break the habit

Сколько себя помнит Чонгук, он постоянно цапается с Чимином. — Шлюха. — Приставала. Не всерьёз, конечно. Его никогда по-настоящему не раздражает то, что Чимин выглядит как адский соблазнитель. В этом, наверное, даже есть свой шарм. Пухлые губки на круглом лице, почти детском и кажущимся невинным. Ага, вот именно, что только кажущимся. Этот наивный барашек становится совершенно неуправляемым, когда дело касается танцев или вокала. Или выпивки. А ещё он просто охуенно флиртует. И Чонгуку невыносимо думать о том, как Чимин так же скользит взглядом по чужому лицу, задерживает на губах, ведёт бровью, щурится. А потом целует. Как много людей ты успел вот так соблазнить? — Кто бы говорил, блять. Чонгук думает, будучи двадцатилетним пиздюком, что успокоится, если сделает с ним что-то. Что угодно. Поцелуй, дрочка, пьяные обжимания в чьей-то комнате после записи на студии. Если это прекратит его грязные мысли о том, как Чимин трахает других. Не помогло. Они целуются впервые спонтанно, поддавшись эйфории после выступления, а Чонгук — ещё и ревностным воспоминаниям, как Тэхён непозволительно близко подышал рядом с Чимином. Тот хихикает, будто это шуточка и вообще всё несерьёзно, но Чонгук знает, что это только начало. Он целует ещё раз, чтобы удостовериться, что в этом нет ничего такого, кроме любопытства на фоне гормональных всплесков. А затем ещё и ещё. И всё больше осознаёт, что нихуя это не интерес и не экспериментальные заёбы. Чимин рассыпается от стонов в его руках, прижимаясь к стене душевой. Он абсолютно не понимает, почему идёт на поводу у похоти, сжимая пальцами Чимина внизу, и почему тот так пылко и жарко отвечает на его поцелуи. Неужели... он готов делать все эти вещи не только с ним?.. И это уже по-настоящему бесит. Бесит и жгучая ревность, по делу и без, бесит излишнее внимание остальных к этому невинному (ага) ангелочку. Чонгук варится в собственной желчи от этих мерзких, противных мыслей. — Чимин милашка. Чонгук бы поспорил. Он хитрый, изворотливый матерщинник, отличный танцор и просто потрясающий певец, от голоса которого хочется либо умереть, либо раствориться в мурашках от оргазма. Невероятно заботливый друг, готовый прийти на помощь в случае чего. Просто забавный, смешной парень, отпускающий шуточки про говно и прочие прелести реальности. Он кто угодно, но не милашка. Особенно когда он стонет под ним, прося притормозить или вовсе остановиться; Чонгук поднимает на него своё раскрасневшееся лицо и облизывается. Он, вообще-то, на такую жертву пошёл и дал в распоряжение свой рот вместе с языком, чтобы помочь избавиться от напряжения, а ты... Отельные стены — картон, и Чонгук убеждается в этом, ловя на следующий день ехидные взгляды согруппников. Он смело шлёт всех на хуй, правда, только мысленно. Они же не сделали ничего такого, верно? Просто... помогли друг другу?.. Вернее, Чимин после всего произошедшего выпинал его в ванну справляться со своим стояком самостоятельно. Говнюк, что тут скажешь. Чонгук осознаёт, что лишь сильнее погряз в этом. Чимин словно становится более открытым, прямолинейным. Когда-то мальчик с прессом, о который можно содрать лицо, взрослеет. Становится тем, кто за словом в карман не полезет и уебать может, если что-то не понравится. А Чонгук... Вьётся рядом, как верный пёс, что водичку подаст на концерте и одеялко вечером подоткнёт. Задержится в зале до полуночи, наблюдая за выжатым в край Чимином, чтобы аккуратно схватиться за маленькие пальчики и увести за собой, на простенький ужин и последующую ночную прогулку по Сеулу вдали ото всех. Он готов на что угодно, если это повесит на Чимина клеймо принадлежности тому, кто долгие и долгие годы боролся с тем, чтобы перестать чувствовать чувства. Перестать хотеть этого мерзавца во всех плоскостях и отгонять от него всех заинтересованных, как поганых мух. Перестать думать, что Чимин предназначен только для него. Он ведь... не вещь. Чимин такой же человек, со своими желаниями, мнениями, амбициями, и он просто не может посадить его в банку, как красивую бабочку. Всё равно ж сдохнет. Всё, что может Чонгук, это восхищаться издалека, жадно пожирать глазами изящно выгибающееся в танце тело и усилием воли прогонять возбуждение. До чего же он жалок в своих низменных порывах... — Мы друзья же, да? Чонгук спрашивает лишь для формальности, ибо знает, что другого выхода нет. Да ему и не дадут иного. Они... слишком под прицелом, слишком по разные стороны баррикад. Но зато можно вести себя как озабоченный еблан и видеть во всём свои привилегии. Я ж по-дружески, ну. И в одной кровати с тобой сплю исключительно по дружбе. Да и мёрзну. Он знает каждую мелочь о Чимине. Привычки, любимые занятия, что любит есть, на каком боку он спит и как долго лежит перед сном с телефоном, ковыряясь в смешных видосиках. И как сладко он умеет выстанывать на ухо его имя, сотрясаясь от удовольствия после взаимной дрочки. Сольные проекты, армия, бушующая жизнь забирают слишком много времени, что хотелось бы провести рядом с этим невозможным человеком. Ничто не мешает наблюдать за всем этим через интернет, любоваться и мечтать, но оттого сердце рвёт грудную клетку на части. Он же не слепой и не дурак, он видит, какое количество прекрасных девушек окружает Чимина. И это просто разжижает мозг тревожащей, гулкой тоской. Чонгук и сам не святой. Сложно оставаться верным тому, с кем ты ни разу не говорил по душам. Вернее, не так. С кем ты никогда не говорил о чувствах. Поцелуи, объятия, длящиеся дольше положенного, руки в штанах друг друга — разве это можно назвать отношениями? Так, детские забавы. Пережиток яркого, насыщенного прошлого, которое оседает приятной истомой в животе. То, что возвращает мысленно в то время, когда он был особенно живой. Съёмки их собственного шоу почти ломают спусковой рычаг внутри Чонгука. Он не может сдержать бушующее вожделение, оказавшись в одной кровати с этим сучьим искусителем. Его мягкие, пухлые щёчки такие щипательные, кусательные, целовательные... Но вредный Чимин пихается, толкается, напоминает про камеры, и именно сейчас Чонгуку сильнее всего поебать на эти нелепые отговорки. Как будто это когда-то было проблемой... Чонгук всё же крадёт несмелый поцелуй, накрывая их обоих одеялом, и Чимин, даже несмотря на сопротивление, поддаётся. Послушно раскрывает губы, пропахшие зубной пастой, и ползёт языком навстречу. Чонгуку кажется, или тело в его руках дрожит?.. Прострелившая мысль резко охлаждает разум: им нельзя. По крайней мере, пока что. И конечно, это вовсе не означает, что он не может сжимать чужую задницу руками, когда никто не видит. Украсть мимолётный чмок в щёку, готовясь ко сну. Шептать всякую чушь в покрасневшее ухо, прижимаясь к занятому готовкой Чимину всем телом сзади. Он обязательно разберётся со всем этим, когда придёт время. Долгожданный камбэк даёт почти не осязаемую, тонкую, призрачную надежду. Они общаются как обычно, но ни один из них не пересекает ту самую черту, что провела между ними сама жизнь. Ту черту, где заканчивается дружба, и начинается дикое желание сорвать одежду и сотворить что-то, о чём потом наверняка оба будут сожалеть. Чонгук мотает головой, следя взглядом за скачущим по залу Чимином. Его отросшие волосы так притягательно заманивают в фантазии, предлагают отдаться в их власть полностью, представить, как он сжимает этот хвост в кулаке, и... Концерт пролетает одним потрясающим мгновением, Чонгук даже не успевает зациклиться на размышлениях. Всё же, он скучал по этому. Когда вся группа, стоя бок о бок на сцене, отдаёт свою энергетику в зал, взамен получая бешеный отклик и восхищение. И смелый флирт Чимина с ним у всех на глазах воспринимается никак иначе, кроме как фансервисом. Но и за эти выходки Чимин получает по заслугам. Он приходит в комнату Чонгука по привычке, чтобы зависнуть вместе и попялиться в телик, но у Чонгука вырисовываются свои планы. Он выходит из ванной, полностью осознавая, чтó хочет сделать и как. Чимин не успевает даже разуться, его утягивают в спальню и бросают на кровать. — Чонгук-а! Чимин пищит от неожиданности, беспомощно наблюдая, как полуголый Чонгук медленно снимает с него обувь и усаживается прямо на бёдра. Чимин ахает, почувствовав прохладную ладонь на своём животе, но безропотно позволяет всему происходящему твориться дальше. Капелька воды падает с волос Чонгука на его шею, и тот тянется слизать её, поднимает голову. Их глаза встречаются. — Не делай этого, пожалуйста. Дрожащий голос словно говорит об обратном, и Чонгук усмехается. Его руки сами, по наитию стягивают с Чимина футболку, взгляд скользит по плоскому животу, татуировке; вслед ползут пальцы. — Это же... ну, несерьёзно? Просто привычка?.. Чонгук-ки, прошу... — Избавься от этой привычки. Для меня это что-то большее... Глаза напротив расширяются; то ли от ужаса, то ли от восторга, и тело само выгибается навстречу. Такой... хрупкий, тонкий. Послушный... Чонгук глотает чужой стон и сам едва не воет от того, как Чимин оттягивает его нижнюю губу на себя. Он заведён до предела, такого, что пути назад не то что нет, там висит ограничительная лента и полыхающие красным знаки опасности. Оба шагнули в неизбежное, причём настолько давно, что подумать страшно. И стыдно, что они до сих пор не поговорили, не расставили приоритеты. Впрочем, для Чонгука Чимин — приоритет номер один, несмотря ни на что. Каждый несмелый взгляд, любое, даже мимолётное касание взрывает голову, а собственнические мысли лишь подстёгивают возбуждение. Это до невыносимости странно и так... так хорошо. — Чимин-а, я... Боже, не могу. Чонгук срывает с себя полотенце, приникает ближе для поцелуя и млеет от нежной взаимности. Он уже даже не скрывает, насколько сильно хочет; нижняя часть тела обнажена и налита яростью до предела. Чимин не может ни отвести взгляда, ни убрать свои пальцы, щекочущие чувствительную кожу и заставляющие желать ещё сильнее, глубже. Чимин смотрит, не может поверить, упирается взглядом в чужие глаза, заволоченные туманом. — Ты... — Да. Сделай это, пожалуйста. Им нечего — да и некого — стесняться. Все эти годы лишь приближали их к тому, что копилось так невыносимо долго. То, чего боялся Чимин из-за отсутствия опыта. Конечно, теперь-то им нечего опасаться, у каждого за плечами внушительный бэкграунд и целая вереница партнёров. Всё ради... любви. — Ты готовился?.. — Проверь. Короткая перепалка растворяется в тихом всхлипе. Чонгук сжимается от непривычного ощущения, но покорно терпит. Кто бы мог подумать, что он однажды подставит свою задницу под этого маленького извращенца... Во всех смыслах. — Ты снова пропадёшь после этого? В голосе — робкая, несмелая грусть. Чимин прав: они никогда не обсуждали все те непотребства, что творились вдали от чужих глаз и прицелов камер. Просто позволяли этому случиться, чтобы затем вести себя как обычно, будто ничего и не происходило. Ужасно больная, горькая правда. Но уж какая есть. Чонгук мотает головой. — Если позволишь... Я бы хотел... Быть рядом? Чимин замирает, нависнув над ним. Он не был готов услышать это, совершенно нет. В каком угодно ключе он бы принял любое: потрахаться и разбежаться, притвориться, уйти, не попрощавшись. Но... такое? Словно признание в любви, и от этого нисколько не легче. Это мучительнее в разы, чем когда твоё тело используют лишь ради развлечения. — Тебе не кажется, что это слишком, Чонгук-ки? — Твой член сейчас во мне. Тебе не кажется, что это слишком? Чимин хмурится, но затем коварно улыбается и толкается. Сильно, до колющей боли, но именно это рассыпает по венам электричество, а по кишкам — сраных бабочек, совсем как когда ты влюбляешься. Впервые, по-настоящему, горячо, без остатка. Чонгук вслух просит ещё, и ещё, и ещё. Ему глубоко похуй на то, что их сейчас слышит весь отель. Важно то, что Чимин, такой властный, серьёзный, дышит прямо в его ухо и щекочет шею волосами. Имеет значение лишь он, громко стонущий от переполняющих эмоций. Да и самого Чонгука переполняет... много всего. Осознание, что он наконец-то дотронулся до совершенства, познал сполна все прелести, понял свои чувства и даже принял их; сам Чимин, в конце концов... — Боже, как же ты... Я так люблю тебя... Он лепечет это прямо в чужой рот, смазывает выдох языком и только потом понимает, чтó ляпнул. Чимин смотрит на него долгим, пронизывающим до мурашек взглядом, а затем жарко сжимает ладонью снизу. — Я думал, ты уже и не скажешь... Дурачок. И уже ловя предоргазменные вспышки перед глазами, Чонгук слышит сквозь пелену плотного, застывшего от секса воздуха заветное: — Я тебя тоже. Кажется, теперь это томительно долгое безумие прекратится, когда Чимин, уставший, счастливый до чёртиков, уляжется рядом с ним, сплетёт их ладони и засопит, уткнувшись в плечо носом. И Чонгук наутро решится сделать всё официальным, но так, чтобы никто не знал. И тогда уже точно привычка перерастёт в жизнь.