Флеш-рояль

Москва

декабрь 2006 года

В столице не было, да и, пожалуй, в ближайшее десятилетие вряд ли могло появиться место, способное сравниться для меня с «Балчугом». Конечно, московские кулуары без устали полнились слухами: шептались о том, что на пустыре, оставшемся от снесённой гостиницы «Москва», вот-вот воздвигнут нечто монструозное, да и легендарную «Украину» собирались закрывать на беспрецедентную по вливаниям капитала реконструкцию. Но всё это было лишь эфемерным будущим, а тут, в интерьерах «Балчуга», царило безупречное настоящее. Здесь мне нравилось всё: безукоризненная выучка персонала, уютные номера, тихие коридоры, по которым можно было спокойно пройти незамеченным. Безусловно, подкупала локация, позволяющая смотреть на красные кирпичные стены Кремля не снизу вверх, как это делает толпа на Большом Москворецком мосту, а на равных — через панорамное окно представительского люкса. И, разумеется, особенно мне льстило, что даже в сумасшедший предновогодний сезон, когда столица задыхается от наплыва региональных элит и иностранных делегаций, для меня всегда, по первому же звонку, находились апартаменты. Словом, для меня «Балчуг» давно стал чем-то бóльшим, чем просто пятизвёздочный отель в самом сердце столицы. Он превратился в мой личный санаторий, эдакое убежище, где я мог сбросить с плеч свинцовую тяжесть рабочего дня и наконец почувствовать себя человеком. Сегодня вечером возвращению душевного равновесия весьма усердно способствовал юноша лет двадцати пяти. Он устроился на ковре между моих широко разведённых ног, пока я сам, откинувшись на спинку глубокого кожаного кресла, безразлично созерцал огни ночной Москвы за окном. Декабрь выдался отвратительным. Рынок лихорадило от свежих новостей, клиенты нервничали, срывались на истерики, обрывали мои телефоны в любое время суток. Они требовали гарантий, которых в этой стране не мог дать сам Господь Бог. Моя работа в эти дни сводилась к роли высокооплачиваемого психотерапевта для людей, чьи состояния исчислялись десятками миллионов долларов. Я должен был излучать уверенность, гипнотизировать их своим спокойным, ровным баритоном, убеждать, что наши юридические схемы выдержат любой удар государственного аппарата. И я убеждал — хотя сам, говоря предельно откровенно, давно перестал верить в благоприятный исход. Сегодняшний день стал апофеозом. Рабочая встреча, на которую я возлагал определенные надежды, обернулась форменным фиаско, оставив болезненный шрам на моём самолюбии. Переговорщики, представлявшие интересы одного весьма крупного владельца сети, ждали увидеть на нашем рандеву вовсе не меня, и когда я — высокий, уверенный, облачённый в новый, с иголочки, тёмно-синий двубортный костюм — переступил порог, они даже не попытались скрыть разочарования, переглянувшись с таким видом, будто перед ними стоял не тридцатичетырёхлетний совладелец консалтинговой компании, а прыщавый практикант, сжимающий в потных ладошках файлик с характеристикой для отчёта. «А где же Анастасия Владимировна?» — небрежно, если не с вызовом поинтересовался один из них, грузный мужчина с красным от гипертонии и любви к коньячной продукции Республики Армения лицом, едва я закончил раскладывать перед ними таблицы и схемы предложений по юридическому сопровождению. «Анастасия Владимировна принимает участие в другой встрече. Сегодня проект буду представлять я», — мягко ответил я, не позволив ни единому мускулу дрогнуть на лице, хотя внутри всё заледенело. В ту же секунду я кристально ясно осознал: шанс завладеть их умами упущен безвозвратно в тот момент, когда в кабинет вошла не она. Я, разумеется, прекрасно знал, почему эти люди так жаждали лицезреть именно Анастасию Владимировну: дело было вовсе не в её исключительных юридических талантах — хотя она, стоит отдать должное, была блестящим специалистом, — а в её фамилии. Вместе с тем, я наивно полагал, что для бизнеса важен лишь конечный результат, и не имеет совершенно никакого значения, кто из совладельцев конторы этот результат обеспечит. Я ошибся. Не в этой стране, не в реалиях сытых нулевых. Беседа шла со скрипом, вязла в показном равнодушии и снисходительных комментариях моих визави. Мы разошлись, с трудом скрывая взаимное раздражение. Прощаясь, они с кислыми минами бросили стандартное «мы изучим ваше предложение и свяжемся позже», а я, пожимая их влажные ладони, ясно понимал, что более мы никогда не встретимся. Тяжёлую, обволакивающую тишину гостиничного номера внезапно разорвала резкая полифония моей «Нокии», лежавшей на журнальном столике. Юноша у моих ног испуганно вздрогнул. Внезапный звук нарушил его концентрацию, он на секунду сбился с выверенного ритма и попытался поднять голову, бросая на меня вопросительный взгляд. Я недовольно хмыкнул. Ладонь, до этого лениво покоившаяся на подлокотнике, тяжело и безапелляционно опустилась на его затылок. Я жёстко сжал мягкие светлые волосы, с силой надавив, возвращая его лицо на прежнее место. — Не отвлекайся. Юноша послушно вернулся к своему занятию, а я перевёл взгляд на светящийся экран слайдера. Впрочем, имя абонента я знал ещё до того, как взял телефон в руки. Это была Ася Корецкая. Во всём моём необъятном списке контактов, насчитывающем сотни фамилий федерального значения, существовал лишь один человек, обладавший эксклюзивной привилегией игнорировать мои категоричные требования не беспокоить меня в часы личного досуга — и лишь перед этим человеком у меня не было морального права сбросить вызов. Тому было три причины. Во-первых, Анастасия Владимировна Корецкая никогда не звонила просто так. Она не имела привычки набирать меня, когда ей скучно в пробке, да и вообще обычно звонила один или два раза в неделю, строго по делу. Во-вторых, именно этого звонка я втайне ждал с самого утра, чувствуя, как с каждым часом напряжение закручивается по спирали. А в-третьих, Ася Корецкая была моей законной супругой. — Слушаю, — фраза должна была прозвучать нейтрально, но в этот самый момент парень внизу, видимо, желая компенсировать свою недавнюю заминку, сделал чересчур резкое, глубокое движение. Дыхание предательски перехватило, и слово сорвалось с губ лёгким, сдавленным выдохом. — Не помешала? — отозвалась Ася. В голосе её сквозила изящно завуалированная ирония. Она, без всяких сомнений, услышала всё: и эту секундную паузу, и изменившийся тембр, и специфический звуковой фон на моей стороне. Но в нашей семейной модели подобные нюансы никогда не становились поводом для вульгарных сцен ревности или ханжеского смущения. Мои мальчики из элитных агентств интересовали её ровно в той же степени, в какой меня заботили её личные тренеры по теннису, инструкторы по верховой езде и прочие мускулистые юноши, в чьей компании моя законная супруга коротала холодные московские вечера. Я откашлялся. Рука на затылке юноши сжалась чуть сильнее, заставляя его замедлить темп. — Для тебя, дорогая, я всегда свободен, ты же знаешь. — Ах, как это мило с твоей стороны, — фыркнула она. Звон льда в стекле на фоне подсказал мне, что она тоже проводит этот вечер не с чашкой чая. — Но давай оставим прелюдии, Серж. Я с новостями. И, боюсь, не с самыми радужными. Желудок скрутило болезненным спазмом. Расслабленность, которую я так старательно аккумулировал последние полчаса, испарилась, сметённая волной тревоги. — Говори. Ася сделала паузу. Я почти физически ощутил, как она на том конце провода собирается с мыслями. — Он подписал. Два слова — два выстрела: в сердце и контрольный в лоб. Я закрыл глаза и беззвучно, но весьма грязно выругался. Мои пальцы, до этого просто удерживающие голову парня, непроизвольно впились в его волосы с такой силой, что он тихонько заскулил, но мне было абсолютно плевать на его дискомфорт. — Когда? — сухо спросил я. — Сейчас? В двенадцатом часу ночи последней пятницы года? — Если быть точной, ещё утром, — спокойно призналась жена. — Я не торопилась тебе звонить. Сам знаешь, всякое бывает: подписали, потом кто-то кому-то занёс, документ отозвали на доработку, или он случайно застрял в канцелярии, или после пары неформальных встреч в правильных ресторанах внезапно упал в шредер… Хотела убедиться, что это окончательно. Ну и, собственно, убедилась. — «Всякое бывает»? С федеральными законами, на которых стоит подпись первого лица государства? — я горько усмехнулся. — Брось, Ася. Такое назад не отыгрывают. Я не строил иллюзий. Я, чёрт возьми, знал, что этот день настанет. Именно поэтому Ася сегодня не поехала со мной на те провальные переговоры — она с самого рассвета сидела на телефонах, дергала свои контакты на самых высоких уровнях, вытягивая крупицы инсайдерской информации из кремлёвских кабинетов. Слухи об этом законе витали в воздухе ещё с ранней осени, заставляя весь рынок нервно вздрагивать. Но даже я, со всем своим цинизмом, был свято уверен, что у нас в запасе есть как минимум пара-тройка лет. Бюрократическая машина неповоротлива, лоббисты заливали в своё детище миллионы долларов… Авось, пронесёт. Но нет, смотрите-ка на них. Разогнали от размытой концепции до готового и даже подписанного документа за какие-то пару месяцев. Сволочи. — В общем-то, да, всё случилось так, как я и говорила. Это было ожидаемо, пускай и не так стремительно, — тон Аси оставался подчеркнуто деловым, хотя я знал, что она злится не меньше моего. — Так что я не сидела сложа руки и уже накидала несколько вариантов нашего дальнейшего… Парень у моих ног, видимо, почувствовав, что моё внимание окончательно переключилось на телефонный разговор, остановился. Он приподнял лицо, и в его глазах читалась смесь обиды и непонимания. Моё терпение лопнуло. Раздражение, вызванное новостями, искало выхода. — Перезвоню, — коротко бросил я в трубку. — Что? Подожди, Серж, я не закончила!.. — возмутилась Ася. — Дай мне две минуты. Я сбросил вызов, небрежно швырнул телефон на соседнее кресло и решительно поднялся на ноги. Юноша едва успел отшатнуться, чтобы я не задел его коленом. Я не удостоил его взглядом, быстро застегивая брюки и поправляя ремень. — На сегодня всё. Достаточно. Парень медленно поднялся с ковра, стряхивая невидимые пылинки с колен. На его смазливом лице застыло выражение крайнего недоумения. — Но… — растерянно пролепетал он, отчего-то стесняясь смотреть мне в глаза. — Вы же ещё даже не… Я молча подошёл к стулу, где висел мой пиджак, достал из внутреннего кармана портмоне, извлек три хрустящие стодолларовые купюры и, шагнув к нему, бесцеремонно сунул деньги в нагрудный карман его рубашки. — Не твоя забота. Свободен. Я отвернулся, давая понять, что в его присутствии более не нуждаюсь. За моей спиной раздалось торопливое шуршание одежды. Дверь люкса мягко щелкнула ровно через тридцать секунд. Я остался один. Повисла звенящая тишина. Я подошёл к тяжелому деревянному комоду и распахнул дверцу мини-бара. Рука на автомате потянулась к пузатой бутылке двенадцатилетнего «Чиваса», но на полпути замерла. Нет. Виски хорош для философских бесед у камина или празднования удачных сделок. Но когда твоя могущественная империя, выстраиваемая тяжким трудом, кровью и потом, долгими годами, рушится у тебя на глазах, погребая под собой всё твое будущее, нужно что-то бескомпромиссное — что-то, что выжжет дотла. Я перевел руку правее, обхватил холодное стекло «Белуги» и, не утруждая себя поисками стопки, плеснул на два пальца прямо в широкий стакан для воды. Крепкий алкоголь огненным шаром прокатился по пищеводу, оседая в желудке, но желаемого облегчения не принес. Я, опустившись на кровать, взял с тумбочки новую чёрную пачку «Собрания», щёлкнул зажигалкой и глубоко затянулся. Выпустил сизую струю в сторону окна. Там, строгий и непоколебимый, возвышался Кремль. Его рубиновые звёзды хищно мерцали в зимнем ночном небе, а древние стены зло скалили зубы. Я криво усмехнулся, глядя, как сигаретный дым медленно растворяется на фоне этой цитадели власти. У нас с Асей было одиннадцать контрактов — мы вели одиннадцать весьма крупных, сверкающих неоном и золотом, извергающих шальные деньги казино: от пафосных развлекательных комплексов на Новом Арбате, где в VIP-залах за ночь проигрывались состояния, до небольших, наглухо закрытых заведений «для своих» где-то в реликтовых лесах Рублевки. Последние семь лет мы были для них не просто юристами, мы были их щитом, бронёй, серыми кардиналами, если угодно. Мы филигранно оптимизировали налоги, проходя по самому краю уголовного кодекса, мы отбивали многомиллионные претензии фискалов, мы гасили в зародыше попытки рейдерских захватов и решали вопросы с проверяющими всех мастей. Наш консалтинг стоил баснословных, почти неприличных денег, но в мире московского азарта каждый знал: если за твое дело берутся Соловьёв и Корецкая, окупается каждая вложенная копейка. А сегодня одним росчерком пера все наши выверенные схемы канули в Лету. Я сделал ещё одну затяжку, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость. Это ж надо было додуматься до такой чуши! Вынести весь игорный бизнес в резервации! Распихать многомиллиардную индустрию по лесам, степям и горам! Они там, в своих кабинетах с дубовыми панелями, правда верят в успех этой затеи? Серьёзно? Они полагают, что столичная элита — чиновники высшего звена, сырьевые олигархи, генералы силовых ведомств, привыкшие спускать взятки и откаты под звон хрусталя и шелест кутюрных платьев элитных проституток в десяти минутах езды от дома, — вдруг послушно купит билеты на регулярный рейс Аэрофлота и полетит крутить рулетку в чисто поле под Краснодаром? Какой наивный бред! Бред — не бред, а наш консалтинговый бизнес это решение подводило под монастырь окончательно и бесповоротно. Я затушил окурок о край пепельницы, резко сел на кровати и зажал кнопку быстрого набора. Ася ответила на первом же гудке. — Выгнал своего бедолагу на мороз? — поинтересовалась она. В её голосе не было ни осуждения, ни насмешки. — Понятия не имею, о чём ты, — невозмутимо парировал я. — Давай к делу. Какие у тебя идеи? — О! Идей у меня масса, — тон Корецкой вновь стал прохладным, деловым, как на совете директоров. — Начну с хорошего. Строго говоря, Серж, у нас есть неплохой временной люфт. Закон вводит переходный период: полный запрет на работу казино вне зон вступит в силу только с первого июля 2009 года. Я задумчиво потёр переносицу. — Два с половиной года… — Именно, — подтвердила жена. — Эти два с половиной года наши униженные и оскорбленные владельцы игорных домов будут метаться в панике, искать пути отхода, пытаться легализоваться и выводить активы за рубеж. Нагрузка на нас возрастёт кратно. Так что предлагаю прямо с первого января поднять цены на наши услуги… м-м-м… процентов на сорок. Им всё равно деваться некуда. — Разумно. Согласен, — кивнул я, в очередной раз оценив хватку Корецкой. — Куй железо, пока горячо. Но июль 2009-го однажды всё равно наступит, Ась. Это неизбежно, как смерть и налоги. И мне бы очень хотелось выстроить всё так, чтобы первого июля мы не проснулись с пониманием того, что наши счета перестали пополняться. У нас должен быть готов новый, уже функционирующий к той поре проект. В трубке снова звякнул лёд. — Вот именно потому я и вышла за тебя замуж, Серж, — усмехнулась Ася. Я тоже не сдержал усмешки: нет, дорогая, не поэтому. — Если позволишь, я набросала три антикризисных вектора развития. Вариант первый: уходим с головой в недвижимость. Московский девелопмент сейчас пухнет от денег. Будем брать на полное юридическое сопровождение застройщиков. Там, конечно, своя специфика: свои бандиты, свои отмороженные чиновники, своя грязь… Но, по крайней мере, каким-нибудь томным декабрьским вечером строить здания точно не запретят. — Допустим, — протянул я без особого энтузиазма. Девелопмент казался мне скучным делом. Бесконечные суды за земельные участки, согласования, очереди, взятки в Росрегистрацию… Рутина. — Дальше. — Вариант два: переориентируемся на налоговый консалтинг и банкротства крупных предприятий. У меня завязалась пара крайне перспективных знакомств в высшем руководстве ФНС. Сможем вести банкротства, выводить активы, кормиться, так сказать, с трупов бизнеса. Очень рентабельно. Я поморщился. Стервятником быть прибыльно, но, откровенно говоря, это совсем не моё. — И, наконец, вариант номер три, — Ася выдержала театральную паузу, и я услышал, как чиркнуло колесико её зажигалки. — Мы ликвидируем наше юрлицо и распродаем активы. Затем я надеваю своё самое скромное платье, иду к отцу на поклон и слёзно прошу пристроить моего гениального мужа вице-президентом по правовым вопросам в какую-нибудь маленькую государственную нефтегазовую монополию. А сама на отложенные деньги открываю элитный спа-салон где-нибудь на Тверской и мирно спиваюсь от скуки в Куршевеле. Выбирай, дорогой. Я слушал её размеренный, чуть циничный голос, и перед моим мысленным взором проносились перспективы. Спа-салоны, банкротства, квадратные метры… Всё это было мелко. Это был удел коммерсантов средней руки. А перспектива сидеть в кресле вице-президента госкомпании, перекладывать бумажки с восьми до пяти, ходить на ковер к пузатым министрам и зависеть от политических ветров… Потенциально интересно, конечно, но всё ещё не то. И главное — я совершенно не собирался терять в уровне доходов. Тот уровень свободы, который давали наши нынешние гонорары, был для меня большим счастьем, а отказываться от счастья я не привык. Я снова налил себе водки. Выпил, даже не поморщившись. Спирт ударил по мозгам, разгоняя кровь, сдувая остатки усталости. И в этот момент мой разум, годами натренированный искать невидимые бреши в самых монолитных стенах, вдруг заработал с пугающей ясностью. Мозаика в голове начала складываться в идеальную картинку. Я подошёл к окну вплотную, прижавшись лбом к холодному стеклу. Посмотрел на припорошенные подтаявшим снегом башни Кремля. Хорошо, господа законодатели. Вы запретили азартные игры. Вы подписали документ. Но ни один федеральный закон, ни один указ в истории Вселенной не смог отменить человеческие пороки. Базовый закон экономики прост и жесток: если предложение уничтожено, а спрос никуда не делся, цена взлетает до небес. Куда бежать всем этим людям с безлимитными кредитками? Игромания — это болезнь, это зависимость посильнее героина. Им нужен адреналин. Им нужен стук шарика по дереву рулетки, нужен шелест карт на зеленом сукне. И им это нужно здесь, в Москве, в привычной ослепительной роскоши. Только теперь — за наглухо закрытыми дверями. Рынок никуда не исчезнет. Он просто уйдет в тень. Мой мозг уже выстраивал математические модели. Через два года, когда запрет вступит в силу, рынок труда наводнят тысячи безработных, вышколенных, первоклассных крупье, пит-боссов и безопасников, готовых работать за половину прежней ставки, лишь бы не идти кассирами в «Рамстор». Владельцы легальных казино, поняв, что переезд в Сибирь — это утопия, запаникуют и начнут в спешке сбрасывать элитное оборудование: столы из красного дерева, рулетки, автоматы — всё это будет отдаваться за копейки. Вся роскошная, готовая инфраструктура будет буквально валяться под ногами. Бери — не хочу. А в тени… В тени нет налогов, нет лицензионных сборов. В тени маржа всегда втрое, а то и впятеро выше. И этот новый, девственно чистый, бездонный теневой рынок заберёт тот, кто первым предложит элите идеальную, безопасную, непроницаемую для чужих глаз площадку. Оставался только один, но критически важный нюанс. Для того чтобы идея такого уровня могла быть реализована в центре столицы, нужна была железобетонная защита. Не купленные опера на земле, а «крыша» такого уровня, которую не пробьет ни один рейд ОБЭП, ни одна внеплановая проверка ФСБ. И я знал лишь одного человека, обладавшего ресурсом подобного масштаба — того самого, благодаря которому моя супружница позволяла себе закатывать глаза и с иронией сообщать: «Серж, в Москве не говорят: "Сергей Соловьёв и его жена". В Москве говорят: "Ася Корецкая и её муж"». — Есть вариант номер четыре, Ася, — спокойно произнёс я, отходя от окна. Мой голос звучал твёрдо и уверенно. — Или, если хочешь, вариант «три точка один», потому что идея с вице-президентством мне, в целом, очень даже нравится. Жена на том конце провода издала короткий, недоверчивый смешок. — Да неужели? Просвети меня. — Для начала — организуй мне встречу с моим уважаемым тестем. Повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим шипением связи. — С папой? — наконец изумлённо, по слогам произнесла Ася. В её голосе впервые за вечер проскользнула настоящая растерянность. — Боже, Серж… Что бы ты там ни удумал, я заранее против. Ты же знаешь, он тебя… мягко говоря, недолюбливает. Я подошел к зеркалу в прихожей. Встретился взглядом со своим отражением — холодные карие глаза, резкие черты лица, ни тени сомнения, — и удовлетворенно хмыкнул. — Прости, дорогая, а кого вообще долюбливает твой papá, кроме тебя и твоей матери? Ася тихо, протяжно застонала в трубку. Она знала этот мой тон. Знала, что если я что-то решил, отговаривать меня бесполезно. — Ты идешь по минному полю, Серж. Это безумие, — выдохнула она. — Ладно. Я попробую что-нибудь придумать и прощупать почву. Но ничего, слышишь, абсолютно ничего не обещаю! Если он откажется даже слушать, я не стану настаивать. — Ты — чистое золото, Ася. Лучшая женщина в моей жизни, — совершенно искренне ответил я. — Позвони мне завтра, как только будут новости. — Постараюсь. Спокойной ночи. Я сбросил вызов, отбросил телефон на кровать и вновь перевел взгляд на окно. Наступающий 2007 год обещал стать самым сложным, опасным и непредсказуемым в моей жизни. Но ставки сделаны, ставок больше нет. Я знал, что казино всегда выигрывает. И я был к этому готов.