Не худшее

             В миг, когда жгучий огонь его яростным змеиным хвостом хлёстко ударяет по девичьим ступням, горько думается: всё же не стать ему никогда частью стаи, не быть с ней связанным ни кровью, ни дружбой по-настоящему, каких бы слов он не находил, себя и их убеждая — Зуко из одиночек, которые не встают спиной к спине, недоверчивые, сломанные, давно и не единожды уже обжёгшись.       И где-то в глубинах своей вдруг тонко-приоткрытой души он слабовольно хочет верить: вся проблема лишь в том, что Тоф изначально подбирается к нему диким зверьком — осторожным и напряжённым, готовым в любой момент к броску и укусу прямо в горло; его собственные рефлексы сквозь сон обучены считывать именно эту чуткую опасливость и отвечать мгновенно, не раздумывая, не выбирая цели, очерчивая около себя защитный круг, — и кажется, подойди она к нему не таясь, дружеским окликом заранее подготовь — он наверняка среагировал бы иначе, узнал бы её, удержал огонь в руках, он клянётся себе, что так и было бы.       Зуко бы всё объяснить на словах торопливо, пока не поздно ещё совсем, но Тоф каменно-упрямая до самого своего нутра, отталкивает его прочь, не даёт приблизиться даже на шаг, будто сам весь он в действительности — опасность, лжец и враг, не человек, а пожар; рёбра отзываются болью с каждым рывком вперёд, вслед за по-рыбьи ускользающей в темноту девчонкой, когда Тоф, зачерпывая землю горстями, бьёт резко, зло, обиженно, попадая, — и непривычно-часто мажет, познавшая слепоту дважды, лишённая своей опоры.       И только поэтому у него получается её удержать.       Он перехватывает движение Тоф на изломе, выдёргивает из рваного, хаотичного ритма, в котором она мечется, — и тянет к себе неловко-просяще, баюкает её, упирающуюся, кусающуюся, у себя в руках, — я так виноват, прости, прости меня, — и уговаривает не убегать, потому что после такого остальные уже точно не примут его к себе, не подпустят, не поверят, а ему нужен этот шанс, больше некуда ему идти, всюду изгою, — Зуко после внутреннего перерождения изломленный, будто с кожей наизнанку, уязвимый, болезненный, сам себе незнакомый, и тёмная, дремлющая в пепле часть его сущности, — та, что раньше вела вперёд, — кривится гадливо на эту слабость.       Тоф затихает посреди его монолога, непоколебимо устраиваясь поудобнее, а затем хмыкает, со всей силы толкает лбом Зуко в плечо, — да-да, ужасный я хищник, напала на тебя, бедного, испугала сильнее свинобраза, — и обещает, что не выдаст его мамочке-Катаре, если у него найдётся чём залатать ожоги, — голос у неё самоуверенный, насмешливый, но тело окостенело-неспокойное: Тоф внимательно ведёт головой, прислушиваясь к отзвукам ночного леса, ладонями впивается в землю под собой, перебирает мелкий сор, ныряет пальцами в бархатистую влажность почвы и досадливо морщится, от знакомого мира почти окончательно отрезанная.       Из дорожной сумки Зуко вынимает лоскуты ткани и склянку густой кашицы — в воздухе тянет зверобоем, багульником и пчелиным воском; он столько раз в пути латал себя наспех, благодарный дяде за науку о травах, что и не сосчитать, — пальцы его обхватывают стопы Тоф, чувствуя крепкие кости и недобрый жар, и проводят линию вдоль подошвы — медленно, боясь касаться обожжённой кожи, слоисто-щедро нанося прохладную мазь, — и Зуко только сейчас понимает, какие они у неё непривычные: широкие, пыльные, шероховатые, загрубевшие от жизни босиком; не такие, как у тех, среди кого он рос и жил — у всех в королевской семье ноги были кукольно-аккуратные, ухоженные, почти одинаковые в своей правильности; даже дядя, чудаковато прогуливаясь порой в утренней росе, всё же оставался верен чистоте и защите от дорожных камней, — сам же Зуко всегда предпочитал высокие сапоги с острыми мысками, без нужны идеально пошитую обувь не сбрасывая, бережно храня.       Изнеженный, — так бы фыркнула Тоф, прознав его мысли, а потому он торопливо тянется за отрезом хлопковой тряпицы; а вот следы ожогов знакомы Зуко не понаслышке — не он ли из года в год, морщась, ощущает уродующую бугристость на своём лице? как смел он ранить кого-то подобным образом, сам прознав на себе последствия? как мог так легко бросаться силой, не разбирая, где враг, а где друг, надеясь когда-нибудь зваться хорошим? — снаружи и изнутри скверный он, не зря клеймом огня отмеченный.       Слепота Тоф вдруг становится спасительной.       Зуко опускает её на землю осторожно, как чудную птаху с перебитыми лапами, и, подошвы своих сапог не жалея, счищает единым размашистым движением все камни и неровности, прежде чем их коснуться её ступни, будто бы этим может сгладить и всё остальное.       Тоф переступает ногами танцующе, — сквозь ткань ощущение земли иное, приглушённое, мягкое, но повязки старательно-надёжны, так что она довольно шмыгает носом, чуть поворачивая голову к напряжённо ожидающему вердикта Зуко:       — Годится, — и, сделав ещё несколько уверенных шагов в темноту, многозначительно ему бросает: — Идёшь?       Разумеется, она замолвит за него словечко и, если нужно будет, замурует Катару в каменном саквояже — остыть.       Потому что, — Тоф никому в этом не признается, конечно же, — ей самой беглый принц огня совсем чуть-чуть, но нравится.       И руки у него… ладно уж, не худшее, что с ней сегодня случилось.       Однозначно.