточно оценили. С трёхкосмической скоростью она перебежала по стене, беззвучно перебирая лапками (подсознание, однако, озвучило эту картину противным цоканьем, будто кто-то стучал ногтями по стеклу), и замерла на потолке. Прямо между ними.       Хёнджин и Феликс интуитивно отскочили друг от друга и оказались на расстоянии двух метров, как два острова в океане ужаса, а над их головами нависла настоящая угроза. Свет мерцал. Многоножка отбрасывала на потолок чудовищную тень — многолапую и шевелящуюся. Тень жила своей жизнью, и эта жизнь явно не предвещала ничего хорошего.       — Ты её убьёшь? — шёпотом спросил Феликс, снова перебежав за спину Хёнджина и вцепившись в его халат.       — Почему я? — возмутился Хёнджин, не делая попыток отцепить Феликса. — Ты первый её увидел, ты и убивай.       — Я слишком нервный, — пискнул Феликс. — Да у меня руки из жопы растут. Это медицинский факт, между прочим! Я промахнусь и разнесу люстру. А люстру нам ещё бабушка дарила.       — А у меня, по-твоему, руки из плеч и прямого назначения? — прошипел Хёнджин, морща нос. — Я вообще творческая личность. Слишком ранимый, и это может нанести мне психологическую травму! Ладно, — вздохнул он, снова оглядываясь по сторонам. На глаза как раз кстати попалась швабра, по какой-то неведомой ему причине расположившаяся в углу комнаты (возможно, после рассказа Джисона). — Есть идея. Ты встаёшь на стул и бьёшь её шваброй. Я при необходимости добиваю на полу.       — А если она прыгнет мне на лицо?!       — Феликс, это не тигр, — прыснул Хёнджин. — Это мухоловка. Она не прыгает, она ползает.       — Я видел в интернете! Они прыгают… — простонал Феликс и зажмурился. — Давай лучше сдадим квартиру, а? И съедем. Прямо сейчас. Вещи не берём.       Взгляд Хёнджина, как у отчаявшегося человека, который уже мысленно попрощался с жизнью, упал на туалетный столик. Там, между флаконом духов и баночкой ночного крема, стоял лак для волос. «Сильная фиксация. Экстра-объём. Не оставляет следов». Идея была дурацкой. Феерически идиотской. Но в ней было что-то такое, отчего Хёнджин кинулся к столику, не раздумывая.       — Смотри, — прошептал он, хватая флакон обеими руками. — Я брызгаю — она окаменевает, как египетская мумия.       — А если она всё же полетит?! — заорал Феликс, хватая швабру, как только Хёнджин приблизился к мухоловке.       — Она не умеет летать! — возразил Хёнджин. — Это биология!       — А вдруг научилась? — простонал Феликс. — Вот прямо сейчас и научилась, потому что мы на неё плохо смотрим, и ей захотелось эволюционировать на месте.       — Если она сядет тебе на голову, я сниму это на видео и выиграю «Оскар», — хохотнул Хёнджин. — Всё, заткнулись. На счёт «три».       — На счёт «три» она услышит и побежит быстрее! — заныл Феликс и засеменил босыми ступнями. Тут же вспомнил про тапки и за пару секунд обул своих любимых утят.       — Феликс!       Хёнджин театрально закатил глаза, глубоко вздохнул и потряс флакон. Жидкость внутри забулькала, разбиваемая металлическим шариком. Он зажмурил один глаз. Прицелился. Щёлкнул колпачком. Брызнул. Облако аэрозоля с едким запахом накрыло люстру, стену, ковёр и Феликса, который в самый неподходящий момент чихнул и дёрнул головой прямо под струю.       Многоножка, явно почуяв неладное, рванула по потолку с такой скоростью, что лапки замелькали, как спицы в колесе гоночного велосипеда. Она сделала дугу, обогнула люстру и понеслась к стене.       — А-а-а, она разозлилась! — заорал Феликс и взмахнул шваброй, просвистевшей в воздухе.       Размахнулся он со всей дури, которая копилась годами просмотра романтических комедий. Швабра проскрежетала по потолку и сбила кусок побелки, который красиво слетел на голову Хёнджина. Хёнджин принял побелку за насекомое и завизжал, что есть мочи, суматошно взъерошивая волосы руками. Многоножка, словно издеваясь, в последний момент поджала лапки и спланировала вниз на пол, прямо на ковёр.       — Теряем! — завопил Хёнджин. — Бей её, Феликс, бей!       — Сам бей, у тебя лак! — так же завопил Феликс.       — Кончился твой лак! — выпалил Хёнджин и откинул флакон на кровать. — Ты почти всё выпрыскал на свою чёлку!       Они заплясали вокруг членистоногого. Феликс сделал выпад шваброй, но промахнулся и сбил будильник. Хёнджин попытался кинуть в тварь толстый журнал, но тоже промахнулся, в последний момент шарахнувшись, потому что многоножка шевельнула усами в его сторону.       — Она на меня смотрит! — заверещал Хёнджин. — Она выбрала меня! Я умру!       Мухоловка, совершенно офигев от двух гигантов, которые топтались вокруг неё, как стадо слонов, метнулась к ногам Феликса под тапки в форме милых беззащитных утят в синих беретиках. Феликс издал звук, которого нет в природе. Зоологи назвали бы его «криком кракена, которого облили кипятком». Он отпрыгнул назад с грацией умирающей газели — неудачно, потому что Хёнджин тоже отпрыгивал в ту же сторону и с той же скоростью. Они столкнулись затылками. Стало больно, аж звёздочки посыпались из глаз.       — Ты… — простонал Феликс.       — Сам… — ответил Хёнджин.       Они замерли, обнявшись, а многоножка просто остановилась и замерла посреди ковра — ноги поджаты, усы опущены. Вид у неё был такой, будто она размышляла о тщетности бытия.       — Она решила сдаться? — прошептал Феликс.       — Она просто издевается, — ответил Хёнджин.       Феликс, пытаясь удержать равновесие на ковре, который внезапно поехал под ногами, сделал шаг вперёд. Пятка в тапке медленно опустилась прямо на многоножку. Раздался душераздирающий хруст, как хрустит сельдерей или очень старый пластиковый пакет.       Наступила траурная тишина. Слышно было, как на кухне капает вода из крана, сосед за стеной включил чайник, а где-то далеко в Сеуле плачут продюсеры по неснятой дораме о двух идиотах, испугавшихся насекомое.       Феликс медленно поднял ногу и посмотрел на подошву. Там осталась маленькая коричневая клякса, несколько усиков (почему-то уцелевших) и одна нога отдельно от всего, как сувенир. Само туловище осталось на полу. Потом он посмотрел на Хёнджина округлившимися, чуть влажными глазами.       — Кажется, я её прикончил, — хрипло сказал он. — У меня теперь убийство на совести. Я затоптал её утятами. Уберёшь? — с надеждой спросил он, качнув головой в сторону пола и болтающегося в воздухе тапка.       — Сам убирай, — выдавил Хёнджин и поморщился.       С минуту они просто стояли и смотрели на оставшийся трупик. Тот лежал среди ворсинок ковра в неестественной позе, поджав оставшиеся ноги к брюшку. Похоже, многоножка ушла в мир иной с чувством выполненного долга — напугать до усрачки двух неуравновешенных парней.       — Знаешь, — драматично сказал Феликс, — у неё было красивое тело для сороконожки.       — Замолчи, — попросил Хёнджин, кривясь. — У меня сейчас истерика начнётся.       Выдохнули они одновременно. Воздух, наполненный ароматом лака и ноткой страха, незаметно дрогнул в комнате.       — Давай закроем эту спальню? — предложил Феликс дрожащим голосом. — Навсегда. Можно даже забить досками.       — Хотя бы до утра, — согласился Хёнджин, кивнув головой. — И ещё — иди мой ногу. И руки. И лицо. И вообще сходи в душ — ты весь в лаке.       Дверь в комнату осторожно была прикрыта. Хёнджин пододвинул к ней табуретку. Феликс сверху поставил стопку книг. Хёнджин — горшок с фикусом. Феликс для надёжности подсунул в щель под дверью чей-то свитер.       — Теперь не выйдет, — сказал Хёнджин.       — А если у неё есть сестра? — спросил Феликс. — Большая и злая. Ещё больше этой…       — Заткнись, пожалуйста, — застонал Хёнджин и ринулся в свою спальню.       В комнате Хёнджина на экране ноутбука всё ещё стоял герой, замерший с открытым ртом и стеклянными глазами. Картинка зависла на середине кадра, только теперь это был не красивый актёр, а бедный парень, у которого украли его самый великий момент за весь сериал. Хёнджин щёлкнул крышкой ноутбука, закрывая его. Сейчас дорама казалась пластмассовой и ненастоящей.       — Нервничаешь? — спросил Феликс, вернувшись из душа. Он всё ещё мелко дрожал, а мокрая чёлка стояла торчком.       — Ни капли, — соврал Хёнджин.       На кровати они уселись рядом, плечо к плечу. Оба молчали и смотрели в стену.       — А как она бегала, помнишь? — вдруг хихикнул Феликс на грани истерики. — Лапки туда-сюда, туда-сюда…       — Не напоминай! — пропищал Хёнджин и зажмурился.       Перед глазами как назло стояла пережитая картина и та тварь из ада, которой не должно существовать в природе. Феликс тоже не останавливался и уже заливался в приступе истеричного смеха. Чтобы хоть как-то заткнуть этого безумца, Хёнджин импульсивно повернулся и поцеловал Феликса, как целуют, когда за окном конец света и у вас осталась всего лишь пара минут. Или когда вы только что убили мухоловку и не знаете, что делать с освободившейся энергией.       Феликс опешил ровно на полторы секунды. Сначала распахнул глаза, но слишком быстро оттаял, отвечая с тем же напором.       Оказалось, что поцелуи — гораздо лучшее средство от насекомых, чем швабра и «Сильная фиксация. Экстра-объём» вместе взятые. Потому что когда целуешься, забываешь про сороконожек, про утят на штанах, про так и не дождавшихся признания героев дорам. Забываешь про кляксы на ковре и про то, что ногу нужно мыть с мылом три раза, а не один.       В комнате было тихо. За стенкой с перебоями тикал разбитый будильник и гудела лампочка в коридоре. Дверь в комнату Феликса так и стояла под охраной табуретки, фикуса и стопки книг. Мало ли. Вдруг та тварь оживёт и у неё появится хвост. Или, что ещё страшнее, — семья.