Пять секунд до выстрела

Москва, декабрь Снег падал на вечернюю Москву густыми хлопьями, заметая грязные обочины Кутузовского проспекта и приглушая вечный гул мегаполиса. В зеркальных окнах ресторана «Белый сад» отражались огни фар проезжающих машин - дорогие внедорожники, представительские седаны, редкие такси. Заведение считалось нейтральной территорией уже третий год подряд: место, где не стреляют, не режут и не травят друг друга ядом. Место, куда приходят договариваться, стиснув зубы до скрежета эмали. Выбор пал на «Белый сад» не случайно. Владельцем числился армянский ресторатор с фамилией, которую обе стороны находили достаточно длинной и труднопроизносимой, чтобы не принимать ничью сторону. Он платил дань и тем, и другим, а потому его заведение обладало своеобразным дипломатическим иммунитетом. Здесь, среди белоснежных скатертей и приглушенного света хрустальных люстр, можно было обсуждать условия перемирия, не опасаясь, что под столом уже тикает взрывное устройство. Лука Росси прибыл первым. Он вошел в главный зал ровно в восемь вечера - сухощавый мужчина пятидесяти трех лет, с серебряными висками и тяжелым взглядом человека, который привык отдавать приказы шепотом и наблюдать, как они исполняются немедленно. За его спиной двигались четверо: двое охранников в одинаковых черных пальто, личный советник Энцо - лысеющий юрист с бегающими глазами, и дочь. Адель переступила порог ресторана последней, нарочито замешкавшись у входа ровно на четыре секунды - ровно столько, чтобы собравшиеся поняли: она здесь не потому, что приказали, а потому что сама так решила. — Долго будешь спектакль устраивать? — не оборачиваясь, бросил Лука. — Я же итальянка, папа, — она догнала его в три шага, поправляя воротник черной водолазки. — У нас в крови немного драмы. На ней не было ни грамма косметики, если не считать прозрачного бальзама на губах. Темные кудрявые волосы были хаотично растрепанны. Черная водолазка, черные джинсы, тяжелые ботинки на толстой подошве - весь гардероб Адель кричал о том, что она не собирается играть роль послушной дочери на смотринах. Если русские ждали девицу в платье и на каблуках, их ждет разочарование. — Сядь прямо, — процедил Лука, когда они заняли места за длинным овальным столом. — Я и так сижу прямо. — Ты сидишь как дальнобойщик в закусочной. — Спасибо за комплимент. Лука сжал челюсти, но ничего не ответил. Энцо за его спиной суетливо раскладывал какие-то бумаги, охранники замерли у дверей, а Адель откинулась на спинку стула и принялась разглядывать зал. Ресторан был пуст - это условие они тоже обговорили заранее. Никаких посторонних. Никаких случайных свидетелей. Только персонал: три официанта, бармен и хостес, проверенные обеими сторонами по три раза. Белые скатерти, белые цветы в высоких вазах, белые стены - от этой стерильной чистоты у Адель сводило скулы. — Русские опаздывают, — заметил Энцо, нервно поглядывая на часы. — Русские демонстрируют власть, — поправил Лука. — Дай им время наиграться. Адель подавила усмешку. Ее отец говорил о братве с той особой смесью презрения и опаски, которую итальянские мафиози поколениями культивировали в отношении восточных конкурентов. Русские были слишком громкими, слишком жестокими, слишком непредсказуемыми. Они не играли по правилам - они вообще не признавали существования правил. Братва жила по понятиям, и эти понятия менялись в зависимости от настроения Пахана. Про Романа Петрова Адель знала достаточно, чтобы понимать: шутки кончились еще до того, как они встретились. Петров возглавил братву семь лет назад после кровавой войны, в которой полегло половина шаек Москвы. Он был хладнокровен, умен и абсолютно безжалостен. Говорили, что он лично убил предыдущего Пахана - зарезал в его собственном кабинете, а потом спокойно сел за его стол и налил себе водки из его бара. Правда это или нет, Адель не знала, но легенда впечатляла. Ровно в восемь пятнадцать входная дверь открылась. Первыми вошли четверо мужчин в одинаковых темных костюмах - русские не заморачивались с маскировкой под гражданских. Крепкие шеи, короткие стрижки, взгляды, сканирующие помещение на предмет угроз. За ними - еще двое, явно рангом повыше. И наконец, сам Роман Петров. Адель видела его фотографии, но реальность оказалась внушительнее. Петров был высок, широк в плечах и двигался с тяжелой грацией человека, который когда-то много дрался и не проигрывал. Темные волосы зачесаны назад, лицо с резкими чертами, глаза - холодные и оценивающие. На вид ему можно было дать и сорок, и пятьдесят - возраст в его случае был понятием растяжимым. За ним следовали трое: Михаил - правая рука Пахана, бригадир с изуродованным шрамами лицом, о котором говорили, что он способен голыми руками свернуть шею любому. Сергей Белов - киллер, чье имя упоминалось шепотом даже среди своих. И Павел Морозов, самый молодой из приближенных, замкнутый и настороженный. Адель скользнула взглядом по лицам русской делегации - все мужчины, все старше тридцати, все с одинаковым выражением сдерживаемой агрессии. Скучно. Она уже собиралась отвести взгляд, когда заметила движение позади Петрова. Из-за спин охранников выступила девушка. Адель замерла. Она не знала, чего ожидать от дочери главаря русской братвы. Возможно, кого-то похожего на этих бандитов в юбке - такой же грубой, резкой, с тяжелым взглядом и золотыми зубами. Или наоборот, запуганной мышки, которую отец таскает за собой как живой товар для будущих династических сделок. Реальность не совпала ни с одним из предположений. Девушка была красивой. Не смазливой, не хорошенькой -а именнно по-настоящему, по-женски красивой, той красотой, от которой у Адель почему-то перехватило дыхание. Светлые волосы мягкими волнами спускались на плечи, обрамляя лицо с тонкими, почти аристократическими чертами. Большие карие глаза смотрели настороженно, но без страха. Губы - полные, чуть припухлые, контрастирующие с общей хрупкостью облика - придавали лицу почти вызывающую чувственность. Одета она была в молочно-белый кашемировый свитер и темно-синие брюки, на ногах - элегантные ботильоны на невысоком каблуке. Никакой вызывающей роскоши, никаких бриллиантов - только тонкая золотая цепочка на шее и маленькие серьги гвоздики. Адель поймала себя на том, что разглядывает ее с неприличным вниманием, и резко отвела взгляд. — Лука, — голос Петрова прозвучал низко, с легким акцентом. — Рад, что ты согласился на встречу. — Роман, — Лука поднялся, и мужчины обменялись рукопожатием через стол. Никаких улыбок, никаких дружеских похлопываний — только сухой деловой контакт. — Признаюсь, обстоятельства могли бы быть и получше. — Могли бы, — согласился Петров, опускаясь на стул напротив. — Но имеем что имеем. Садись, Варя. Варя грациозно опустилась на стул рядом с отцом. Ее движения были плавными, почти текучими, и Адель снова почувствовала странный укол где-то под ребрами. Что это? Раздражение? Зависть? Нет, вряд ли. Скорее, непонимание: как такое нежное создание могло вырасти в волчьей стае Петрова? Она выглядела так, словно ее по ошибке доставили не в тот ресторан - ей бы сидеть в консерватории или художественной галерее, а не на переговорах двух преступных миров. Или это маска. Искусная, выверенная, отработанная годами. Адель слишком хорошо знала цену маскам, чтобы поверить в эту с первого взгляда. — Моя дочь, Адель, — Лука кивнул в ее сторону. Адель не стала вставать или изображать вежливую улыбку. Она коротко кивнула, встречаясь взглядом сначала с Петровым, потом - с его дочерью. В карих глазах Вари мелькнуло что-то похожее на любопытство, но исчезло так быстро, что Адель не была уверена, не показалось ли ей. — Моя дочь, Варвара, — Петров зеркально кивнул. — Она будет присутствовать при обсуждении. Ей нужно учиться. — Как и моей, — Лука бросил многозначительный взгляд на Адель. — Учиться. Особенно дисциплине. Адель демонстративно закинула ногу на ногу и достала из кармана телефон. — Убери, — процедил Лука по-итальянски. — Немедленно. — Я просто проверяю почту, папа. — Я сказал - убери. Она убрала телефон с выражением лица человека, которого заставляют присутствовать на скучнейшей лекции по квантовой физике. Варя, сидевшая напротив, опустила взгляд в стол, но Адель успела заметить, как уголки ее пухлых губ дрогнули - то ли в улыбке, то ли в усмешке. — Итак, — начал Петров, складывая руки на столе. — Ситуация следующая. Албанцы активизировались по всем фронтам. Три наши точки в Южном порту накрыли за последний месяц. Две ваши — в Милане и Турине. Это не конкуренция, Лука. Это объявление войны. — Я в курсе, — сухо ответил Лука. — Мои люди уже работают по этому вопросу. — Твои люди работают, — Петров слегка наклонился вперед, — а моих людей убивают. Вчера подстрелили Дмитрия Соколова. Ты его знаешь? Адель заметила, как напрягся стоящий позади Петрова Сергей Белов. Значит, этот Соколов был кем-то важным. Лука, впрочем, сохранял невозмутимость. — Соболезную. Но это не повод для того, чтобы... — Это повод, — резко перебил Петров, — чтобы понять: поодиночке нас сожрут. Твою семью и мою братву. Коза Ностра не выдержит такого, не льсти себе. Албанцы не остановятся, пока не подомнут под себя весь трафик через Балканы. А это значит - Милан, Рим, Москва, Питер. Всё, что мы строили годами. — И что ты предлагаешь? — Лука откинулся на спинку стула. — Союз? — Перемирие. Временное, но полное. Никаких наездов на бизнес друг друга, никаких разборок, общая разведка и координация. Мы делимся информацией об албанцах и бьем их вместе, пока они не захлебнутся собственной кровью. В зале повисла тишина. Адель видела, как переглянулись между собой люди Петрова - Михаил едва заметно покачал головой, Сергей остался неподвижен, Павел хмуро изучал скатерть. Им эта идея не нравилась. Энцо за спиной Луки тоже нервно теребил бумаги. Идея не нравилась никому. — Допустим, — медленно проговорил Лука. — Допустим, мы согласимся на перемирие. Какие гарантии? — Гарантии? — Петров усмехнулся, но усмешка вышла невеселой. — Гарантий не бывает, Лука. Ты это знаешь не хуже меня. Единственная гарантия в нашем бизнесе - это страх. Или общая цель. У нас есть она есть, Албанцы должны умереть. Это достаточная гарантия. — Мне нужно нечто более... материальное. — Что именно? Деньги, оружие, территории? — Заложник, — Лука произнес это слово так буднично, словно предлагал обменяться визитками. — Обмен заложниками. Это старая традиция, Роман. Мы даем друг другу по члену семьи. Живут на территории принимающей стороны, пользуются гостеприимством, находятся под охраной. Если кто-то нарушает перемирие - заложник платит жизнью. Адель почувствовала, как что-то холодное скользнуло вдоль позвоночника. Она понимала, к чему клонит отец, и эта мысль ей категорически не нравилась. — Интересно, — протянул Петров, и Адель заметила, как дрогнули его пальцы - едва заметно, почти неуловимо. Он тоже понял. — И кого же ты предлагаешь? — У меня есть дочь, у тебя есть дочь, — Лука говорил так, словно обсуждал партию товара. — Они примерно одного возраста. Отправь Варвару в Милан - она будет жить в моем доме как почетная гостья. Адель отправится в Москву. К тебе. — Нет, — сказала Адель громко, четко, по-русски, чтобы поняли все присутствующие. — Я не поеду в Москву. Взгляды скрестились на ней, как лазерные прицелы. Лука медленно повернул голову, и в его глазах Адель увидела ту самую холодную ярость, которой боялись даже самые отмороженные капо. — Ты поедешь туда, куда я скажу, — произнес он по-итальянски. Голос звучал мягко, почти ласково, но от этой ласки кровь стыла в жилах. — И ты будешь делать то, что я скажу. Поняла? — Папа, это безумие. Ты хочешь отправить меня в логово к русским, как какой-то... — Как залог мира, — перебил Лука. — Как гарантию того, что я доверяю Роману. Или ты хочешь, чтобы война продолжилась? Хочешь, чтобы люди умирали из-за твоего упрямства? Адель сжала зубы так сильно, что челюсть заныла. Она смотрела на отца, а видела только стальную стену - несокрушимую, непрошибаемую, не знающую компромиссов. В их семье приказы не обсуждались. Никогда. — А что скажет дочь Петрова? — она перевела взгляд на Варю, надеясь найти неожиданного союзника. — Ты готова бросить свою жизнь и поехать в чужую страну, к чужим людям, потому что так решил отец? Варя подняла на нее свои большие карие глаза. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга - две девушки, оказавшиеся пешками в чужой игре. А потом Варя сказала - тихо, но твердо: — Я сделаю то, что он скажет. — Серьезно? — Адель не могла поверить своим ушам. — Вот так просто? Ты даже не попытаешься возразить? — А какой смысл? — Варя чуть повела плечом, и этот жест был полон такого спокойного, обреченного достоинства, что Адель на мгновение потеряла дар речи. — Если мой отец считает это правильным, значит, так нужно. Я не подведу семью. — Браво, — Лука хлопнул в ладоши, и звук прозвучал как пощечина. — Видишь, Адель? Девочка понимает, что такое долг перед семьей. Может, у нее поучишься? — Может, тебе её в дочери и взять? — огрызнулась Адель, поднимаясь со стула. — Раз она такая идеальная. — Сядь. Немедленно. — Я хочу выйти. Подышать воздухом. Это можно? Или ты теперь и воздух мне перекрывать будешь? Лука побледнел, но сдержался - свидетели были неподходящими для семейной сцены. Он коротко кивнул, и Адель, не глядя ни на кого, направилась к выходу из зала. Ботинки гулко стучали по паркету, и она знала, что каждый звук эхом отдается в тишине ресторана, но ей было плевать. Она вышла в холл, миновала гардероб и толкнула тяжелую входную дверь. Декабрьский воздух ударил в лицо - колючий, морозный, пахнущий зимой и снегом. Адель прислонилась спиной к стене и закрыла глаза, чувствуя, как гнев медленно остывает, превращаясь в глухую, ноющую боль где-то в груди. Она знала, что этот день настанет. Знала с того самого момента, как отец впервые взял ее на «деловую встречу» в четырнадцать лет и сказал: «Ты - моя дочь. Это твой крест и твоя корона. Когда-нибудь тебе придется выбирать». Она просто не думала, что выбор будет таким. — Холодно, — раздался голос справа. Адель резко повернула голову. Варя стояла в нескольких шагах, кутаясь в белый шерстяной шарф, который явно не был рассчитан на московский декабрь. На ее щеках уже проступил румянец от мороза, а кончики светлых волос покрылись крошечными снежинками. — Ты что здесь делаешь? — Тоже вышла отдохнуть, — Варя подошла ближе, но остановилась на почтительном расстоянии. — Там слишком душно. И слишком много тестостерона на квадратный метр. Адель невольно хмыкнула. — Не ожидала от тебя таких слов. Ты же девочка-девочка»6 которая слушается папу. — Слушаться папу и быть дурой - разные вещи, — Варя посмотрела на нее долгим взглядом, и в ее карих глазах промелькнуло что-то острое, как лезвие. — Ты зря устроила эту сцену. Демонстративное неповиновение ничего не дает - только злит отца и ослабляет твою позицию. — Мою позицию? — Адель горько рассмеялась. — У меня нет позиции. Я - разменная монета в его играх. Так же, как и ты. — Возможно, — Варя пожала плечами. — Но разменную монету можно спрятать в кошелек, а можно переплавить в пулю. Выбор за нами, не находишь? Адель пристально посмотрела на нее. Эта блондинка явно была не так проста, как казалось на первый взгляд. За кашемировыми свитерами и мягкими улыбками прятался стальной стержень, и Адель только что его нащупала. — Давно ты в братве? — спросила она прямо. — Всю жизнь. Отец не делал скидок на то, что я девочка. — Но ты выглядишь как... — Адель запнулась, подбирая слово. — Как человек, который ни разу в жизни не держал в руках оружия. — Внешность бывает обманчива, — Варя чуть улыбнулась, и ее полные губы изогнулись в подобии усмешки. — Ты ведь тоже не похожа на типичную итальянскую мафиози, верно? Никакой вычурности, никаких золотых цепей и туфель на шпильках. — Это комплимент или оскорбление? — Это скорее наблюдение. Они стояли друг напротив друга в морозной тишине московского вечера - две девушки из разных миров, которых судьба собиралась швырнуть в один общий котел. Снег продолжал падать, заметая следы на асфальте. Где-то вдалеке прогудела сирена скорой помощи и снова наступила тишина. — Ты правда готова поехать в Милан? — спросила Адель. — К чужим людям, в чужой дом? — А ты правда готова остаться в Москве? — Я не говорила, что согласна. — Но ты вернешься туда, — Варя кивнула на дверь ресторана, — и примешь условия. Потому что у тебя нет выбора. Как и у меня. Адель хотела возразить, сказать что-то резкое, колкое - но слова застряли в горле. Потому что эта девочка была права. Выбора не было ни у кого из них. Только иллюзия выбора, старательно культивируемая отцами, чтобы дочери чувствовали себя немного свободнее, чем на самом деле. — Ладно, — сказала она наконец. — Пошли обратно. Они вернулись в зал вместе - это заметили все присутствующие. Лука бросил на дочь предупреждающий взгляд, Петров лишь на секунду задержал внимание на Варе и тут же перевел его на собеседника. Адель села на свое место, демонстративно выпрямив спину - ни следа прежней расхлябанной позы. Варя опустилась на стул напротив, и их глаза встретились на мгновение. — Я обдумала ваше предложение, — произнесла Адель, обращаясь к Петрову, но глядя на Варю. — Я согласна. Останусь в Москве. Лука едва заметно выдохнул. Энцо за его спиной перестал теребить бумаги. Михаил и Сергей переглянулись с одинаковым выражением лица - эти итальянцы еще более сумасшедшие, чем мы думали. — Разумное решение, — произнес Петров, и его голос звучал почти одобрительно. — Варвара отправится в Милан завтрашним рейсом. Адель сможет остаться в моем доме. У нас достаточно места. — Я не буду жить в твоем доме, — отрезала Адель. — Прости? — Я сказала: я не буду жить в твоем доме, Петров. Это не наказание и не плен - это перемирие. А значит, мне нужна отдельная территория. В противном случае я буду чувствовать себя заложницей, а не гарантом мира. А от заложницы мало толку - ты не находишь? В повисшей тишине было слышно, как снег бьется в окна ресторана. Петров смотрел на Адель долгим, изучающим взглядом, и она физически ощущала, как ее оценивают, взвешивают, раскладывают по категориям. Потом он усмехнулся - на этот раз почти по-настоящему. — А у твоей дочери характер, Лука. — Я знаю, — сухо ответил Лука. — Это наказание за мои грехи. — Или награда, — Петров откинулся на спинку стула. — Хорошо. У меня есть квартира в центре. Там никто не живет, охрана обеспечена. Подойдет? — Подойдет, — кивнула Адель. — Тогда по рукам. Документы были подписаны через час, когда юристы с обеих сторон согласовали каждую строчку, каждую запятую, каждую юридическую лазейку. Два экземпляра - один для итальянцев, один для русских. Сухие формулировки, официальные фразы, никаких упоминаний о гарантиях. Обычный договор о сотрудничестве. Только Варя знала, что ничего обычного в этой сделке нет. Она сидела в машине отца - черном Мерседесе с тонированными стеклами - и смотрела, как мимо проплывают вечерние огни Москвы. Роман сидел рядом, молчаливый и задумчивый, но его молчание было тяжелым, как грозовая туча перед бурей. — Ты не спросил моего мнения, — тихо сказала Варя. — Потому что мнение в таких вопросах не имеет значения, — ответил он, не глядя на нее. — Ты знаешь правила, Варвара. Семья превыше всего. — Я помню. — Тогда в чем дело? Варя помолчала, подбирая слова. Она думала об Адель. В ней чувствовалась сила - дикая, необузданная, возможно, разрушительная. И еще что-то, что Варя не могла пока определить. — Эта итальянка, — произнесла она наконец. — Она опасна. — Любой человек опасен, если у него есть мотив, — пожал плечами Роман. — А у нее есть мотив защищать свою семью. Это я понимаю. — Нет, — Варя покачала головой. — Ты не понимаешь. Она опасна не как враг. Она опасна как... — она запнулась. — Как неизвестный человек в этом мире. Мы не знаем, чего от нее ждать. — Вот и узнаешь, — Роман наконец повернулся к ней, и в его холодных глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Ты будешь жить в доме ее отца. Изучи ее семью, ее привычки, ее слабости. Это бесценная информация, Варя. Информация, которая может спасти нам жизнь, если перемирие рухнет. — Ты уже думаешь и об этом думаешь? — Я всегда думаю о том, что будет дальше, — он отвернулся к окну. — Это моя работа. Машина свернула на Рублевское шоссе. За окнами замелькали элитные особняки, скрытые высокими заборами и вековыми соснами. Варя прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Завтра она улетит в Милан - город, в котором никогда не была. Будет жить в доме Луки Росси - человека, которого ее отец называл врагом последние несколько лет. Будет играть роль почетной гостьи, пока где-то за кулисами мужчины будут делить территории и подсчитывать трупы. А где-то в Москве, в пустой квартире в центре города, будет сидеть у окна Адель - такая же заложница, пешка, и жертва чужих амбиций. Что ж, может быть, настало время перековывать монеты. Снег за окном усилился. Москва заметалась белым покрывалом, пряча под ним грязь, кровь и старые обиды. Завтра начнется новая глава. Но сегодня… Сегодня у всех еще был выбор притвориться, что мир не катится в пропасть.