Стипендия не спасет

Как это обычно и бывает в подобного рода местах, по типу несчастно-известной общаги «Астрея», в ней все ломалось с завидной регулярностью. Не «иногда». Не «время от времени». А с такой пугающей последовательностью, что у жильцов выработался условный рефлекс: если что-то работает уже третью неделю подряд — значит, ты чего-то не заметил. Ломались краны. Ломались розетки. Ломалась плита, причем всегда в момент, когда кто-то ставил чайник на самый большой огонь. Ломались дверь в туалет, и это была отдельная история, которую ветераны «Астреи» вспоминали с содроганием и не при чужих. Но самым святым, самым хрупким, самым драматичным местом в общежитии была — стиральная машина. Старая, видавшая виды, с погнутой дверцей и таинственной кнопкой, которую нажимать было запрещено, потому что никто не знал, что она делает, но после ее нажатия машина начинала издавать звуки, будто выходит на орбиту Земли, при чем с такой громкостью, будто правда сейчас взлетит и отправится в бесконечное путешествие по космосу, искать Вояджер-1. Стиралка «Астреи» была местной достопримечательностью, предметом споров, войн и ночных молитв. И вот в одно восхитительное утро она сломалась. Снова. Одри вошла в ванную, где стояла эта чертова машина в четверг, в 8:47 утра. Это было ее время. Она тщательно его оберегала. Четверг, 8:47 — час, когда все нормальные люди либо уже шли на пары, либо досматривали десятый сон. В ванной в это время, почему-то именно по четвергам, никого не было. Можно было спокойно загрузить белье, уйти и не бояться, что твою кружевную блузку достанут и положат на грязный пол, потому что чьи-то носки имеют приоритет. Раньше еще была проблема с какими-нибудь иностранными студентами, особенно студентами, когда астрейцы пользовались общий прачечной, пока не поставили стиралку в собственный блок. После одних вещи почему-то были грязнее, чем до, а после других запах от белья был не как на упаковке ополаскивателя, а полностью перебивающим вообще все запахи, аромат ядреных специй. Казалось бы. Откуда в прачечной специи и зачем им там быть? Ну, видимо, дела. С приобретением стиральной машины в блок, который вся общага называла «Астреей» — но это уже совсем другая история — проблем меньше не стало. Даже скинувшись всем вместе, они не смогли купить что-то нормальное, а это чудо техники могло радовать только тем, что иногда стирала нормально. Иногда. При хорошей погоде, если месяц был четный и в нем была буква «р», а по гороскопу ракам сулит денежная прибыль. В остальное время стиралка «Астреи» вела себя как художник-абстракционист в глубочайшем кризисе: результат ее работы никогда нельзя было предсказать, объяснить или повторить. В этот раз, однако, даже до стадии «загрузить-нажать-молиться» дело не дошло. Одри подошла к машине с пакетом белья в руке, уже мысленно распределяя, что пойдет в деликатную стирку, а что можно и при шестидесяти градусах, когда заметила неладное. Дверца барабана была приоткрыта. Это само по себе было странным. В их блоке существовало негласное, но железное правило: после стирки дверцу ОБЯЗАТЕЛЬНО закрывать, потому что если этого не сделать, то внутрь обязательно кто-нибудь или что-нибудь уронит, а потом будет искать, а потом окажется, что уронили не туда, и в итоге стиралка, бедная, и так живущая на последнем издыхании, снова испустит свой последний «кряк» и вырубиться, параллельно с этим выбив пробки у половины этажа. Правило нарушали постоянно. Но каждый раз нарушителя находили, и каждый раз происходила публичная казнь в чате, а потом виновного отдавали на растерзания тем студентам, у которых из-за него холодильник потек. Одри прищурилась. Дверца открыта — раз. Внутри не пусто — два. Лихт, мысленно перекрестившись, будто это могло помочь от какого-нибудь таракана, которых она боялась, заглянула в барабан. На дне, в луже мутноватой воды, которая уже начала приобретать тот самый характерный оттенок «что-то пошло не так несколько часов назад», лежало белье. Чье-то белье. Чье-то мокрое, несчастное, явно недосчитанное белье. И оно точно не закончило свой цикл стирки, потому что программа, судя по всему, зависла где-то между полосканием и отжимом, отставив вещи в подвешенном состоянии — и в прямом, и в переносном смысле. Их заживало между барабаном и его креплением. Сайори бы позавидовала бы. — Ну и что здесь у нас, — пробормотала Одри, отставляя свой пакет в сторону. Она не хотела лезть руками в чужую мокрую одежду. У нее были принципы. Но принципы закончились ровно в тот момент, когда она поняла, что без этого она не узнает, кто виноват. А узнать было вопросом чести. Одри засучила рукава — нет, не так драматично, просто закатала рукав толстовки — и запустила руку в барабан, второй рукой закрывая рот, чтобы не стошнило от мерзкого ощущения липкой, склизкой и явно уже залежавшейся ткани. Первое, что она достала, была футболка. Серая, мужская, размера на два больше, чем нужно. На груди надпись «I LOVE NY», но надпись «LOVE» была вытерто до неузнаваемости, так что получалось что-то вроде «I NY» с несоразмерно огромным пробелом посередине — то ли человек любит Нью-Йорк, то ли прост сообщает факт о своем местонахождении. Одри отложила футболку на стиралку. Вторым оказался носок. Один. Черный. Самый обычный. Его вторая половина, скорее всего, навсегда канула в пучине барабана, съеденная ненасытным чревом стиральной машины, как это уже случалось раньше. В стиралке «Астреи» был свой портал в Нарнию, куда пропадали все носки. И никто вообще не знал куда они правда деваются. Потому что даже сантехник, вызванный однажды по этому вопросу, долго смотрел на них глазами человека, который видел слишком многое, и сказал только: «Девочки, я не знаю. Я просто сантехник». Одри отложила носок рядом с футболкой. Третьим была еще одна футболка, самая обычная, черная, она не представляла для ее важного расследования никакой ценности, так что Одри аккуратно вытащила ее из барабана, отцепив от железа, потому что именно ее машинка решила зажевать и тоже положила рядом с остальной одеждой. Но дальше она достала джинсы… Лихт вытащила их с особым чувством, потому что джинсы — это всегда подозрительно. Джинсы — это карманы. А карманы — это риск. Джинсы оказались тяжелыми. Не просто мокрыми, а прямо тяжелыми, будто в них что-то было. Одри перевернула их над раковиной. Из кармана выпало. Сначала одна гайка. Она глухо стукнулась об раковину и замерла, сверкая свежим срезом металла. Потом вторая. Потом третья. Потом Одри зачем-то пошарила рукой внутри кармана и извлекла четвертую, самую маленькую, которая застряла в уголке и не хотела вылезать. Четыре блядских гайки. В кармане блядских джинс. Одри уже ненавидела четверг двенадцатого марта. Потому что кто-то засунул в стиралку джинсы. Кто-то запустил их стираться. С гайками. В карманах. Одри уставилась на свою добычу, разложенную на краю раковины. Четыре гайки. Футболка. Носок. Еще одна футболка. Джинсы. Все мокрое и чужое. В голове у нее медленно, но верно формировалась картина происходящего. Картина была настолько идиотской, что Одри захотелось закрыть глаза и открыть их снова, надеясь, что реальность перезагрузится, гайки исчезнут, а машинка снова начнет тихо, почти убаюкивающе вечно гудеть и время от времени пищать без причины. Но они не исчезли. Одри выдохнула и достала телефон. Чат «Группа для крутых» встретил ее пустотой. Никто еще не проснулся. Никто еще не написал. Это был идеальный момент для драматического заявления. Одри подумала секунду, потом еще одну. Она могла бы написать что-то спокойное. Конструктивное. По делу. Например: «Кто стирал джинсы вчера вечером? Машина сломана». Но это было не в ее характере. Она хотела, чтобы ее соседи почувствовали то, что чувствовала она. Хотела, чтобы они проснулись с этим. Чтобы их первый утренний кофе горчил от осознания того, что они живут в общежитии, где кто-то, будучи взрослым человеком, постирал джинсы с гайками в карманах. Одри начала печатать. «Группа для крутых» Одри: Каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Это уже обычай. Традиция. Я бы сказала — ритуал. Она отправила сообщение и замерла в ожидании. Четыре секунды. Пять. Шесть. Давид: Опять? Одри даже не удивилась. Давид всегда просыпался первым. Или делал вид, что просыпался, а на деле вообще еще не ложился, спрятавшись под одеялом, до последнего оттягивая страшный момент скорого посещения пары, которая начнется меньше чем через час. Одри: Не опять, а снова, Давид. Она сделала паузу. Для драматического эффекта. Даже если драматический эффект в чате в 8:53 утра — это оксюморон. Одри: на повестке дня у нас сломанная стиральная машина и вполне закономерный вопрос, кто же удосужился постирать свои джинсы с четырьмя гайками в карманах… Она отправила и тут же следом от нее в чат полетело фото. Четыре гайки на белом фоне раковины. Крупным планом. Со вспышкой, потому что в ванной горел только тусклый светильник, и Одри хотелось, чтобы было видно каждое ребрышко на этих проклятых кусках металла, а виновник торжества сгорел от стыда и был красным как помидор. Ведь его дружки из карманов теперь предстали перед чатом во всей своей красе. Сообщение ушло в чат и наступила тишины. Она длилась ровно столько, сколько нужно было Давиду чтобы открыть фото, увеличить его, осознать увиденное и переварить информацию. Давид: ГАЙКИ?! ЕБАТЬ Давид: *Стикер с рукой, ставящей на белый торт красный перец в шоке* Одри: Я сейчас не выдержу твою культурную отписку. Одри: И не дай бог она приурочена к тому, что ты пытаешься отвести подозрения от себя же. Она убрала телефон в карман, перевела взгляд на разобранное белье, на гайки, на стиральную машину с открытой дверцей и мутной водой внутри, и поняла, одну простую вещь. Этот день будет очень-очень долгим.

***

Расследование часу к десятому подошло к тупику и дальше двигаться с места не собиралось, потому что попытки опознать, чья же все-таки одежда стала виновником этого кавардака не удалось. Такие джинсы и футболки были, считай, у каждого, а у некоторого по несколько штук. Откуда Одри узнала? Ну…

***

После того, как она излила душу в чате и ответь ей соизволил лишь Давид, Одри поняла, что нужно действовать по-другому. Оставив все на месте преступления как есть, чтобы в случае чего, поймать виновного с поличным (ведь преступник всегда возвращается на место преступления, правда?), девушка тихонько выскользнула из ванной, прикрыв за собой дверь и прикусив нижнюю губку от напряжения, на цыпочках шмыгнула в сторону комнат парней. Их обитель она хотела проверить первым, так как это давало ей больше времени до их общего будильника и до ее неловких попыток объясниться, что она вообще, черт возьми, здесь делает. Парни, в ходе своего численного превосходства и, почему-то странного планирования общажного блока, занимали целых две комнаты. При чем одна была реально огромной и красивой, с видом на парк из окна и большим шкафом купе. Во второй тоже, конечно, было ничего так, как и во всем достаточно хорошем блоке, но ни вида, ни шкафа купе, что делало свое дело и время от времени ссорило парней. Одри всегда возмущалась по этому поводу и пыталась предотвратить их перепалки, но сейчас, когда за ее спиной, в ванной лежала куча мокрой одежды и четыре гайки… Она думала, что так им и надо. Войдя сначала в комнату по проще, Одри тут же огляделась. Рафаил и Кассиэль еще спали. Однако Лихт знала, что второй скорее всегда дремлет, при чем очень чутко, так что действовать надо быстро и тихо. Комната выглядела так, будто здесь только что прошел торнадо, но решил не останавливаться и вернулся на второй круг для добивания. На полу валялись чьи-то кроссовки (одни, вторые, третьи — зачем человеку три пары кроссовок, если он все равно ходит в одних и тех же? Видимо затем же, зачем кто-то положил гайки в стиралку. Дебил потому что. Одри не стеснялась в выражениях по отношению к парням), стопка учебников подозрительно кренилась в сторону, а на спинке стула висело то, что когда-то было рубашкой, а теперь выглядело как материал для научного эксперимента по изучению устойчивости тканей к внешним воздействиям. Одри сделала глубокий вдох. Она готовилась к этом морально. Потому что знала, что увидит. Но знать и увидеть — две совершенно разные вещи. Она начала с Рафаиловой стороны. Не потому, что подозревала его больше остальных, а потому, что его кровать была ближе к двери, а значит, у нее было больше шансов успеть сбежать, если Кассиэль откроет глаза и задаст вопрос «ты что тут делаешь», на который у нее не было внятного ответа. Рафаил спал на животе, раскинувшись так, будто пытался изобразить звезду на флаге какой-нибудь страны. Хотя, Одри уже пообещала себе, что порвет его на британский флаг, если это окажется он. Даже сложно сказать, исполниться ли мечта парня в таком случае или это было бы худшим для него наказанием… Одна его нога свисала с кровати, вторая уютно устроилась под подушкой (Одри не хотела знать, как это работает). Лицо его было наполовину утоплено в одеяле, и он издавал звуки, которые можно было описать как «не то храп, не то попытка разговаривать во сне, обсуждая философию марксизма… что то хуйня, что это». Одри аккуратно, стараясь не шуметь, оглядела тумбочку рядом с его кроватью. И замерла. Потому что тумбочка Рафаила была идеально чистой. Не то чтобы стерильной — нет, там стояла кружка с остатками чая (сегодняшнего? Вчерашнего? Гадать она не собиралась) и лежала зарядка без телефона. Но по сравнению с бардаком, который творился на полу, этот маленький прямоугольник пространства выглядел как операционная. Ни пыли, ни крошек, ни случайных гаек. Все на своих местах. Даже провод от зарядки был аккуратно смотан. Одри моргнула. Это было странно. Рафаил — тот, у кого вечно разбросаны носки, тот, кто может забыть закрыть зубную пасту, тот, кто теряет ключи по три раза на дню — и вдруг такой порядок на тумбочке? Не веря своим же домыслам, Одри заглянула под кровать. Пусто, сказала бы она себе, не заметив ни корзины с бельем, ни одежды, только пара пыльных шариков (что за шарики и откуда они здесь она… не хотела предполагать), которые явно живут здесь уже несколько месяцев, старая кроссовка без пары и… гайка. Одна единственная, с блестящим боком, что было важно, потому что означало это, что она не пыльная и оказалась здесь совсем недавно. Одри аккуратно выудила гайку из-под кровати. Она немного отличалась от тех, что девушка обнаружила в стиралке, так что пока что она не могла с точностью обвинить Рафаила в страшном грехе надругательства над казённым (они называли его так, потому что скидывались все вместе) имуществом. — Либо ты невиновен, либо ты психопат, который замел следы, — беззвучно прошептала Одри, отодвигаясь от кровати Рафаила. Она переключилась на сторону Кассиэля. Вот тут была полная противоположность. Кассиэль спал на боку, подтянув колени к груди, и выглядел при этом так, будто ему снился сон, в котором он был… как минимум героем всея Америки. Его дыхание было ровным и тихим — никакого храпа, никаких посторонних звуков. Он вообще умел спать моча, как будто помер, и это было жутковато, потому что иногда казалось, что он притворяется. Одри присела около его тумбочки и аккуратно открыла первый ящик. Пока Рафаил обладал какой-то почти маниакальной чистотой на своей территории, его сосед не чурался загрязнить каждое горизонтальное (иногда вертикальное тоже) место около своей кровати. Вещи в ящике лежали кульком, что было трудно разобрать, на что сейчас вообще смотрит Одри. То ли футболка, то ли боксеры, то ли очередная рубашка, которых у Кассиэля было несчитанное количество. Она запустила руку внутрь, стараясь не шуршать слишком громко, и начала аккуратно перебирать содержимое. Первая футболка — черная, с принтом какой-то группы, название которой Одри не смогла разобрать из-за множества стирок. Вторая — серая, без надписей, с застиранным воротником. Третья — белая, когда-то белая, теперь отдающая желтизной. Четвертая. Одри замерла. Четвертая футболка была серой. С надписью «I LOVE NY». Одри вытащила ее. Сухая. Пахнет порошком. Она полезла дальше. Вторая такая же… третья… У Кассиэля их было по меньшей мере три штуки! Три! Она закрыла ящик и заглянула в корзину для белья. Там тоже была одежда — вся сухая, никакого даже намека на недавнюю стирку и никаких улик. — Просто фанат Нью-Йорка, — прошептала Одри, аккуратно убирая все на свои места. — капитан Америка от нетфликс. — она покосилась на парня, что посапывал, видя десятый сон и выскользнула из комнаты, направляясь к другой — той, что с видом на парк. Там было не проще. Микаэль спал с неестественной прямотой. Он лежал на боку, подложив руку под голову, и выглядел так, будто его заботливо уложил кто-то очень педантичный. Даже одеяло на нем лежало ровно, без единой складки. Давид… Давид не спал. Он сидел на кровати, с телефоном в руке, и смотрел на Одри так, будто она была галлюцинацией, вызванной недосыпом и неправильным питанием. — Одри, — сказал он голосом, в котором не было ни капли удивления, только глубокая, вселенская усталость. — Ты что здесь делаешь? — Расследую, — ответила Одри, даже не сбавляя темпа. — Не препятствуй расследованию. — Я не препятствую. Я просто хочу понять, почему моя соседка по блоку шарит по нашей комнате в… — он посмотрел в телефон, — 9:07 утра. — Правосудие не знает выходных, Давид. И времени тоже. Давид открыл рот, с тем же успехом закрыл, но вскоре снова открыл, будто решился. — Ты ищешь того, кто подложил гайки в стиралку? — Да. — И ты начала с нашей комнаты? — Нет. С комнаты Рафа и Каса. Ты представляешь, у Кассиэля три одинаковых футболки. — она зыркнула на Давида. — и на всех трех он любит Нью-Йорк. Давид помолчал с секунду, а затем Одри увидела, как на его лице медленно расцвела улыбка. — Ты чего? Контуженный что ли? — Лихт аж замерла, переставая шариться в вещах спящего Микаэля. — Одри. — протянул Давид, свесив ноги с кровати. — Я вовсе не хочу тебя разочаровывать, но, похоже, придется. Видишь ли. Эти футболки раздавали нам на каком-то мероприятии в институте. Тебя тогда не было, ты уезжала в Лондон по делам. Нам их чуть ли не оптом раздали, потому что никто брать не хотел. Серенькие такие и с надписью «я люблю Нью-Йорк», я угадал? Девушка медленно, недоверчиво кивнула, всем корпусом разворачиваясь к говорящему. Давид же поднял указательный палец вверх, как будто призывая девушку немного подождать и полез в шкаф. Выудил оттуда две таких же футболки, которые она уже видела у Кассиэля и в стиральной машине. — Я даже толком не знаю как на это реагировать на самом деле… — призналась Одри, тупо смотря на это чудо человеческой абстракции. Все дело в том, что обе футболки Давида как будто повидали куда больше, чем можно было подумать. Она была грязной, где-то порванной и с такой же стертой надписью «I LOVE NY» как и на остальных футболках. Девушка осела на пол и закрыла лицо руками, тихо, чтобы не разбудить Микаэля, простонала в ладони. Плечи мелко подрагивали и Давид, признаться честно, даже не мог определить, что конкретно послужило поводом для ее содроганий. Смех или слезы. — Одри, милая, — начал осторожно Давид, чтобы еще больше не травмировать и без того побитую жизнью девушку. — Давай просто утром, когда все пойдут завтракать, устроим допрос? — на его губах расплылась самодовольная улыбка от той «гениальной» идеи, которую он только что изрек в попытках поддержать соседку, думая, что это и правда может помочь. Одри же одарила его настолько саркастичным взглядом, что улыбка медленно померкла. — Предлагаешь использовать пытки? Будем капать на голову или сразу смастерим электрически стул из розетки, проводов и железных прищепок? — она подняла бровь, убирая руки от лица. — Дерево не проводит ток. У нас стулья деревянные. — не терял своей странного, почти до абсурдного оптимистичного настроя Давид. — А, блять, то есть в этом только проблема и только это тебя отделает от реализации? — девушка смотрела на него, не веря, или просто не желая верить в то, что ее сосед по блоку реально воспринял ее слова всерьез. На самом деле, то многое говорило об этическом аспекте жителей этого чудного места. — Я бы не сказал… — попытался хоть как-то оправдаться Давид. — Ты именно это сказал. — Не перевирай мои слова! — на самом деле мужчина уже еле сдерживал смех, пряча улыбку в кулак, закашлявшись. — Не утруждайся, Давид, я тебя услышала. Найду железный стул, позову воплощать твои влажные фантазии в жизнь. — Признаться, некоторым студентам не помешала бы такая профилактика… — задумчиво объявил парень, снова ложась на кровать, сложив руки на животе, размышляя вслух. — Ага. Не утруждайся рассказывать мне кто и как, я не переживу. — наконец все-таки улыбнулась Одри, убирая назад в шкаф все, что вытащила у Микаэля. — Вот, например, Джордж этажом ниже достал слушать рок в два часа ночи на колонках… — начал Давид, не обращая ни малейшего внимания на просьбу девушки. — Давид… — А Эмили сбоку постоянно водит парней в комнату и так фальшиво стонет… — Твою ж мать, завались, адвокат дьявол хренов. — всхлипнула жалобно Лихт, закрывая шкаф, но не сдержав веселой улыбки. — Допрашивать сегодня за завтраком первым я буду тебя, клянусь. — с этими словами девушка наконец вышла из комнаты, оставляя Давида один на один со своими мыслями о сладкой мести соседям и фантазиями об электрическом стуле. Ну и спящим, ничего не подозревающим о странных наклонностях своего соседа Микаэлем в придачу.

***

Сегодня было не до кофе. Одри наблюдала поверх чашки с чаем как из комнаты выходит проснувшийся Кассиэль, как невозмутимо идет в ванную и обратно. Как Рафаил, сонный, растрепанный, что сильно контрастировало с его вечной аскетичностью, сразу сел за стол с кружкой чая и что-то листал в интернет магазине, кажется, выбирал новые шторки в комнату. Для него это была больная тема, но это уже совсем другая история. Микаэль ходил кругами по комнате, читая шепотом свой доклад, делая вид, что рассказывает его аудитории, Фелония сонно жевала тост. Только Давид пока что не выходил из комнаты. Признавать, что, возможно, девушка самостоятельно спугнула его заявлением, что будет допрашивать его первым, Одри не хотела. Поэтому все больше и больше с каждой секундой почему-то убеждала себя, что это именно он повинен в поломке злосчастной стиральной машинки. Когда же наконец жители общаги более-менее собрались за столом, все, кроме Давида, Одри начала мягко собирать информацию. Она знала, что спрашивать в лоб было нельзя, потому что так можно спугнуть преступника. Так делали в детективных сериалах, которые Лихт так любила. — Ну и… — начала она как бы невзначай, отпивая от уже остывшего чая. — помниться мы собирались пойти вместе в бар сегодня вечером. — она приподняла бровь, смотря на всех по очереди, выявляя малейшие несостыковки с предполагаемой реакцией. — Я пас. Брат приезжает в город, мы хотели увидеться. — тут же отвалилась Фел. — Так бери его с нами. — Одри повернула голову к девушке, сощурив глаза. В ее мыслях наконец щупальца подозрений слегка ослабили хватку на Давиде и переметнулись на Фелонию. — Ммм… — она покачала головой, откусив от своего тоста. — Нет. Уж простите, ребята, но ваши «тусовки» скука смертная. Мы с Брюсом оторвемся по полной. Сами. Без вас. — Вот спасибо за честную оценку. — За спиной девушки раздался насмешливый голос Давида. На пару он все-таки не пошел, а сейчас выглядел как побитой жизнью пес. Кажется, хотя бы минут сорок, но он все же поспал. — На правду не обижаются, Давид. — улыбнулась ему без зазрений совести девушка, откусывая почти нагло от тоста, глядя ему прямо в глаза. Парень прошел и сел за стол как ни в чем не, бывало, закинув ноги на стол, за этт получил неодобрительные вздохи и взгляды, а от Микаэля еще и сухой выговор, что так делать в приличном обществе не положено. — Из приличного здесь только, вон, фикус, — он кивнул на цветок, стоявший около окна, у которого каждый день был как судный. Что он только не пережил. — Хотя и здесь вопрос конечно спорный. — Давид. — Одри перевела свой взгляд на него, сощурившись. Он тоже сощурился, смотря на нее. Не хватало только ковбойской музыки и перекати поле, непонятно откуда появившегося на кухне общаги. Кажется, на техасских перестрелках было меньше экшена, чем сейчас между ними двумя. — А ты чего на пары не пошел? — Она, кажется, поймала его с поличным, как думала сама девушка. Казалось бы. Преступление на лицо. Давид вчера бросил стираться джинсы (С ГАЙКАМИ, МЕЖДУ ПРОЧИМ!!!) и забыл их вытащить, а теперь, когда его эдакую незапланированную «шалость» обнаружили, он не может забрать мокрые джинсы так просто, из-за чего и пропускает пары. Одри была уверена, что нашла настоящего виновного и вот-вот посадит его на эдакий самодельный железный стул, о котором так грезил час назад провинившийся. Иронично. — Пару отменили. — пожал плечами Давид. Одри не поверила не единому его слову, сощурившись еще больше, чуть повернув в сомнениях голову. — Бро, ты там хоть что-нибудь видишь? — вникла в разговор Фелония, непонимающе изгибая бровь, наблюдая за этой молчаливой перепалкой двух жильцов. Одри ничего не ответила, и Фелония закатила глаза. — Богом клянусь, в следующем семестре я съеду из этого дурдома! — она поднялась из-за стола. — Ты так уже три года говоришь. — подал голос Кассиэль, выходя из комнаты в шортах и майке «I love NY». У Одри задергался глаз. — В этот раз — точно. — не сдавалась Фелония, бросив презрительный взгляд на Кассиэля. Давид не выдержал этого сверлящего взгляда Одри и чтобы она наконец от него отстала, или просто, чтобы побесить оную в очередной раз, в силу характера, достал телефон, несколько секунд там покопался и всунул ей в руки открытый чат группы, где черным по белому (в случае Давида красным по черному. Одри, да и не только она, по сей день задаются вопросом как Давид еще не ослеп читать такое и не сошел сума, хотя с последним были сомнения) было начертано, Одри клянется, как в священном Граале, с кучей эмодзи и странным в принципе оформлением, сообщение от старосты, что второй и третьей пары не будет. И снизу красовался стикер от Давида, присланный в ответ почти моментально с подписью «Yeah, bitch!». Одри посверлила взглядом телефон пару секунд, осмысляя увиденное, потом перевела, кажется, слишком медленно, взгляд на Давида, потом опять в его телефон. — У вас староста ебнулась? — Типа того. — усмехнулся парень, убирая телефон в карман. — Ну что, теперь-то веришь, горестный ты нас Шерлок? — Мне деваться некуда. — Одри обреченно выдохнула, полностью принимая тот факт, что ее расследование медленно, но верно уходит в тупик. Она посмотрела на Рафаила. Видела у него под кроватью гайку. Вот она, зацепка. Может быть, все еще удастся спасти это гиблое дело? Девушка поерзала немного на стуле, принимая более удобную для допросов позу и посмотрела на Рафаила, похлопав ему ресничками. — Рафаил. — Начала она почти невинно. — А у тебя случаем гаек нет? Мне стол нужно в комнате подкрутить. — Одри улыбнулась ему. — Не уверен. Ну я поищу. — он пожал плечами, отпивая от своего чая. — Сильно шатается хоть? Может помочь? Одри поджала губы, отводя взгляд к окну. — Не, не сильно. Не надо. — девушка устало вздохнула, будто все, что она пыталась доказать так или иначе было опровергнуто и подвергалось ужасным сомнениям. Вообще допрос Рафаила прошел… никак. То есть совсем. Одри даже немного расстроилась — она готовилась к интеллектуально дуэли, битве умов, к напряженному противостоянию, а получила спокойное «не, гайки не мои, даже не знаю о чем ты», когда Лихт показала ему фотографию. И это было так… так, как сделал бы Рафаил. И Одри, которая за свою жизнь научилась не верить никому, вдруг поняла: вот этому конкретному человеку она верит. Безоговорочно. Потому что Рафаил, в отличие от некоторых (она покосилась на Давида, который все еще усмехался в кулак), врать не умел совершенно. Ну не было у него этой суперспособности. Если Рафаил говорил «я не брал», значит, он не брал. Если говорит «я не знаю» — значит, действительно не знает. Это было в нем что-то почти инопланетное, чему Одри, выросшая в мире, где все вокруг поголовно скептики и врут, удивлялась каждый раз. И поэтому, когда он с той же безмятежной интонацией, с какой обычно сообщал прогноз погоды или содержание сегодняшнего обеда, выдал: «Так это джинсы Кассиэля», — мир Одри, и без того шаткий этим утром, перевернулся, сделал кульбит и приземлился лицом в грязь. — Серьезно? — переспросила девушка. — Да. Можешь проверить, у него на внутренней стороне джинс даже инициалы. К.Х. И отпил чая. Просто, сука. Взял. И отпил. Чая. Как будто не он только что, за завтраком, в четверг, в 11:43 утра, сдал своего соседа по комнате с потрохами. С потрохами и гайками. С четырьмя гайками, если быть совсем точным. Давид разразился хохотом. Не просто смехом, а именно хохотом — тем самым, который начинается с недоверчивого выдоха, переходит в клокочущее бульканье, а затем превращается в полноценный гогот человека, который только что осознал: жизнь прекрасна, справедливость существует, а он, Давид, все это время был невиновен и теперь имеет полное морально права наслаждаться чужим разоблачением. Он даже не пытался это скрыть. Более того, он начал шепотом скандировать «Драка! Драка!» и беззвучно колотить кулаком по столу, изображая то ли римскую толпу в Колизее, то ли просто человека, которому очень, очень нужно хлеба. И зрелищ конечно же. Фелония закатила глаза так сильно, что, кажется, увидела собственный затылок, и пробормотала что-то про «дурдом, честное слово, дурдом», но со своего места не встала — то ли из солидарности, то ли потому, что зрелище и правда обещало быть интересным. Микаэль, который до этого момента читал свой доклад, даже отвлекся. Поднял голову от бумаг, перевел взгляд с Одри на Кассиэля, и вздохнул с той особой интонацией, которая яснее любых слов говорила: «Я знал. Я знал, что этот день закончится именно так. Я просто не знал, в какой именно момент». А Кассиэль… Кассиэль замер. В самом буквальном смысле — замер. Он стоял у плиты с лопаткой в руке, и яичница на сковородке, еще секунду назад бывшая центром его вселенной, стремительно теряла свою значимость. Золотистый желток, поджаристая корочка, идеально подогретая сковородка — все это отходило на второй, третий, десятый план, потому что на первом плане теперь была Одри. И ее взгляд. А взгляд у нее был… мягко говоря, многообещающий. — Кассиэль… — произнесла она, и воздух в кухне, кажется, стал плотнее. Как перед грозой. Как в тот момент, когда небо уже потемнело, но первой молнии еще нет, и ты стоишь, считая секунды, зная, что ща рванет. Спина Кассиэля напряглась. Под тонкой тканью футболки — той самой, серой, с надписью «I LOVE NY», будь она трижды проклята — четко очертились мышцы. Он не знал, зачем они напряглись. Бежать все равно некуда — Одри сидела между ним и выходом, а прыгнуть в окно с пятого этажа из-за стиральной машины было бы, пожалуй, перебором. Но тело, кажется, решило, что перестраховка не помешает. — Это правда? — ее голос был тихим. Слишком тихим. Таким, сука, тихим, каким бывает только очень, очень, ЕЩЕ РАЗ ОЧЕНЬ опасное спокойствие. Кассиэль медленно, очень медленно, ЕЩЕ РАЗ ОЧЕНЬ МЕДЛЕННО, словно перед ним был не разъяренный детектив в домашних тапочках, а как минимум голодный лев, повернулся. — Я… могу все объяснить, — сказал он. И это была ошибка. Потому что, во-первых, он не отрицал. А во-вторых, фраза «я могу все объяснить» никогда в истории человечества не предвещала ничего хорошего. Ни одной войны нельзя было бы не избежать, если бы эту фразу просто не произносили. Ни одного развода. Ни одной чертовой сломанной стиральной машины. — О, я уверена, что можешь, — голос Одри сочился ядом. Не бытовым, не кухонным, а каким-то особенно изысканным, которым травят королей в исторических драмах. Ну или просто змеиным. — И ты объяснишь. Прямо сейчас. Например, начни с того, КАКИМ ОБРАЗОМ в карманах ТВОИХ джинсов оказались ЧЕТЫРЕ ГАЙКИ? Кассиэль открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Понимаешь… — начал он, и в этот момент яичница на сковородке, лишенная внимания, которое было ей жизненно необходимо, решила, что с нее хватит. Она зашипела особенно громко, а затем начала подгорать. Запах жженого масла поплыл по кухне, смешиваясь с напряжением, повисшим в воздухе. — У тебя яичница горит, — заметил Давид, даже не пытаясь скрыть, как он наслаждается происходящим. — ПЛЕВАТЬ НА ЯИЧНИЦУ! — в унисон рявкнули Одри и Кассиэль. И вот тут-то все окончательно поняли: это утро войдет в историю блока «Астрея». Наравне с дверью в туалет и тем случаем, когда Рафаил пытался приготовить суп и случайно поджег шторку… в своей комнате. Как? Спросите у него сами, но не удивляйтесь, если он начнет истерично качаться взад-вперед и плакать. Кассиэль сделал глубокий вдох. Тот самый вдох, который делает человек, стоящий на краю обрыва и решающий, прыгать или все-таки попытаться договориться с теми, кто его загнал на этот край. Хотя у них револьверы… — Ладно, — сказал он, выключая плиту (все-таки пожарная безопасность — это святое, даже когда тебя собираются линчевать). — Ладно, хорошо. Это мои джинсы. Да. Я признаю. И да, я постирал их вчера вечером. Но я могу все объяснить. И объяснение, поверь мне, не такое идиотское, как ты думаешь. Одри сложила руки на груди. — Я вся во внимании, Кассиэль. И если объяснение окажется недостаточно хорошим, — она указала взглядом на сковородку, — ты будешь есть эту яичницу. Как с завода. Вместе с гайками. Она сделала короткую паузу. --… с гайками, которые ты, возможно, пытался выдать за «органическую добавку к завтраку»! — Да не пытался я ничего такого! — взвыл Кассиэль, и это прозвучало настолько искренне, настолько обреченно, что даже Давид на секунду перестал скандировать «Дракка!» и заинтересованно приподнял бровь. Что ж. Дело принимало неожиданный оборот. Абсурдный, не приятный, но… в нем что-то было. Как минимум забавное. Как раз в духе лучших утр «Астреи».

***

Что ж. Мир никогда не узнает несколько вещей. Что ж такого сделал Подрик с теми проститутками, что они не взяли с него оплаты, умер ли Райн Гослин в конце «Драйва» и какое же все-таки объяснение изрек из себя Кассиэль на ухо Одри, что у той аж лицо вытянулось от удивления. Да и она не расскажет, пожалуй, потому что, как бы не хотел этого признавать тот же сплетник Давид, эта женщина правда умела хранить тайны. А раз Кассиэль не осмелился сказать всем вслух свое объяснение, значит, тайна была правда… как минимум заманчивой. — Что ж… — Одри пришлось прокашляться, она медленно кивнула, откинувшись на спинку стула. — В таком случае… Как минимум смертной казни ты можешь избежать, поздравляю. Но починить машинку нужно. И скажи спасибо, что соседей не отключило нахрен от сети. Иначе бы… ну ты знаешь, как это бывает. — она нервно повела плечами.

***

Признаться, после того как Одри вынесла вердикт, он испытал что-то вроде эйфории пополам с ужасом. Рафаил даже похлопал его по плечу и тихо сказал: «Я в тебя верил, друг». На что Кассиэль ответил ему взглядом, полным глубокой, вселенской скорби. Потому что Рафаил, может, и верил, но кто теперь починит стиралку — вопрос открытый. А ответ на него, судя по тому, как выразительно Одри убрала сковородку с подгоревшей яичницей в раковину, был один и лежал на поверхности. Так что через полтора часа Кассиэль стоял в магазине «Хозяйственные радости» и пытался сформулировать свою проблему. — Здравствуйте, — начал он, обращаясь к молодому продавцу с бейджиком «Дайлан». == у меня стиральная машина. Она сломалась. Внутри были гайки. Четыре шутки. Они… зажевали белье. Дайлан моргнул. — Гайки? — переспросил он. — Да. В карманах джинсов. Моих. — зачем-то добавил Кассиэль, будто это делало ситуацию лучше, а не хуже. Дайнлан открыл рот. Закрыл. Снова открыл. На его лице отразилась работа мысли — сложная, напряженная, почти героическая. Видимо, текст «в карманах джинсов были гайки, и я это все постирал» не входил в обязательный курс обучения персонала. — Вы… — начал он и осекся. — А зачем? — Это не специально! — тут же вскинулся Кассиэль. — Я не планировал стирать гайки. Они просто там лежали, а я… ну, не проверил. С кем не бывает? Судя по лицо Дайлана — ни с кем. Ни с кем не бывает. — Ладно, — сказал он после долгой паузы. == Вам, наверное, к менеджеру. Я сейчас позову. И скрылся в недрах подсобки. Кассиэль остался стоять посреди отдела сантехники, разглядывая шланги для душа и чувствуя, как к щекам приливает нежеланный румянец. Где-то на кассе пиликал сканер, пахло резиной и освежителя воздуха с ароматом «Морской бриз», и все это вместе создавало настолько безрадостную картину его жизни, что хотелось просто лечь на пол и больше никогда не вставать. Из подсобки вышел менеджер. Мужчина лет сорока, с уставшим лицом человека, который видел слишком многое. И слишком многих. Бейджик гласил «Кевин — менеджер» — Здравствуйте. Мне Дайлан сказал, у вас… — Кевин замялся, сверяясь с чем-то в голове, — стиральная машина. И гайки. В карманах. Так? — Так, — подтвердил Кассиэль с обреченным достоинством. Кевин вздохнул так, будто должен был проходить все это на прошлой неделе, но его не было. А может, и проходил. Кто знает, что скрывают менеджеры хозяйственных магазинов в этом городе? — А что именно с машиной-то? Не стирает? Не отжимает? — Не включается, — признался Кассиэль. — И, кажется, что-то гремело внутри, когда она пыталась отжать. Но она не дожала. И выключилась. Кевин потер переносицу. Потом посмотрел на Кассиэля. Потом снова потер переносицу. — Знаете что, — сказал он наконец. — Я сейчас позову старшего менеджера смены. — А он чем-то отличается от обычного? — на автомате ляпнул Кассиэль. — У нее зарплата выше, — вздохнул Кевин. — Может, ее зарплата включает ответы на такие вопросы. А еще она женщина. Замужняя. Вероятно, сталкивалась. Старший менеджер смены оказалась женщина лет пятидесяти, с высокой прической, в очках на цепочке и с таким выражением лица, будто она прямо сейчас вынуждена разбираться с последствиями чей-то глубокой, экзистенциальной глупости. Бейджик на сей раз: «Патриша — супервайзер». Подошла она не одна — за ней тянулся шлейф из Дайлана и Кевина, которые явно хотели послушать, чем все закончится. Кассиэль, как в чертовой сказке, в третий раз изложил ситуацию, надеясь, что магические способности числа «три» ему все-таки, да хоть немного помогут. Патриша слушала молча. Когда он закончил, она сняла очки, протерла их, надела обратно, посмотрела на него — и вдруг задала неожиданный вопрос: — Молодой человек. Вы гайки-то обратно забрали? — Что? — Гайки. Из карманов. Вы их вытащили и сохранили? Или они так и лежат в баке? Кассиэль замер. В голове у него пронеслась сцена: мокрая футболка, черный носок, джинсы, четыре гайки на белом фоне раковины… Одри, фотографирующая из со вспышкой… общий чат… — Их моя соседка сфотографировала, — сказал он зачем-то. Патриша моргнула. Медленно. Как сова. Как очень, очень, ЕЩЕ РАЗ ОЧЕНЬ, уставшая сова. — Она сфотографировала гайки, — повторила она бесцветным голосом. — Для отчета, — ляпнул Кассиэль, сам не зная, зачем он это говорит, ну раз понесло… как говорится, горит сарай, гори и хата. — Ну, в чат. Общажный. Мы так находим виноватых. За спиной Патриши Дайлан тихо, но отчетливо произнес: «Господи Иисусе». Кевин, как более опытный сотрудник, просто закрыл рукой лицо. Патриша стояла неподвижно. Возможно, она переосмысливала свою жизнь. Возможно, свой карьерный путь. Возможно, она прямо сейчас решала, не уйти ли ей на пенсию досрочно. Наконец она достала телефон, нажала одну кнопку и поднесла к уху. — Алло. Мистер Томпсон? Это Патриша из «Хозяйственные радости». Да. Тут такое дело… Да, из магазина. Нет, все нормально. Почти. К нам тут покупатель пришел. Да. Стиральная машина. Сломалась. Потому что он постирал гаки. Четыре штуки. Они лежали в карманах джинсов. Его собственных. Нет, я не знаю, зачем. Я и звоню, чтобы спросить, что нам делать. Что значит «в каком смысле»? В прямом. В карманах. Соседка сфотографировала. Для чата… Мистер Томпсон? Алло? МИСТЕР ТОМПСОН? В трубке что-то пискнуло. Связь прервалась. Патришла посмотрела на телефон. Потом на Кассиэля. Потом снова на телефон. — Он повесил трубку. — сообщила она очевидное, оборачиваясь к собственным подчиненным с видом облитого водой кота. — Может, просто связь… — качал было Кевин, но осекся под взглядом Патриши. Признаться, эта женщина не привыкла так просто сдаваться. Она набрала еще раз. Гудки шли долго. Очень долго. Кассиэль успел мысленно пересчитать гаечные ключи на витрине (семнадцать штук, включая разводной), прочитать состав чистящего средства на соседней полке («Поверхностно-активные вещества 5-15%, отдушка, консерванты…») и начать планировать побег куда-нибудь в Вермонт, где нет ни стиральных машин, ни гаек, ни продавцов, которых ты ставишь в неловкое положение. Наконец трубку сняли. — Мистер Томпсон! Не вешайте трубку! Я понимаю, что это звучит странно. Мне самой это странно. Но мне нужно знать, что продать человеку, который постирал гайки! В трубке что-то забубнило. Патриша слушала, кивая с каменным лицом. Потом сказала: «Поняла», — и сбросила звонок. — Значит так, молодой человек. Дайлан сейчас подберет фильтр. Кевин выпишет чек. А я… я пойду выпью кофе. И, возможно, пересмотрю свой карьерный путь. Она развернулась и ушла в подсобку. Поступь ее была твердой, спина прямой, но Кассиэлю почему-то показалось, что плечи у нее дрогнули. И что именно сегодня она уволится. Дайлан тем временем смотрел на Кассиэля с чем-то вроде восхищения, смешанного с суеверным ужасом. — Слушай, — сказал он шепотом, пока Кевин искал нужный фильтр, — а ты вообще кто по жизни? Просто хочется понять, кого сейчас обслуживал. — Студент, — ответил Кассиэль, немного зачем-то подумав. В прочем, как можно было заметить по гайкам, быстрым и острым умом он не отличался. — И, кажется, главный подозреваемый в общажном чате. Дайлан кивнул с таким видом, будто это все объясняло. И, честно говоря, в каком-то смысле так оно и было.

***

Через два часа, вооружившись фильтром сливного насоса, набором отверток, тюбиком герметика и подробной (относительно) инструкцией от Кевина, который внезапно оказался мастером на все руки («Я в колледже такие машинки вообще на спор разбирал, у нас общежитие было — чистый бедлам»), Кассиэль сидел на полу в ванной, по локоть в мыльной воде, и пытался понять, куда именно вставляется эта проклятая деталь, которую он купил. Вокруг него, облокотившись о дверной косяк, стояла вся «группа для крутых». — Нет, ты не туда крутишь, — подсказывала Фелония, жуя очередной тост. Пятый, наверное, за сегодня. Ведьма с быстрым метаболизмом. — Я не кручу, я откручиваю, — огрызнулся Кассиэль. — Тогда ты не туда откручиваешь, — не сдавалась она. Давид стоял тут же, с телефоном наготове, и время от времени делал фотографии. Для истории. И для чата. И просто потому, что мог. — Если ты сейчас выложишь это в общий чат, — произнес Кассиэль не оборачиваясь, — Клунясь, я куплю еще четыре гайки и положу их уже в твои карманы. — Не докажешь, — парировал Давид, но телефон на всякий случай убрал. — К тебе кредит доверия исчерпан. Одри, сидя на краю ванны, молча наблюдала за процессом, скрестив руки на груди. Ее лицо выражало сложную гамму чувств: удовлетворение от того, что виновный изобличен, легкое сочувствие (очень легкое, едва различимое невооруженным глазом) и то глухое, почти философское раздражение, которое испытывает человек, все утро пытавшийся просто постирать белье. — Ну что, — произнесла она, когда Кассиэль в очередной раз замер над открытым нутром стиральной машины с выражением лица «я не знаю, что я делаю», — Баллада о том, как стиралку чинили, близится к финалу? Или мне заказывать поминки? — Сейчас, — процедил Кассиэль сквозь зубы и затянул последнюю гайку. — Вот теперь — да. Он нажал кнопку включения. Стиральная машина мигнула лампочкой. Загудела. И начала набирать воду. В ванной повисла тишина. Все замерли. Даже Фелония перестала жевать тост. Мишина набрала воду. Включила отжим. Барабан сделал оборот. Второй. Третий. Никакого скрежета. Никакого грохота. Только ровное, убаюкивающее гудение, какое бывает у стиральных машин, когда они счастливы. Или хотя бы не сломаны. — Поучилось, — выдохнул Кассиэль. — Получилось, — эхом повторил Рафаил, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость. Будто это он сам только что реанимировал сложный бытовой прибор в полевых условиях. Давид разочарованно убрал телефон, который уже успел достать. Видимо, надеялся на большее. На взрыв, как минимум. На короткое замыкание. На драму. Одри медленно поднялась с края ванны. Подошла к машине. Прислушалась. Посмотрела на Кассиэля, все еще сидящего на полу с гаечным ключом в руке, мокрого, взъерошенного и явно готового спать ближайшие двенадцать часов. — Ладно, — сказала она. — С тебя снимаются обвинения. Полностью. Ты свободен. — Спасибо, слабым голосом ответил Кассиэль. — Но, — добавила Одри, и он снова напрягся, — Стирать будешь в последнюю очередь. Неделю. Мне все равно, что у тебя закончатся носки, будешь ходить в грязных. Это меньшее наказание за то, что я сегодня пережила. — Справедливо, — признал Кассиэль, даже не пытаясь спорить. — И еще кое-что. — Что? Одри чуть наклонилась к нему, понизив голос — так, чтобы слышал только он: — Я не знаю, зачем тебе четыре гайки в карманах джинсов, и я уважаю твое право на тайну. Но если это повторится — я тебя прибью. Не сковородкой — просто голыми руками. Ты меня понял? Кассиэль сглотнул. И кивнул. Потому что когда Одри говорит таким тоном — ей веришь. Безоговорочно. Как Рафаилу. Именно в этот момент стиральная машина, словно почувствовав, что драматический момент достиг своего пика и пора его немного разрядить, издала победный «пи-и-ип!» и на табло загорелась надпись: «Стирка окончена». Жизнь в «Астрее» продолжалась. И, кажется, даже гайки были не властны над ее обитателями.