И пальцем не трону

      Вечер на Соловках опускался медленно, тягуче, будто нехотя уступая права короткой белой ночи. В комнате начальника лагеря особого назначения, располагавшейся в бывших монастырских покоях, было душно и тихо. Керосиновая лампа на массивном письменном столе выхватывала из полумрака разбросанные бумаги, тяжелое пресс-папье и два граненых стакана — один пустой, второй на треть заполненный остатками чая. Федор Иванович сидел за столом, откинувшись на спинку деревянного стула, и читал какую-то сводку. Китель его был расстегнут на две верхние пуговицы, виднелась полоска нательной рубахи. Серые глаза лениво скользили по строкам, но мысли явно витали где-то далеко от цифр о трудоднях и нормах выработки. Анастасия сидела напротив, на видавшем виды диване с протертой обивкой. Ее платье — темно-синее, из добротного шелкового крепа, одного из немногих, что уцелели после всех перипетий и переездов, — чуть помялось за день. Она рассеянно теребила край рукава, где наметилась небольшая потертость. Голубые глаза, ясные и прозрачные, то и дело останавливались на Федоре. На его крупных ладонях, держащих бумагу. На том, как ходят желваки под загорелой кожей, когда он хмурится над особо неприятной цифрой. На том, как пульсирует жилка на шее. Настя чувствовала жар, разливающийся где-то внизу живота, тянущий и ноющий. Неясный, неоформленный. От него делалось тоскливо и сладко одновременно, и она сцепив пальцы в замок, уставилась на них с таким вниманием, будто видела впервые.       — Ты сегодня какая-то притихшая, лебёдушка, — не отрываясь от сводки, произнес Федор. Голос его был низким, с характерной хрипотцой — сказывались годы лагерной пыли и привычка отдавать команды на плацу.       — Просто задумалась, — ответила Анастасия, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — О чем же? О несбывшихся судьбах русского дворянства?       — О том, как ты мне надоел со своими шуточками. Федор хмыкнул и наконец поднял на нее глаза. Цепкие, внимательные. Он вообще умел смотреть так, что казалось — насквозь, до самого нутра. Сейчас этот взгляд задержался на ее лице, скользнул по раскрасневшимся щекам, по тому, как она то и дело прикусывает нижнюю губу.       — Да неужели? — он отложил бумагу и потянулся к стакану с остывшим чаем. Сделав глоток, он поморщился. — А по тебе не скажешь. Сидишь тут, как мышка — глаза блестят, щеки горят. Может, заболела?       — Нет, — как-то очень уж поспешно ответила Настя.       — Странно. Выглядишь так, будто у тебя жар. Она молчала, чувствуя, как предательски краснеет еще сильнее. Воспитание, вбитое с детства маменькой и гувернантками, не позволяло ей даже думать о том, чтобы сказать вслух, что с ней творится.       «Девица из приличной семьи не испытывает желаний» — звучал в голове голос покойной матери. — «Девица из приличной семьи вообще не подозревает, что такие вещи существуют». Это лицемерие, эта ложь, в которой Настя прожила двадцать лет до революции, сейчас душили ее. Она хотела Федора просто, по-человечески, до ломоты в теле, но язык будто приклеился к нёбу. Эйхманис наблюдал за ней с растущим интересом. Не то чтобы он не понял, что происходит — понял, и довольно быстро, опыт у него имелся, и немалый. Девушка пылает, явно хочет близости, но вместо того чтобы сказать, сидит и мучается, как институтка перед первым балом.       — Послушай, княжна, — он поднялся со стула, шагнул к дивану. Настя напряглась, но не отодвинулась. — Мне кажется, или ты что-то хочешь мне сказать. А?       — Я? Нечего мне тебе говорить. С его губ сорвался смешок — не злой, скорее полный доброго сарказма. Федор остановился прямо перед ней, глядя сверху вниз, его крупная фигура заслонив свет лампы, заставила лицо Насти оказаться в тени.       — Вот как. А мне кажется, есть. Ты, лебёдушка, вся извелась уже. Сидишь, ерзаешь, глазки свои голубые прячешь. Неужто, язык проглотила?       — Федя, отстань, пожалуйста.       — Не отстану. Он опустился перед ней на корточки, его лицо оказалось на одном уровне с ее глазами. От него пахло табаком, чаем, и еще чем-то, что всегда кружило Насте голову — теплым, мужским, чуть горьковатым и терпким.       — Давай-ка, лебёдушка, поведай мне, что с тобой, — его голос стал тише, превратившись в едва ли не интимный. Серые глаза смотрели прямо в голубые, не отпуская, не давая отвернуться. — Чего ты хочешь, а? Это ведь просто. Открываешь рот и говоришь.       — Я не… не умею так.       — Не умеешь — научим, — он коснулся пальцами ее подбородка и чуть приподнял, заставляя не опускать голову. — Ну? Я жду. Федя, скажи, я хочу, чтобы ты… Она сглотнула. Горло пересохло, сердце колотилось где-то у самого горла. Сказать? Но как? Какими словами?       — Федя…       — Да?       — Федя, я хочу… — она запнулась, и он подбодрил ее коротким кивком. — Чтобы ты… ну…       — Что «ну»? Поцеловал? Обнял? Разложил тебя прямо на этом диване и сделал все, что ты там себе навоображала, пока сидела и мучилась? Настя ахнула — не то от возмущения, не то от того, насколько точно он угадал то, в чем она сама себе боялась признаться.       — Ты… как ты можешь такое говорить?       — А как еще с тобой говорить, если ты слов не знаешь? — его улыбка стала шире, превращаясь в совсем уж глупую. — Ты мне скажи, княжна, тебя чему вообще учили? Уж столько всего ты, поди, там знаешь: и французский, и музыку, и вышивание крестиком. А простую вещь сказать всё же не можешь.       — Потому что это неприлично!       — Неприлично, — передразнил он. — А хотеть — прилично? Лежать тут, краснеть, дышать, как паровоз? Это прилично?       — Федя!       — Что — Федя? — он склонился ближе, и она почувствовала его дыхание на своих губах. — Я жду. Пока не скажешь — и пальцем не трону. Это был вызов, Настя прекрасно видела его в мужских глазах, но не злой, нет. Ему действительно было интересно, сможет ли она, воспитанная барышня, выросшая в мире условностей и приличий, переступить через себя. Ему нравилась эта игра. Ему нравилось видеть, как она борется с собой, как ломает внутри какие-то невидимые барьеры.       — Я хочу… — она зажмурилась на секунду, набираясь смелости, и выпалила, словно одним рывком бросилась в омут: — Я хочу, чтобы ты перестал надо мной издеваться и просто… просто взял меня. Ты этого добивался? Доволен? Она замолчала. Тишина в комнате стала такой густой, что, казалось, была осязаемой. Эйхманис несколько секунд смотрел на нее, а затем его рука легла на ее затылок, и он притянул девушку к себе. Поцелуй вышел резким, даже грубоватым, но именно этого Настя сейчас и хотела — не нежностей, не томных вздохов, а вот такой простой, честной, почти животной реакции. Она вцепилась пальцами в его плечи и ответила на поцелуй со всем пылом, который копила в себе последние часы. Он оторвался от ее губ и усмехнулся, на этот раз мягче.       — Ну вот, умеешь же, когда захочешь.       — Иди к черту.       — Непременно. Но сначала — ты на этом диване, и платье твое шелковое… жалко, конечно, но придется как-то решать эту проблему.       — Сам же сказал, что пока не скажу — пальцем не тронешь. Я сказала. Теперь держи слово, гражданин начальник, — в ее голосе появилась язвительность, которую он так в ней ценил. Прежняя колючая княжна вернулась, едва барьер был сломлен.       — Так точно, — кивнул он с шутливой серьезностью. — Слово начальника лагеря — закон. Его пальцы прошлись по ее плечу, нашли застежку платья. Анастасия не сопротивлялась, наоборот — чуть подалась вперед, помогая, и смотрела ему прямо в глаза с тем вызовом, который он только что вытянул из нее словами. Платье поддалось не сразу — то ли застежка зацепилась за шелк, то ли пальцы Федора, привыкшие к грубой работе с оружием и бумагами, оказались слишком нетерпеливыми для такой тонкой материи. Он чертыхнулся сквозь зубы, и Настя, несмотря на все свое смущение, не сдержала короткого смешка.       — Что, гражданин начальник, техника подводит?       — Помолчи, княжна. Тут у тебя целая инженерная конструкция, а не платье. Крючки, петельки… Как вы раньше в этом жили? Полдня застегиваться, полдня расстегиваться.       — На то и горничные были.       — Ну, теперь горничных нет. Есть я. Так что терпи. Когда он наконец справился с застежкой, темно-синий шелк скользнул вниз, открывая плечи, ключицы, кружевной край сорочки. Настя инстинктивно дернулась прикрыться, но Федор ловко перехватил ее запястье.       — Нет уж. Сама хотела — теперь не прячься. Он смотрел на нее с каким-то странным выражением — не хищным, не грубым, скорее оценивающим. Так смотрят на что-то дорогое, чего давно хотелось коснуться. Серые глаза его потемнели, и насмешливое выражение на миг уступило место чему-то совсем иному, но он быстро вернул на лицо привычную маску.       — А ты ничего, княжна, — протянул Федор, проводя пальцами по ее плечу, по выступающей косточке запястья. — Бледненькая только, как поганка. Мало на воздухе бываешь.       — Зато ты у нас загорелый, как крестьянин после покоса, — огрызнулась Настя, но голос ее вмиг дрогнул, стоило его пальцам скользнуть ниже, к кружевной кайме.       — Работа такая. Не то что у вас, благородных — сиди себе чаи гоняй да вздыхай о несбыточном. Он наклонился и коснулся губами ее плеча — легко, почти невесомо. У Насти перехватило дыхание. Федя почувствовал, как она напряглась, и отстранился на пару сантиметров.       — Что? Опять стесняешься?       — Нет, — соврала она.       — Врешь. Глаза у тебя, лебёдушка, говорят больше, чем язык. Язык у тебя острый, а вот глаза — честные. Он нарочито медленно провел ладонью по ее руке — от запястья до локтя, от локтя до плеча. Кожа у нее была гладкая, прохладная, и каждый его палец оставлял на ней теплый след. Настя сидела, замерев, вцепившись в обивку дивана так, что побелели костяшки. То, что минуту назад казалось ей простым и понятным — «просто возьми меня», — вдруг рассыпалось на тысячу мелких, острых ощущений, каждое из которых требовало от нее какой-то новой, непривычной смелости.       — Ты когда последний раз говорила о своих желаниях вслух, у тебя пар из ушей чуть не пошел, — продолжал Федор, расстегивая пуговицы на своей рубашке. Под тканью проступила широкая грудь, показался старый шрам под ключицей — видимо, память о Гражданской. — А теперь сидишь, как статуя. Неужели дальше твоих слов ничего и не было? Сказала — и выдохлась?       — Не выдохлась. Просто… дай мне секунду, Федь. Я же не… не как твои лагерные дамы, которые сразу…       — Княжна, — перебил он ее с усмешкой. — Я не путаю тебя ни с какими дамами, лагерными или столичными. Ты себя сравнивай только с теми, кого я сюда приводил. А приводил я сюда только тебя. Он снова притянул ее к себе, на этот раз без резкости, но с такой уверенной силой, что сопротивляться — да и не хотелось — было глупо. Его губы нашли ее висок, затем ниже — скулу, уголок рта. Настя выдохнула и наконец расслабилась, позволила своим рукам обхватить его за шею, запутаться пальцами в коротких волосах на затылке.       — Вот так-то лучше, — пробормотал он ей в шею. — А то сидит, как княжна Тараканова в камере.       — Ты бы еще про Анну Каренину вспомнил со своими аналогиями, — прошептала она, закрывая глаза.       — Каренина под поезд бросилась, а ты пока только под начальника лагеря. Разница есть.       — Огромная. Он не ответил — просто подхватил ее под ягодицы и одним движением уложил спиной на диван. Платье, так и не снятое до конца, смялось под ней вместе с сорочкой. Настя вскинула на него взгляд — все еще дерзкий, но в глубине плескалось волнение. Федор навис над ней, опираясь на руки, и смотрел сверху с той полуулыбкой, которая весь вечер сводила ее с ума.       — Ну, лебёдушка, рассказывай давай дальше, — он склонился к ее уху, и от его дыхания по телу побежали мурашки. — Что ты там еще себе представляла, пока сидела и краснела?       — Ты опять начинаешь?       — Я не заканчивал. Ты сказала только про «взять». А это, княжна, понятие растяжимое. Хочешь, чтобы тебя на этом диване взяли — это как? Грубо? Нежно? Быстро? Медленно? Ты же у нас девушка образованная, должна уметь формулировать мысли. Настя застонала — не от страсти, а от досады на этого невозможного человека, который даже в такой момент не может обойтись без своих измывательств.       — Федя, ты садист.       — Есть немного, — согласился он с видимым удовольствием. — Но ты же сама меня таким полюбила.       — Я тебя полюбила не за это, а вопреки.       — И все-таки? Она набрала в грудь побольше воздуха и, глядя ему прямо в глаза, произнесла — уже спокойнее, собраннее, будто докладывая обстановку на вверенном участке:       — Медленно. Хочу медленно. Хочу, чтобы ты меня всю… ну… изучил, что ли. Пальцами, губами — всем. Не надо грубо. Я тебе не мешок с картошкой. Федор смотрел на нее секунду, другую, а потом в его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на нежность. Не пошлую, не слащавую, а ту, что бывает у очень уставших людей, которые наконец-то нашли что-то настоящее.       — Слушаюсь, княжна, — сказал он. — Будет тебе медленно. Он сдержал слово. Его пальцы двинулись вниз — по груди, обтянутой тонким батистом, к талии, к бедру. Он не рвал, не дергал — каждое движение было продуманным, почти ленивым, но от этой лени у Насти закружилась голова. Сорочка поползла вверх, и прохладный воздух комнаты коснулся обнаженной кожи. Федя наклонился и поцеловал ее чуть выше колена — сначала одно, потом другое, поднимаясь выше, к внутренней стороне бедра. Настя охнула и дернулась, пытаясь сдвинуть ноги, но он уже устроился между ними, и бежать было некуда. Да и не хотелось.       — Тише, лебёдушка, — его голос стал ниже. — Сама просила — медленно. Он провел губами по ее животу, по ребрам, поднимаясь выше. Каждый поцелуй отдавался где-то глубоко внутри горячей волной. Пальцы его блуждали по ее телу, словно он и правда изучал его — каждую родинку, каждый изгиб, каждую впадинку. Настя вцепилась в его плечи, чувствуя, как под ладонями перекатываются крепкие мышцы. Она больше не прятала глаз, и весь ее стыд, весь страх куда-то испарились, уступив место одному-единственному желанию — чтобы он не останавливался.       — Хорошо? — спросил Федор, оторвавшись от ее груди и глядя снизу вверх.       — Ты еще спрашиваешь…       — Спрашиваю. Мне, знаешь ли, важно. Ты у нас барышня утонченная, вдруг что не так. Может, чаю еще предложить? Или патефон поставить?       — Заткнись, Федь, — она дернула его за волосы, и он коротко рассмеялся.       — Ладно, молчу. Когда он наконец вошел в нее — медленно, осторожно, давая время привыкнуть, — Настя выгнулась ему навстречу и издала звук, которого сама от себя не ожидала. Что-то среднее между вздохом и коротким, сдавленным стоном. Федор замер на мгновение, давая ей прочувствовать, и она сама подалась бедрами вперед, требуя продолжения.       — Вот умница, — выдохнул он, начиная двигаться. Ритм был именно таким, как она просила — неторопливым, глубоким, почти мучительным в своей размеренности. Настя обхватила его ногами, прижимая ближе, мир за пределами этого старого продавленного дивана перестал существовать. Не было ни монастырских стен, ни лагеря за окном, ни тяжелого неба над Соловками. Только его дыхание над ухом, только горячая кожа под пальцами, только эта тягучая, сладкая волна, накатывающая с каждым движением все сильнее.       — Скажи еще что-нибудь, — попросила она шепотом, сама удивляясь своей смелости. — Только не издевайся. Что-нибудь… хорошее давай, Федь, а? Федор замедлился и посмотрел на нее. В полумраке его лицо казалось младше, мягче, вся суровая лагерная броня куда-то ушла. Он убрал прядь волос с ее взмокшего лба и произнес — без единой нотки насмешки, серьезно и просто:       — Ты самое красивое, что было в моей жизни, княжна. И самое трудное. А ещё… Ещё самое… нужное. Она не знала что ответить, да и не надо было — потому что в этот самый момент волна накрыла ее с головой. Настя вскрикнула, вцепившись в его спину, и Федор, сделав еще несколько резких, уже не сдерживаемых движений, последовал за ней. Они лежали на диване, с трудом умещаясь вдвоем на продавленных подушках. Федор полусидел, привалившись спиной к валику, Настя устроилась у него на груди, подтянув ноги и накрывшись его кителем, который он нашарил на полу и не глядя набросил на ее плечи. Ткань пахла табаком, кожей и чем-то неуловимым — сухим, горьковатым, чем пахнут вещи человека, много времени проводящего на ветру. Керосиновая лампа на столе начала чадить — видимо, фитиль подгорел, — и по комнате поплыл легкий дымный аромат, смешиваясь с запахом их тел. За окном стояла белая ночь — та, соловецкая, когда солнце лишь на пару часов прячется за горизонт, оставляя небо бледно-сиреневым, будто уставшим. Сквозь мутноватое стекло бывшей монашеской кельи просачивался рассеянный свет, серебрил пыль на полу, рисовал длинные тени от мебели.       — Чай остыл окончательно, — нарушила молчание Настя. Голос ее звучал лениво, немного хрипло после всего случившегося.       — И черт с ним, — отозвался Федор. Глаза его были полуприкрыты, но он не спал — пальцы рассеянно поглаживали ее обнаженное плечо, вычерчивая какие-то узоры. — Заварки еще на завтра осталось. Если этот прохвост Захаров не утянул.       — Ты всем своим подчиненным не доверяешь?       — Всем. И Захарову в особенности. У него морда хитрая, как у биржевого маклера, да и руки загребущие.       — А мне кажется, он просто голодный. Ты людей корми лучше, и чай воровать перестанут. Федор хмыкнул:       — Корми лучше, скажешь тоже. У меня паек как у всех, никаких поблажек. Я не нэпман, чтобы с продуктового склада себе деликатесы таскать. Если ты не заметила, за окном лагерь особого назначения, а не ресторан «Метрополь».       — Я заметила, — сухо ответила Настя. — Я, представь себе, не слепая. Она чуть отодвинулась, но Федор придержал ее за локоть.       — Ну вот, уже обиделась. Ты, княжна, быстрее обижаешься, чем спичку зажечь успеваешь. Я тебе в укор разве ставлю? Я к тому, что здесь порядки простые. Никто никому разносолов не обещает.       — Я и не прошу разносолов. Я вообще не прошу ничего.       — А надо бы, — усмехнулся Федя. — Мне тебя, между прочим, баловать хочется, а ты молчишь всё да молчишь. Хоть бы слово о своих желаниях сказала…