Woe Let The Hyde Out

“Nothing is so painful to the human mind as a great and sudden change.” — Mary Shelley, Frankenstein.          Ещё не прошло и суток в Неверморе, за которые я даже не успела распаковать чемоданы, расставить улики по местам и вытряхнуть из подушки Энид остатки её прошлогоднего оптимизма, а проблем уже скопилось больше, чем трупов в фамильном склепе. И это при том, что наш склеп был весьма вместительным. Возвращение в академию началось именно так, как и следовало ожидать от места, где прошлый учебный год завершился воскрешением фанатика, убийствами, поджогом, предательством и моим личным вкладом в санитарную обрезку остатков родословной Гейтсов — слишком бодро. Вот краткий реестр моих приобретений за неполные двадцать четыре часа. Первым в реестре значился фан-клуб. Несколько учеников окружили меня стайкой стервятников, учуявших падаль, и потребовали автограф. На это я сообщила, что расписываюсь только кровью. Разумеется, не своей. Они, к моему удивлению, не разбежались. А некоторые даже просветлели с таким неподдельным энтузиазмом, что это стало очередным доказательством того, что естественный отбор, очевидно, снова провалил свою единственную работу. Это многое говорило о нынешнем состоянии молодёжи и ничего хорошего — о системе отбора в Невермор. Следом значился Дорт, встретивший меня с выражением лица человека, получившего от академии не ученицу, а легенду с косами, траурным гардеробом и травмой, достаточно презентабельной для рекламных буклетов. Оказалось, теперь я была не просто девушкой, которая не умерла в прошлом семестре, а девушкой, которая продолжила не умирать публично и с пользой для имиджа академии. Некоторые люди называли это славой, тогда как я видела в этом лишь повод пересмотреть эффективность мизантропии. Пагсли, к сожалению, тоже был принят в Невермор и обладал талантом притягивать неприятности с той же неотвратимостью, с какой труп притягивает мух. Оставлять его без присмотра было нельзя. Оставлять под моим — преступно по отношению к моему терпению. Оставлять с родителями — бессмысленно, поскольку они уже доставили его в академию и, очевидно, считали свою часть ритуала завершённой. Жертвоприношение требовало подходящего алтаря, а Юджин уже доказал, что способен пережить даже Хайда. Назначение он принял без восторга, что говорило в его пользу. Пагсли посмотрел на него с надеждой, Юджин — на меня с ужасом, и я сочла это достаточно прочным основанием для передачи полномочий. После этого у меня оставалось ровно несколько минут обманчивого покоя. За них я успела добраться до Офелии-холл и совершить ошибку, поверив, что худшее на сегодня уже произошло. Иллюзия, как и большинство доверчивых существ, прожила недолго. Офелия-холл встретила меня дверью, обклеенной фанатскими рисунками, и комнатой, где уже находились Энид, мои чемоданы, цветовая агрессия, несколько недоборотней и два идиота, целовавшихся на моей кровати с беззаботностью людей, которые ещё не знали, насколько хрупок человеческий позвоночник. Некоторые люди назвали бы это тёплым приёмом. Я назвала бы это поводом выяснить, что Невермор оформляет быстрее: заявление о пропаже ученика или некролог. После того как волчий питомник был выдворен обратно в коридор, а моя кровать перестала служить общественным пастбищем для чужих гормонов, в комнате наконец остались только Энид, я, Вещь, мои чемоданы и подарок, который я привезла ей из Канзас-Сити. Кукла из логова Скальпера лежала в чемодане лицом вниз с той покорностью, какую редко удавалось добиться от людей до их смерти. Формально я привезла её потому, что вещественные доказательства иногда заслуживали судьбы лучше, чем полицейский архив. Фактически — потому что решила, что Энид она понравится. Эта мысль была настолько унизительной, что я понадеялась, что кукла окажется проклята и избавит меня от необходимости испытывать трепет. Трепет, разумеется, оказался живучее тараканов. Особенно когда Энид вытащила из своего чемодана чёрный подарочный пакет и направилась ко мне. Наверное, дело было в том, что предыдущий подарок Энид уже однажды оказался полезен, когда встрял между мной и Хайдом. Снуд не спас нас в доме Гейтсов, но задержал дверцу кухонного лифта ровно настолько, чтобы Хайд не добрался до нас сразу. Потом лифт всё равно сорвался вниз под его ударами. Практическая польза подарка была сомнительной, а вот эмоциональная — ещё хуже. Однако подарок Энид ещё можно было объяснить её хронической дружелюбностью. В прошлый раз она вручила вязаный держатель дверей мне на день рождения, и я хотя бы сохраняла статус жертвы обстоятельств. Теперь же я сама держала подарок для неё. А значит, эмоциональная уязвимость окончательно переставала быть несчастным случаем и переходила в стадию рецидива. Это не поддавалось никакой логике. Мы обменялись подарками, как нормальные люди, и это было настолько отвратительно трогательно, что я до сих пор не решила, злиться мне или… Нет. Всё-таки злиться. Я вручила ей куклу Скальпера, а Энид, в свою очередь, подарила мне футболку с надписью «Bay-Wolf» и сочла это остроумной отсылкой к «Беовульфу». Я же сочла это гвоздём дрянного каламбура в гроб эпической поэзии. Футболку я спрятала под матрас, поскольку некоторые подарки требовали времени, темноты и отрицания. Куклу Энид посадила на кровать, и теперь та смотрела на меня с видом соучастницы, прекрасно осведомлённой о том, как я оскальпировала маньяка и избавила его от зубов. А затем Энид заставила меня солгать Аяксу о том, что её нет в комнате. После его ухода мне пришлось выслушать страдания о её отношениях, внутреннем перерождении и прочих формах подростковой агонии, которые цивилизованное общество почему-то всё ещё не научилось лечить ЭСТ. Существуют пытки водой, огнём, спорыньёй, беленой и школьными духоподъёмными речами. Но ничто из этого не готовит человека к разговору о чувствах, когда собеседник использует «всё сложно» с такой частотой, будто пытается вызвать демона посредственности. Особенно когда этот демон должен был подтвердить, что отношения Энид и Аякса неизмеримо сложнее тех, что были у меня с Тайлером. Были. Вероятно. Юридически. С эмоциональной точки зрения вопрос оставался неприятно открытым. И всё же, когда я открыла дверцу гардеробной, чтобы хоть как-то отвлечься от этого фарса и оценить пригодность ближайшей перекладины для самоуспокоения через удушье, оттуда выстрелил арбалет. Болт пролетел через комнату и пригвоздил фотографию к деревянной панели на противоположной стене. Это уже было куда интереснее. На фотографии я разговаривала с Дортом, и снимок явно был сделан недавно. Сталкер, объявившийся в конце прошлого учебного года, очевидно, не отказался от вуайеристских привычек. Только в этот раз он запечатлел меня не с Ксавье и Тайлером, а рядом с директором в тот момент, когда я была особенно близка к убийству административного работника. В попытке выследить этого дилетанта, застрявшего где-то между покушением на убийство и дешёвой угрозой, я прикоснулась к снимку и воззвала к видению. В ответ я не получила ничего, кроме одной чёрной слезы из правого глаза, которую стёрла большим пальцем, оставив на коже тёмный след. Мой дар, который я всё лето дрессировала, как сторожевого пса, внезапно притворился, что не узнаёт хозяина. Это было так же унизительно, как осознание того, что неизвестный враг знает расположение моей мебели лучше, чем я сама. Новая улика. Очередной сбой дара. Уже знакомый сталкер. И новый учебный год, который даже не пытался притвориться лучше предыдущего. Невермор вновь напомнил, что наши отношения всегда строились на взаимном недоверии, угрозах и редких попытках убийства. Редких — главная проблема этой формулировки. И это было ещё до того, как Дорт решил, что предложения моей матери возглавить благотворительный комитет недостаточно для окончательного осквернения дня, и повёл мою семью в дом Лорел Гейтс. Разумеется, он назвал его иначе. Клетки становились палатами. Пытки — терапевтическими мерами. Убийцы — бывшими сотрудниками. А дом женщины, которая выращивала ненависть под видом ботаники, внезапно становился “временной резиденцией”. Люди обладали редкой способностью переименовывать мерзость и ждать, что новое слово справится с тем, с чем не справились холодная вода, перекись водорода и тщетная попытка вывести кровь из швов между досками. Впрочем, бабушка утверждала, что в особо запущенных случаях помогает паста из лимонного сока и битартрата калия. Возможно, химия поспорила бы с ней, но химия не была замужем за моим дедушкой. Бабушка была. Поэтому она знала, о чём говорила. Юная Аддамс, по её мнению, обязана была уметь выводить пятна с шёлка, ковра и собственной репутации. Особенно если планировала однажды выйти замуж и не опозорить семью неумением скрывать последствия супружеских разногласий. С шёлка кровь сходила хуже всего. Я узнала это после того, как дедушка не согласился с бабушкиным мнением о меню на ужин. — Видишь, дорогая, — сказала она мне тогда, смешивая пасту с видом женщины, которая уже давно примирилась с несовершенством мужчин и тканей. — Битартрат калия и немного терпения. В браке пригодится. Мне было семь, и я уже тогда решила, что выйду замуж только за того, кто сам умеет застирывать последствия наших разногласий. Эта мысль была вполне разумной. Гораздо менее разумным было то, что у дома Лорел Гейтс она почему-то привела меня к Тайлеру Галпину. Всё это пронеслось в моей голове за те несколько секунд, пока Дорт закрывал за собой дверь, оставляя семью Аддамс наедине с интерьером, который мог бы служить декорацией к фильму ужасов, если бы режиссёр решил, что самое страшное в мире — это пастельные тона. Розовые обои. Розовые абажуры. Цветочные подушки. Белые рамки. Мебель под полиэтиленом, похожая на трупы, которым зачем-то устроили заупокойный девичник. Дом Лорел Гейтс был настолько тошнотворным, что вымыть руки после него казалось жестом наивного оптимизма. Куда практичнее было бы снять кожу ржавой пилочкой и начать заново. Он был ложью, доведённой до интерьерного решения человеком, который считал, что достаточно положить цветочную подушку поверх фанатичной ненависти, и никто не заметит запаха. Справедливости ради, я не заметила. Лорел могла бы гордиться собой, если бы для гордости не требовался хотя бы минимально функционирующий череп. А мой ботинок внёс в это условие необратимые коррективы. — Здесь жила Мэрилин Торнхилл, — сообщил Дорт, снова возникнув у входа в гостиную с тоном риелтора, демонстрирующего «уютное гнёздышко», а не логово женщины, пытавшейся меня убить. — Но благодаря вам, мисс Аддамс, она сейчас ютится в более стеснённых условиях. В тюрьме. Я вновь оглядела слишком светлую и мягкую гостиную, чей интерьер могла бы спасти только свежая кровь Лорел. К сожалению, в прошлый раз мне не позволили утащить её сюда и заняться реставрацией. — Не так тесно, как в сосновом гробу, — вместо этого ровно ответила я. — Но мне никто не запрещает мечтать. Дорт на это только нервно рассмеялся. Люди часто смеялись, когда не понимали, говорю ли я серьёзно. На мгновение мне даже захотелось доказать, что я не шучу. Добраться до той рыжей суки, которую держали в клетке, и объяснить ей, что сосновый гроб всё ещё оставался открытым вариантом. Но внезапно я осеклась, почти сделав шаг к двери, и несколько раз моргнула, пытаясь вытравить из себя желание ударить топором в дверь камеры, за которой сидела Лорел и всё ещё обладала раздражающей возможностью дышать. — До завтра дом ваш, — поспешно продолжил Дорт, обращаясь к матери и невежливо прерывая одну из немногих приятных фантазий этого дня. — А если займёте кресло председателя комитета, это будет ваша загородная резиденция. Я подожду снаружи. Должность председателя благотворительного комитета звучала невинно только для людей с повреждённым слухом. В действительности это означало комитет по демонтажу моей самостоятельности, вторжению в мою жизнь и очередному напоминанию, что рядом с Мортишей Аддамс я всё ещё выгляжу как тень, у которой хватает наглости отбрасывать собственную. Я не сразу решила, что было оскорбительнее: то, что Дорт при родителях упомянул Ксавье, напомнив мне о моей роли в его ошибочном обвинении, или то, что мать всерьёз рассматривала предложение остаться рядом. Видимо, пока я выбирала, Дорт заметил мой взгляд. Не думаю, что ему понравилось быть мысленно переведённым из категории «новый директор» в категорию «задача с неприятным запахом слишком высоких амбиций, подозрительно большим количеством неизвестных и крайне низкими шансами на естественную смерть». И, возможно, именно поэтому он исчез за дверью с поспешностью человека, который всё ещё верил в обратное. Несколько секунд мы молча смотрели на дом, и даже Ларч, обычно относившийся к миру с философским терпением могильной плиты, выглядел так, словно предпочёл бы снова лечь под неё. Вещь первым нарушил тишину. Он протопал по ковру, который смутно напоминал персидский, если бы его соткали из пастельной агонии, добрался до ближайшего столика и стянул с него полиэтилен. Пыль поднялась в воздух тонким серым облаком, едва заметным в свете солнечных лучей, пробивавшихся сквозь тюлевые шторы. И пока Вещь разбирался с полиэтиленом, моя семья осматривала гостиную с омерзением, которое я могла только приветствовать. — И кто же здесь всё так обставил? — спросила мама тоном женщины, только что обнаружившей в своём супе не яд, а сахар. — Маньяк-убийца, — ровно ответила я и направилась к окнам, проходя мимо столика и дивана. На стенах висели фотографии растений — безобидных на вид, если не присматриваться. Но стоило задержать взгляд чуть дольше, и среди зелени можно было узнать борец, дигиталис, цикуту и множество других способов доказать, что ботаника редко бывает невинной. — Воздержись от инсинуаций, дорогая, — бросила мама, вздёрнув свой изящный нос. — Не у всех маньяков-убийц столь ужасающий вкус. — Ты способна обратить в прах любую безвкусицу, cara bella, — провозгласил отец с интонацией, которая в нашем доме обычно предшествовала дуэли, танго или затяжному поцелую, легко переходящему в каннибализм. Судя по лицу матери, она прекрасно понимала, что отец рассчитывает сразу на все три варианта. Наблюдать за этим было отвратительнее, чем за остановкой смертной казни. Пока отец с благоговением целовал каждый ноготок матери, который при желании мог бы с лёгкостью вспороть ему сонную артерию, я с неприятной ясностью поняла, что всё-таки была его дочерью. Некоторые семейные черты передаются через кровь, но эта, похоже, распространялась как трудноизлечимый вирус. Тайлер Галпин мог бы подтвердить, что я его подхватила. Первым настоящим симптомом я почти назвала наш первый поцелуй, если бы отвратительная точность не требовала начать с моей речи о доверии и его вопроса, готова ли я быть больше, чем просто другом. Как выяснилось, готова. Как ещё выяснилось, он тоже был готов оказаться тем самым Хайдом, которым я так одержимо интересовалась. Иронично. Совпали ли наши ожидания с реальностью, оставалось спорным вопросом. Особенно учитывая, что моя реальность в итоге включала цепи, шокер и неудовлетворительную попытку найти в мастерской Ксавье что-нибудь тяжелее молотка. Порядок этих воспоминаний мне не понравился, а их содержание — тем более. К счастью, прежде чем эта мысль успела окончательно испортить мне настроение, из кухни появился Пагсли с несколькими мышеловками. Судя по виду, мыши внутри успели не только умереть, но и обрести ту самую прелестную хрустящую корочку. — Папа, я нашёл под раковиной старые мышеловки, — проблеял Пагсли с ухмылкой Чаки. — Перекусим? Хоть за что-то я могла поблагодарить Лорел. Её мышеловки с давно сдохшими мышами внутри оказались достаточно убедительным аргументом, чтобы отвлечь отца от матери. — Да! — протянул он с хищной улыбкой и направился мимо меня к брату, утаскивая его за собой на кухню. И вот я осталась с матерью, Ларчем, Вещью и домом Лорел. Дом оказался самым разговорчивым из присутствующих, потому что каждая его деталь врала, каждая ложь вела обратно к Лорел, а от Лорел мысль неизбежно сворачивала к Тайлеру и дальше — к моей тревожной схожести с отцом в вопросах одержимости предметом тайного восхищения. Разумеется, никакого восхищения не было, и я отрицала бы это даже под амиталом натрия. Тем не менее мой разум требовал срочной эвакуации из этого направления мысли, и ближайшим выходом оказался допрос матери. — Зачем тебе этот комитет? — подозрительно спросила я, направляясь к ней. Прежде чем ответить, Мортиша, кажется, всерьёз оценила, можно ли исправить это место без очистительного пожара. — Ну, я не ожидала, что всё будет так быстро меняться, — произнесла она наконец, вернувшись взглядом ко мне, но почти сразу посмотрела на дверь кухни. — Пагсли за лето вымахал, как борщевик, и теперь, когда вы оба в Неверморе, я задумалась о том, какой может быть следующая глава моей жизни. Мои брови поползли вверх с такой скоростью, что достигли потолка раньше моего терпения. Глаза расширились следом, что было досадной потерей контроля над лицом. И если бы в этот момент кто-то сделал мою фотографию, она идеально подошла бы для раздела «до» в рекламе похоронных услуг. — Мысль о том, что вы с отцом останетесь без присмотра в этом доме, ужасает меня похлеще ростовых кукол, — выдавила я, вспоминая день рождения одноклассника, куда меня в первом классе пригласили по ошибке. Ошибку пришлось исправлять доступными средствами: керосином, костюмом единорога и свечкой с торта, которую я опрокинула с той степенью случайности, которую обычно удаётся доказать в суде. К сожалению, аниматор выбрался, но меня больше не приглашали, и это можно было считать победой. Мать попыталась обойти этот результат, начав приглашать детей на мой день рождения, однако пиньята, начинённая тарантулами, закрыла вопрос окончательно. — Я на это не пойду, если тебе от этого некомфортно, — сразу же добавила она, для убедительности крепче сжав ключ, который ей передал Дорт. — Мне с рождения некомфортно, — ровно ответила я и отвернулась к гостиной, решив, что смотреть на интерьер Лорел всё же легче, чем на материнскую готовность отступить ради моих чувств. Впрочем, гостиная тут же наказала меня за этот выбор. Мой взгляд скользнул по стенам и остановился на белой рамке с фотографией. Лорел улыбалась мне со снимка с уверенностью женщины, которая заранее похоронила Уимс, Невермор и меня под своим планом, а сверху водрузила надгробие с надписью: «Мисс Торнхилл, любимая учительница ботаники». Надгробие не выдержало. Но до того, как рухнуть и разлететься на осколки, оно успело простоять достаточно долго, чтобы Лорел подобралась слишком близко. Через цветы, через улыбки, через чашки горячего шоколада, которые теперь казались не заботой, а репетицией отравления. Через Тайлера. Особенно через Тайлера. Отец Лорел следил за всеми изгоями города и ещё в детстве рассказал ей о семейном секрете Галпинов. Поэтому Лорел знала, куда нажать. Тайлер был достаточно одинок, зол и голоден до объяснений, чтобы таскаться за собственным стокгольмским синдромом и охотно выслушать о том, кем была его мать. Она показала ему правду, а правда, как выяснилось, не всегда освобождает. Иногда она надевает ошейник. Сначала он сопротивлялся. Отсюда были пещера, кандалы и страх, который он, вероятно, пытался скрыть даже от самого себя. Но Лорел умела ждать. Умела гладить по голове именно там, где уже болело, и шептать, что она единственная, кто понимает. А потом сопротивление кончилось, но не потому, что ошейник исчез, а потому что Тайлер перестал замечать его вес. Он стал её слугой. Её псом. Её оружием. Когда Кинботт подобралась слишком близко к правде, Лорел приказала Тайлеру убить её, а я только помогла подставить Ксавье, приняв удобную рану за доказательство, а собственную злость — за дедукцию. Я знала это, потому что сама выложила всё Лорел в лицо в оранжерее за минуту до того, как получила лопатой по затылку. И сейчас, стоя в её гостиной, я думала не о лопате. Я думала о том, почему не взяла с собой шокер. Если бы у меня был шокер, а не самоуверенность, отточенная до идиотизма, и желание посмотреть Лорел в глаза перед тем, как она ответит за всё, Уимс, возможно, осталась бы жива. Лорел не успела бы вколоть ей яд белладонны в шею, а я не стояла бы сейчас посреди этого розового склепа, разглядывая фотографию женщины, которая меня переиграла. Впрочем, лопата не была лишена достоинств. При должном угле и достаточной силе удара она могла бы стать вполне убедительным аргументом. Не будь я так отвлечена смертью Уимс, которая в тот момент казалась более насущной проблемой, я бы присвоила этот аргумент до того, как Лорел успела применить его ко мне. Ошибка. Непростительная. Та, которую я не собиралась повторять. Я резким движением опрокинула рамку лицом вниз. Стекло глухо ударилось о тумбу, и впервые за всё время этот дом произнёс звук, который мне понравился. С глаз долой. Из сердца вон. Из памяти — никогда, но это уже была моя личная проблема. Мать наблюдала за мной всё то время, пока я испепеляла взглядом фотографию Лорел, а после того, как я опрокинула рамку, продолжила следить за моей попыткой прожечь уже её обратную сторону. — Знаю, тебе тяжело, потому что Гуди больше нет и никто из наших предков не стал твоим духовным проводником, — заговорила она наконец осторожным голосом сапёра, который касается провода и ещё не знает, какой именно оборвёт ему пальцы. — Но, находясь здесь, я могла бы тебе помочь. Оторвавшись от попытки закатить глаза до состояния оборота в сто восемьдесят градусов, я медленно повернулась к ней от тумбы. Очень медленно. С той скоростью, с какой разворачивается змея перед укусом. — Временно, разумеется, — добавила она, натянув на лицо благочестивую улыбку сотрудника похоронного бюро. — Пока не явится новый проводник. Я попрошу её помощи только в двух случаях: если ад замёрзнет и если я сойдусь с Тайлером Галпином. Иными словами, никогда. — Ты голубь, а я ворон. Мы не одной природы. Ты сама говорила, — холодно ответила я и направилась к выходу, уже предвкушая, как холодный воздух леса Джерико выскоблит из лёгких запах духов Лорел, застоявшейся пыли и тщательно законсервированной лжи. — Мне доводилось иметь дело с воронами, — парировала мать, и я замерла, едва успев дойти до арочного проёма. — Ты о своей сестре? — с недоверием спросила я, обернувшись к ней через плечо. Мать стояла ко мне спиной, и Ларч за её плечом замер с видом человека, который профессионально умел становиться частью интерьера, но сейчас предпочёл бы стать частью другого интерьера. Желательно в другом штате. И пока мать предпочитала говорить со мной спиной, память услужливо выдала единственный случай, когда она вообще упоминала Офелию. У нас тогда гостила бабушка Эстер, и тот вечер оказался взрывоопаснее тротила в шахтах семейной лжи. Вещь в дальнем углу гостиной притворялся, что осматривает мебель и даже дом, казалось, притих под полиэтиленом. — Ты всегда избегала разговоров о тёте Офелии, — добавила я, сделав едва заметный шаг обратно в гостиную. Мортиша Аддамс всегда умела поворачиваться так, словно даже движение плеч было частью траурного ритуала. Но в этот раз ритуал дал трещину, и на её лице промелькнула непривычная эмоция, которую она слишком быстро спрятала за привычной безупречностью. Вина? Интересно. Неприятно. Полезно. — Ты мне её очень напоминаешь, — сказала она, не отрывая от меня взгляда своих бездонных глаз. — Особенно сейчас, когда взрослеешь. Я смотрела на неё и думала, что матери умеют бить без оружия. Без шокеров, без лопат, без яда. Одной лишь своей невыносимой, всепроникающей заботой, от которой не спрятаться даже в самом тёмном подвале. — Обо мне не волнуйся, мама. И как раз в этот момент из кухни вышли жующие отец и брат. По их довольным лицам и крошкам на подбородках я сделала вывод, что мышеловки были не единственным, что они нашли под раковиной. — Сосредоточься на Пагсли, — сказала я, переводя взгляд с отца на брата. — Мы обе знаем: мало быть просто высоким мужчиной. К тому же у него мозги навозного жука и апломб французского бюрократа. Пагсли счастливо улыбнулся, очевидно, решив принять это за комплимент. Отец просиял с гордостью человека, чьи дети продолжают семейные традиции оскорблений, а мать выглядела так, словно ей внезапно стало понятно, почему благотворительность казалась отдыхом. Я бросила последний взгляд на гостиную. На опрокинутую рамку. На розовые подушки, которые, казалось, размножались самостоятельно. На дом, который был пропитан ложью, как старая ткань — формальдегидом. Лорел Гейтс жила здесь. Планировала убийства, выращивала яды, манипулировала парнем, который не знал, кто он такой. Этот дом был её ширмой, её милой учительской маской, её идеальным преступлением, замаскированным под уют. И теперь моя мать хотела сделать его своей загородной резиденцией. Иногда ирония была настолько густой, что в ней можно было хоронить тела. Но заниматься семейным карьерным ростом и саботажем переселения матери так близко, что я могла бы слышать её дыхание, сейчас не входило в мои планы. Поэтому, не удостоив семью чести прощания, поскольку оно всё равно не было бы посмертным, я вышла из этой палаты для буйных, не оборачиваясь. Впереди меня ждали участок Джерико, дневник Лорел и ответы, которые она не успела дать перед тем, как её рыжая голова встретилась с моим ботинком. Я надеялась, что дневник окажется полезнее её интерьера. В противном случае его всегда можно было пустить на растопку. Или использовать как наглядное пособие в разговоре с Тайлером Галпином о вреде недосказанности. Одно другому не мешало.

*******

         Холодный воздух леса Джерико действительно выскоблил из лёгких запах духов Лорел, пыли и тщательно законсервированной лжи. К сожалению, он не обладал достаточной абразивностью, чтобы выскоблить из головы всё остальное. Например, голос матери и выражение её лица, когда я упомянула Офелию. Или дневник Лорел Гейтс, лежавший теперь у меня в руках. Он пах старой бумагой, засушенными травами и слабым оттенком железа и соли, который можно было различить, только если знать, что именно ищешь. Кровь. Я перехватила дневник крепче и быстрым движением пролистнула страницы большим пальцем, позволяя бумаге сухо щёлкать одна о другую. Никаких пятен. Никаких отпечатков. Ничего достаточно очевидного, чтобы порадовать криминалиста. И всё же запах оставался. Вещь тем временем шёл рядом, перебирая пальцами по влажной траве и корням с тем беспокойством, которое в его исполнении заменяло тяжёлые вздохи, заламывание рук и прочие бессмысленные способы сообщить миру, что он слишком много думает. Впрочем, его волнение было частично оправдано. Пока я в участке Джерико слушала, как полиция обсуждает новый труп у дороги по пути к Невермору, Вещь занимался более полезным делом — вытаскивал из архива улик дневник Лорел. Подробностей я не услышала, потому что в этот момент заметила Вещь, подававшего мне сигнал, но обрывков разговора хватило, чтобы сделать вывод: Невермор снова оправдывал репутацию места, где учебный год начинался с трупа быстрее, чем с расписания предметов. К моему счастью, Вещь, разумеется, справился со своей задачей, и этого оказалось достаточно, чтобы моё настроение перестало требовать немедленной эвтаназии. Некоторые существа были созданы для кражи, шпионажа и проникновения в места, куда их не приглашали. В этом смысле Вещь был идеальным спутником. У него не было тела, которое могло бы помешать, совести, которую пришлось бы усыплять, и лица, по которому слишком удобно было бы понять, что он лжёт. Или которое свидетели могли бы опознать при даче показаний. Хотя живая рука без тела, вероятно, сама по себе была достаточно подробной ориентировкой. Однако у любого идеального спутника должен быть изъян. У Вещи им были те самые пальцы, которыми он вытаскивал улики из полицейского архива. Пока они крали, вскрывали замки и добывали ответы, я была готова признать их совершенным инструментом. Проблемы начинались, когда Вещь использовал их не по назначению. Например, чтобы задавать слишком много вопросов. Я перелистнула очередную страницу дневника и продолжила углубляться в лес, игнорируя нервное постукивание Вещи по корню. Идти к предполагаемому месту преступления, расшифровывать записи Лорел на ходу и не споткнуться о чужую заботу оказалось задачей средней сложности. Почерк у неё был аккуратный, как и следовало ожидать от женщины, которая находила успокоение в систематизации: заметки о растениях, формулы экстрактов, дозировки. На первый взгляд — безобидные записи садовода, которому слишком редко запрещали оставаться наедине с ядами. Но стоило присмотреться, и под ровными строками проступал второй слой. Шифр Цезаря. Примитивный, но эффективный, если не ожидаешь, что ботанические заметки вообще могут быть зашифрованы. Лорел, разумеется, не удержалась от усложнения. Ключом служило слово Aconitum. Борец. Растение, которое она выращивала в теплице с той же заботой, с какой другие выращивают розы. Лорел была сентиментальна в своей жестокости, и эта сентиментальность её выдала. Каждая буква латинского названия давала числовое смещение для соответствующей строки: A=1, C=3, O=15, N=14, I=9, T=20, U=21, M=13. Сумма для ключевого слова — девяносто шесть, то есть восемнадцать после приведения к латинскому алфавиту. Это число, или его производные, Лорел использовала для сдвига в каждой зашифрованной строке. Где-то полное смещение, где-то — усечённое по первой букве названия. Достаточно было понять, что Aconitum повторяется не как растение, а как маркер, чтобы увидеть настоящую структуру. Лорел метила свои записи любимым ядом, как другие метят страницы инициалами. Под одной из пометок о цветении стояла короткая строка: KMTBWUL shows resistance after second exposure. Я провела большим пальцем по слову Aconitum, мысленно сложила буквы и отбросила лишнее. Девяносто шесть превращалось в восемнадцать. Восемнадцать букв назад и первое слово переставало притворяться бессмыслицей. KMTBWUL… SUBJECT. Разумеется, Лорел не писала «Тайлер». Имя требовало бы признать, что перед ней был человек, а не лабораторный образец с кудрями, удобной наследственностью и материнской депривацией, достаточно глубокой, чтобы Лорел использовала её как точку входа. Я едва не споткнулась о выступающий корень, что было бы унизительным способом умереть даже для человека с моим послужным списком, и пролистнула дневник дальше. На странице был изображён цветок паслёна, а вокруг него — сплошные пометки о сроках сбора семян, концентрации фосфорно-калийной смеси и условиях хранения. Но ничего, что объясняло бы, как Лорел вытащила Хайда из Тайлера. Дневник Фолкнера, который я изучала в прошлом семестре, описывал три способа пробуждения Хайда: гипноз, химическое воздействие и травмирующее событие. Последнее было удобным словом для всего, что люди предпочитают не называть пыткой, пока не оказываются прикованы к стене сами. Лорел, судя по пещере, выбрала не самый тонкий путь. Гипноз оставил бы меньше следов. Кандалы, царапины на камне и страх, въевшийся в стены, указывали на сочетание химического воздействия и пыток. Я пролистнула ещё несколько страниц о паслёне, но там снова были только сроки сбора, концентрации и ни одного признания кровью с приложенной схемой её маньячного плана. Лорел снова проявляла раздражающее неуважение к моему времени. Ответ пришлось искать дальше. Пролистнув ещё три страницы, я едва слышно хмыкнула, заметив на краю страницы, рядом с датой, Aconitum. Первую строку я расшифровала быстро. Ключ Aconitum сработал сразу — A=1, сдвиг на одну букву, и бессмысленный набор согласных рассыпался в осмысленный текст, от которого у меня похолодели пальцы. «Субъект нестабилен. После третьей инъекции — отказ от сотрудничества. Рекомендована изоляция.» Вторую — тоже: «Субъект демонстрирует остаточное сопротивление. Увеличить время воздействия.» Третью — медленнее, потому что на слове «прикосновение» зрение задержалось дольше, чем требовалось для расшифровки: «Субъект отзывается на голосовую коррекцию. Прикосновение усиливает эффект.» Прикосновение. Я перечитала строку трижды. Но не потому, что не поняла её значения, отрицая саму возможность чьих-то прикосновений к себе, — эта информация теперь уже была недостоверной. А потому, что поняла достаточно, чтобы захотеть понять меньше. Она не просто активировала его. Она выращивала его, как свои растения. Сначала — яд от паразитов в лице тех, кто мог ему помочь и заметить её пристальное внимание. Потом — удобрение, которым становились его одиночество, злость и собственное непринятие. Потом — свет её внимания, казавшийся теплом ровно до тех пор, пока не вспоминалось, что в теплице солнце тоже является частью системы контроля. Когда в оранжерее, незадолго до того, как Лорел познакомила мой затылок с лопатой, я бросила ей: «Но в итоге он добровольно стал твоим слугой», — она не стала спорить. Тогда я приняла это за подтверждение. Теперь, глядя на страницы, исчерканные её аккуратным почерком, я понимала, что «добровольно» было не ответом, а моим собственным невежеством. Он не выбирал. Выбор предполагает наличие вариантов, а у Тайлера их не было с того момента, как Лорел впервые коснулась его — как садовник касается растения, уже решив, куда оно должно виться. Остальное было вопросом глубины. Насколько далеко можно воткнуть колышек. Сколько раз подтянуть стебель. В какой момент сопротивление станет формой, которую растение примет за собственную. Утешала ли я себя таким способом, пытаясь оправдать его? Да. Нравилось ли мне это? Абсолютно нет. Я не знала, как далеко зашло это «прикосновение». Эту часть дневника мне пока расшифровать не удалось. Дальше шли новые строки, но Aconitum внезапно перестал быть ключом и снова стал просто ядовитым растением. Я попробовала полный сдвиг. Усечённый. Первую букву названия. Потом перебрала другие растения из её теплицы: Digitalis, Cicuta, Belladonna. Бесполезно. Лорел сменила шифр. Или усилила его. Или, что было вероятнее и неприятнее, решила, что следующие записи не должны открываться никому. И особенно случайному читателю с фамилией Аддамс и дурной привычкой вскрывать чужие секреты. Я проверила дату вверху страницы. Июль 2022 года. За два месяца до моего приезда в Невермор. Лорел начала этот кошмар задолго до того, как я успела украсить его своим участием. Тогда она ещё не могла знать, что я окажусь в академии, и не могла заранее вписать меня в свой план как потомка Гуди, чья кровь откроет саркофаг. Но Тайлер уже был в её записях, а значит он стал планом раньше меня. Как она собиралась притащить к Невермору потомка Аддамс? Выкрасть? Подбросить приманку, устроив серию убийств загадочным изгоем, достаточно интересную, чтобы моё самоубийственное желание раскрывать чужие тайны само привело меня к её дверям? Ах да. Серию убийств она всё же организовала. И заодно дала мне монстра, трупы в лесу, кровь, которой лучше было оставаться внутри моего тела, и достаточно загадок, чтобы я, как хорошо обученный ворон, сама полетела на блеск. К сожалению, блестела лопата. Эта мысль, судя по всему, не понравилась моим пальцам, потому что сначала я заметила, что сжала страницу так, что бумага пошла складкой. А потом поняла, что стою на месте, а Вещь безуспешно дёргает меня за подол пальто. Шикнув на Вещь, я заставила себя снова смотреть вперёд, туда, где между деревьями должна была показаться дорога и очередное доказательство того, что Невермор не умеет начинать учебный год без трупа. Пальцы же пришлось разжать. Дневник был уликой, а не грушей для битья. Портить его сейчас значило бы потерять единственный источник информации о том, что именно Лорел делала с Тайлером и как далеко зашла. О том, насколько добровольным было его «добровольно». Вещь щёлкнул пальцами рядом с моим ботинком, но я не подняла глаз. И тогда он щёлкнул снова — настойчивее, с явным намёком на осуждение, — прежде чем зажестикулировать так быстро, что едва не запутался в собственных пальцах: мать, дом, Офелия, проводник, помощь, дневник. Раздражающе понятный набор. — Насчёт мамы не думай, — сказала я, наконец оторвавшись от зашифрованной страницы и посмотрев на его тревожное жестикулирование. Вещь стоял посреди травы, перебирая пальцами по веткам и одновременно пытаясь выглядеть возмущённо. Для существа, у которого возмущение начиналось в запястье и там же заканчивалось, задача была теоретически занимательной и практически невыполнимой. — Я вполне обойдусь без её помощи. И без твоей тоже, — добавила я ледяным голосом, посмотрев на него сверху вниз. — Не суй свои пальцы в мои дела. Вещь резко выпрямился. Если бы у него были плечи, он бы оскорблённо их расправил. Если бы в лесу были двери, он бы хлопнул ближайшей. Вместо этого он низко прижался к земле, выразив тем самым согласие, развернулся и зашуршал прочь — в сторону, противоположную моему маршруту. Я не стала его окликать. Вещь был достаточно взрослым, чтобы дуться в одиночестве, и достаточно преданным, чтобы вернуться раньше, чем его обида успеет созреть до настоящего раскола. К тому же сейчас мне требовалась тишина, чтобы разложить прочитанное по ящикам и решить, в каком из них хранить отвращение. Тишина, однако, продлилась недолго. Полицейские сирены вспороли лесной воздух с той же деликатностью, с какой скальпель вспарывает брюшину. Я остановилась, прислушиваясь к звуку, который шёл слева от меня, со стороны дороги. Сунув дневник Лорел в рюкзак, я застегнула молнию и двинулась в сторону звука, держась в тени деревьев. Впереди, за мшистым спуском, молодыми елями и полосой папоротника, угадывалась проезженная колея к основной дороге, по которой мы сегодня ехали в академию. Теперь же она была залита красно-синими всполохами маячков. К сожалению, тогда мне не удалось катапультировать Пагсли, потому что он всё-таки попал в букву «O» на знаке STOP. Зато последовавшая авария на перекрёстке принесла некоторое утешение. Судя по всему, там все выжили, а значит, этот труп был не на семейном счету. В кои-то веки. Я двинулась вниз по мшистому склону, держась между стволами и низкими еловыми ветвями, пока красно-синие всполохи маячков не стали резче, а голоса — различимее. На просеке стояли патрульные машины, фургон криминалистов, скорая и синий грузовик, вокруг которого жёлтая лента очерчивала место преступления с наивной человеческой верой в то, что тонкая полоска пластика способна остановить любопытство. Я остановилась за синим грузовиком и едва выглянула из-за него, оценивая обстановку. Достаточно близко, чтобы слышать. Достаточно далеко, чтобы не стать частью официального расследования раньше, чем это станет неизбежным. — Жертва — Карл Брэдбери, частный детектив, из местных, — пробормотал патрульный, стоя над телом с блокнотом и ручкой в руках. — Очень скользкий тип. Очевидцы — Грег Маллиган и Дебби Прайзман. Грег — менеджер в «Пиггли-Виггли». Дебби — одна из его кассирш. Чёрный мешок на каталке был расстёгнут, и лицо мёртвого Брэдбери даже с такого расстояния могло рассказать мне многое. Например, отсутствием глаз. Не метафорически, как у большинства людей, предпочитающих не видеть очевидного, а буквально: вороны выклевали их с хичкоковской старательностью, оставив рваные пустоты и кровавые дорожки на коже. Вокруг, среди травы и жёлтых маркеров, лежали сами исполнители. Любопытно. Я убрала голову обратно за край грузовика, стараясь не коснуться корпуса. Отпечатки пальцев на месте преступления были допустимы только в том случае, если принадлежали кому-то другому. — Итак, — раздался второй голос, и я узнала его раньше, чем увидела говорившего, — Брэдбери следил за парочкой воркующих голубков из супермаркета, и тут на него налетела эскадра ворон-камикадзе. Сантьяго Ричи. — Это что-то новенькое, даже для Джерико, — пробормотал патрульный, и я мысленно согласилась с ним, хотя моё представление о новеньком в Джерико включало также воскресших паломников, учителей-убийц и школьные балы, заканчивающиеся дождём из бутафорской крови. — Везите его в морг, пока не перезрел, — бросила Сантьяго и развернулась прямо в мою сторону в тот момент, когда я вышла из-за грузовика, не дожидаясь, пока она заметит меня первой. Руки я оставила в карманах пальто, плечом поправила лямку рюкзака, а лицу придала ту самую невинность, которая сообщала миру: я просто гуляла по лесу, случайно вышла к месту преступления и по чистому совпадению оказалась именно там, где мне быть не полагалось. С каждым бывает. — Уэнсдей? — Сантьяго остановилась, и её бровь приподнялась ровно на ту высоту, которая отделяла удивление от подозрения. — Чем-то могу помочь? — Просто любуюсь видом, — бросила я, взглянув за её плечо. В этот момент патрульный застегнул чёрный мешок с телом Карла Брэдбери. Зубцы молнии сомкнулись со знакомым и упоительным звуком, который на мгновение примирил меня с присутствием полиции. Однако труп от меня всё же скрыли, и мне пришлось вернуть внимание к Сантьяго. Взгляд скользнул по форме, задержался на значке и только потом поднялся к её лицу. — Шериф Сантьяго, — протянула я, размышляя, окажется ли она сговорчивее Донована Галпина. Судя по всему, прежний шериф больше не устраивал этот городишко. С чего бы это. — Я буду лучше прежнего шерифа, — ответила она, чуть склонив голову набок, и уголок её губ едва заметно дёрнулся. — Это крайне низкая планка, — едко парировала я, не отрывая взгляда от её лица. Она тихо выдохнула — не то смешок, не то вздох усталости, — дёрнула головой с улыбкой, которая говорила: «Я ожидала чего-то в этом роде», и направилась к свидетелям. Допрос живых был её работой. Моей — наблюдать за мёртвыми, но моего мертвеца, к моему раздражению, уже увозили благодаря её болтовне. Я проводила её взглядом ровно до того момента, как движение за машиной судмедэксперта перехватило моё внимание. Зеваки. Несколько человек с телефонами, надеявшихся поймать чужую смерть в достаточно хорошем разрешении, чтобы потом пересказывать её с видом очевидцев, а не паразитов. И среди них был человек в капюшоне. Он стоял чуть в стороне, наполовину скрытый тенью деревьев. Тёмная толстовка. Капюшон, низко надвинутый на лицо. Рост, разворот плеч, манера стоять чуть сутулясь, — всё это складывалось в силуэт, который я уже видела раньше. Фигура заметила мой взгляд и замерла на секунду. На ту самую секунду, в которой невиновные обычно продолжают стоять, а виновные вспоминают, что у них есть ноги. Затем он развернулся и быстро пошёл прочь. Я рванула следом, и рюкзак с дневником Лорел подпрыгнул за спиной, а пальцы выскользнули из карманов. Пролетев мимо Сантьяго и зевак, я снова нырнула в лес, и тот сомкнулся вокруг меня, но на этот раз в качестве соучастника. Благодаря неоднократным исследованиям этого леса в поисках монстра, трупа и зацепок, я успела узнать его достаточно хорошо, чтобы не упустить свою цель. Впереди, за деревьями, мелькнул край капюшона, и я ускорилась. Если это был тот, о ком я думала, разговор предстоял долгий. Если нет — что ж, Невермор только что получил своего нового покойника, а Джерико — ещё одно доказательство того, что со скукой здесь было покончено задолго до моего приезда. Тропа, которую выбрал очередной любитель подозрительных прогулок, огибала овраг и возвращалась к дороге петлёй. Если срезать через заросли справа, я могла перехватить его до того, как он выйдет на открытое пространство. И, конечно, я срезала. Ветки хлестали по лицу, но я не замедлялась. Дыхание оставалось ровным — редкий случай, когда материнские уроки фехтования оказались полезнее, чем травмирующими. Там проигрыш означал не просто укол рапирой, а необходимость выслушивать поучительные комментарии о моей технике. Мать всегда умела превращать воспитание в пытку с хорошей осанкой. Я обогнула овраг, проскочила между двумя соснами и прижалась спиной к стволу третьей именно там, где тропа резко ломалась в сторону дороги. Идеальное место для засады. Или для плохо спланированного несчастного случая. Шаги приближались. Быстрые, тяжёлые, с хрустом веток под подошвами. Три. Два. Один. Фигура вылетела из-за поворота, и я резко выбросила ногу вперёд, целясь в переносицу. Достаточно высоко, чтобы сбить равновесие, и достаточно точно, чтобы разговор начался с правильной интонации. Капюшон слетел. Тело рухнуло на землю с глухим звуком, который я находила почти удовлетворительным. Почти — потому что, когда я вышла из-за дерева и посмотрела на результат своей засады, удовлетворение сменилось чем-то, что я не сразу смогла опознать. Донован Галпин. Бывший шериф Джерико лежал на земле, прижимая ладонь к разбитому носу, и смотрел на меня снизу вверх так, словно ожидал от этого вечера многого, но не удара ногой в лицо от шестнадцатилетней девушки. — Галпин? — мой голос прозвучал ровно, но одна бровь всё же дрогнула, проявив недопустимую самостоятельность. — Что вы здесь делаете? — Он был моим другом, — произнёс он, тяжело поднимаясь с земли и отряхивая куртку. Движения были медленными, как у человека, который уже давно перестал пытаться встать быстрее, чем жизнь успевает ударить его снова. — Карл Брэдбери. Мы вместе работали над одним делом. За это его и убили. Он вытер уголок губы тыльной стороной ладони, и на коже остался тёмный след крови, смешанной с дорожной пылью. Я проследила за этим движением с тем же отстранённым интересом, с каким он смотрел на меня в участке, когда я принесла коготь из пещеры для сравнения ДНК с кровью Ксавье. Тогда его осторожность казалась мне тупостью. Теперь я думала, что он просто боялся узнать ответ на вопрос, кто в этой истории был нашим Джекилом. — Давите на жалость? — сухо уточнила я. — Напрасно. Он поднял на меня усталый взгляд, и, к моему удивлению, в нём всё ещё оставалась надежда быть понятым без объяснений. Мной. Любопытно. Теперь Донован Галпин, кажется, уже не возражал против того, чтобы я понимала его сына лучше, чем он сам. Или я просто выдавала желаемое за очевидное, что было неприятной, но статистически возможной ошибкой. — Карл наткнулся на что-то, связанное с изгоями, — начал он, проведя языком по внутренней стороне нижней губы. — Мы не успели понять. — Интересуетесь изгоями? — бросила я, заставив голос остаться ровным, хотя желчи во мне хватило бы, чтобы растворить его вместе с ботинками. Как только слова сорвались с языка, я поняла, что, несмотря на мою попытку, вопрос всё равно вышел резче, чем планировалось. Не из-за оскорблённой солидарности с изгоями. Не из-за общей неприязни к людям, хотя она, как правило, была надёжным объяснением большинства моих реакций. А из-за одного конкретного изгоя, который и сам не так давно узнал, что им является. И тут, к своему неудовольствию, я обнаружила между нами с Тайлером отвратительное семейное сходство, хотя семьёй мы, к счастью для обеих родословных, не были. Моя мать решила умолчать о том, кем я являлась, до тех пор, пока арест отца, её собственный и мой не создали идеальные условия для семейной откровенности. Семейный арест — надёжный спонсор раскрытия старых тайн, наследственных способностей и изгойской самоидентификации. В оправдание матери — чего я не хотела делать, но была вынуждена признать, — она хотя бы спрашивала о моих способностях и проводнике. И ответ получила только тогда, когда лобызалась с отцом через решётку, а я в это же время ловила видение о смерти Гарретта Гейтса. Тут отрицать очевидное стало неудобно даже мне. Возможно, если бы Тайлер обернулся Хайдом перед отцом, у них тоже состоялся бы разговор. Но я сомневалась, что Лорел оставила ему даже такую лазейку. И пока Донован сверлил меня взглядом, обдумывая мой вопрос, я вспомнила ещё один гвоздь, который давно стоило вбить в крышку гроба его родительства. Судя по записям из дневника Лорел, Тайлер отсутствовал дома не несколько часов. Сколько именно, я пока не знала. Пока. Но всё это время у него был отец. Отец, который почему-то не искал, не забил тревогу, не перевернул Джерико вверх дном и вообще не сделал ничего из того, что сделал бы любой родитель, обнаруживший, что его ребёнок исчез. Особенно родитель, чья работа заключалась в том, чтобы искать пропавших. Особенно родитель, который должен был знать хотя бы часть правды: о своей жене, о гене Хайда, о возможности того, что его сын окажется не просто мальчиком с плохим настроением, а наследником монстра, которого взрослые предпочли запереть в семейном молчании. Но Донован Галпин, насколько я успела заметить, прекрасно владел искусством отстранения. Он носил его как форму: застёгнутую, официальную и достаточно плотную, чтобы не видеть собственного сына уязвимым и требующим родительского участия. Отстранение я уважала. Холодность практиковала. Дистанцию считала необходимым условием выживания. Но не тогда, когда ты уже дал потомство. В этот момент дистанция перестаёт быть личной философией и становится способом вырастить проблему, которая однажды научится улыбаться, варить кофе и убивать людей. В этом смысле я почти была благодарна своим родителям. Они душили меня заботой. Иногда буквально. Но, по крайней мере, не делали вид, что меня не существует, оставляя рядом свободное место для кого-нибудь с ядом, кандалами и материнской маской. — Мой сын — изгой, — произнёс Донован наконец, вырывая меня из размышлений, которые для него, вероятно, были всего лишь десятью секундами молчания, а для меня — очередной попыткой составить оправдательный акт его сыну. Что начинало раздражать. — Я знаю, что он сделал, но… в монстра его превратила Торнхилл. — Тайлер всегда был монстром, — парировала я жёстко, потому что мой внутренний адвокат уже слишком увлёкся, а стороне обвинения тоже следовало дать слово. Его сын пытался убить меня возле крипты. Оставил меня в цепях на милость Лорел. Улыбался мне в участке так, словно кровь, страх и предательство были частью шутки, которую я просто не успела оценить. И, что было хуже собственной смерти, предал меня молчанием, которое так удачно унаследовал от отца. Тем самым разорвав моё доверие когтями на мелкие щепки. — Она просто его выпустила, — добавила я, теперь уже не скрывая собственного отвращения к бывшему шерифу. — Люди не меняются. Взгляните на себя. Сломленный человек, которому уже не прикрыться значком. Галпин дёрнулся, и на мгновение мне показалось, что удар ногой был милосерднее. Он ломал только нос. — Что тебе с этого? — выпалил он и тут же осёкся. И что-то в его лице изменилось, словно он узнал в моих словах правду, которую сам себе мысленно говорил каждое утро перед зеркалом, но так и не решался произнести вслух. Я была жестока. Я была точна. И я хотела, чтобы ему стало больно, потому что моя собственная боль гноилась под рёбрами, как плохо вскрытая рана, которую я упорно принимала за источник силы, пока по краям уже начинался некроз. Будь он внимательнее к своему сыну, я бы… Я бы… Нет. Эта мысль была слишком мягкой, чтобы позволить ей выжить. К сожалению, мой шокер остался в чемодане в Неверморе. Удара ногой мне снова оказалось мало — как с Лорел, так и с Донованом Галпином. Хотя, в отличие от Лорел, он хотя бы спас Энид от когтей собственного сына. Этого было недостаточно для прощения, но достаточно, чтобы я пока не ударила снова. — Лучше помогла бы мне разобраться, — добавил он уже тише. И вот тут моя рана благодарно отозвалась на эту бесполезную, но всё же приятную анестезию. Едкая улыбка растянулась на моих губах быстрее, чем я успела её остановить. Разумеется, Галпин увидел её и понял, что просьба дошла до адресата и была признана особенно изысканной формой иронии. Ещё в прошлом году я просила Донована Галпина помочь мне найти монстра, но он предпочёл не замечать очевидного, потому что очевидное носило фамилию Галпин, варило кофе во «Флюгере» и, вероятно, слишком часто незаметно возвращалось домой с чем-то тёмным под ногтями. А теперь он просил помощи у меня. Очаровательно. Это событие было достойно открытки, которую я бы отправила Тайлеру со словами: «Поздравляю. Твой отец наконец-то обнаружил, что у него есть сын. Кафка бы прослезился». Бросив на Галпина последний взгляд, я развернулась, собираясь уйти обратно в сторону Невермора. У меня были дела поважнее, чем утешать бывшего шерифа, слишком поздно обнаружившего, что прошлогодняя сумасшедшая девочка с теориями о монстре была не такой уж сумасшедшей. — Ты не случайно оказалась на месте преступления, Аддамс, — нарочито ровно бросил он мне в спину, пригвоздив своими словами к мшистой земле. И правда, я оказалась здесь не случайно. Я воровала в участке дневник Лорел, чтобы выяснить, что она сделала с Тайлером, и ответить на вопрос, который не давал мне спать всё лето, но всё ещё оставался без ответа. Ответа я пока не получила. Зато получила слух о новом трупе в лесу и решила проверить, не завёлся ли у Джерико очередной медведь с подозрительно изгойской анатомией. Но говорить об этом человеку, который умудрился быть одинаково невнимательным и к собственному сыну, и к собственному городу, я не собиралась. И, возможно, именно моё молчание кричало громче всего. Мне-то, по какой-то нелепой причине, плевать на Тайлера не было. — Оно тебя притягивало, как пламя — мотылька, — добавил он, пока мой взгляд скользил по влажным листьям папоротника и остановился на пауке-кругопряде. Жалкая попытка психоанализа. Раздражающе жалкая. Почти достаточно раздражающая, чтобы я пересмотрела своё великодушное решение оставить его нос единственной пострадавшей частью лица. Я медленно обернулась через плечо и смерила его ледяным взглядом. — Жаль, что ваш внутренний психолог не помог уберечь сына, — ответила я так едко, что даже паук, вероятно, оценил бы качество яда. Вот теперь я попала окончательно. Желваки заходили под кожей, как поршни. Взгляд потускнел, но не от злости, а от усталости, которая приходит только после того, как правду произносят вслух и уже нельзя притвориться, что ты её не слышал. Я ударила по самому больному и попала ровно в центр. Удовлетворившись этим, я вновь развернулась и направилась в сторону Невермора. Впереди меня ждали дела поважнее, чем наблюдать, как бывший шериф оседает под весом собственной вины. Например, разгадать шифр Лорел. Выяснить, кто убил Карла Брэдбери. И понять, почему мой дар подводил меня именно тогда, когда я нуждалась в нём больше всего. — Если передумаешь, ты знаешь, где я, — сказал Донован мне в спину. Я не успела ответить — не то чтобы это входило в мои планы, — потому что где-то слева каркнул ворон. — Просто не забывай: птицы всегда на нас смотрят, — добавил он уже тише, пока я медленно обводила взглядом деревья, кроны и тёмные просветы между стволами. На ветке, футах в десяти над землёй, я увидела его. Ворон был примечательным даже по меркам места преступления, где его сородичи только что выклевали человеку глаза. Одна сторона его головы выглядела обожжённой, лишённой привычной гладкой красоты перьев; кожа вокруг глаза была красной, грубой, будто вывернутой наружу, а белёсый взгляд неотрывно следил за Галпином. В голове пронеслась мысль, что этого ворона следовало бы отстрелить за подозрительное внимание к отцу Тайлера. Мысль была практичной. И отвратительной. На то, что моя практичность внезапно приняла форму заботы о Доноване Галпине, я нахмурилась. Недоверие и омерзение, к счастью, прекрасно уживались на моём лице. А вот забота смотрелась бы там неуместно. Оставив позади и эту внезапную заботу, и шерифа Галпина, и странного ворона, я поймала себя на новой неприятной мысли: а могла ли Лорел поспособствовать тому, что Донован не замечал отсутствия сына? Или моя мягкосердечность дала метастазы и теперь распространялась уже на всю семью Галпинов?

*******

         Офелия-холл встретила меня запахом мокрой шерсти, подростковых феромонов и очередного доказательства того, что моё личное пространство в Неверморе считалось рекомендательной величиной. Едва переступив порог, я застала у окна стайку оборотней, столпившихся над раскрытым чемоданом. Они сложили ладони рупором и воодушевлённо выли на луну, которой в моей комнате, к сожалению для их коллективного интеллекта, не наблюдалось. Моего появления они тоже не заметили, что окончательно подорвало и без того шаткое доверие к их якобы хищным инстинктам. Я бросила взгляд ровно на секунду: лохматые затылки, айфон, снимающий происходящее, и край чего-то мехового в чемодане. При ближайшем рассмотрении это могло оказаться дохлым хорьком, тематической одеждой для Вещи или предметом, ради которого мне пришлось бы задавать вопросы. Последнее оказалось достаточным аргументом, чтобы выйти обратно в коридор. Второй раз за сутки моя комната служила пастбищем для чужих гормонов. Это переставало быть совпадением и начинало походить на заговор. Если так пойдёт дальше, плату за выход придётся брать кровью. Путь до музыкального класса занял ровно столько, сколько требовалось, чтобы пожалеть об отсутствии при себе шокера. Оборотням он, разумеется, пошёл бы на пользу, но и моему общему душевному равновесию не повредил бы. Музыкальный класс был единственным местом в Неверморе, где тишина всё ещё подчинялась правилам. Пустые пюпитры стояли вдоль стен, как немые свидетели, которые видели достаточно, чтобы не задавать вопросов и не давать показаний. Коридоры Невермора в этот поздний час оказались пусты, что выглядело подозрительно, но было достаточно удобно, чтобы временно не искать подвох. Я пересекла их размеренным шагом, не позволяя себе ускориться, потому что бегство означало бы признать, что меня выгнала из собственной комнаты стайка воющих млекопитающих, а такой формулировке не место в моей биографии. В прошлом году я предпочитала практиковаться на виолончели на балконе Офелии-холл, где холодный воздух, высота и риск падения создавали идеальные условия для сосредоточенности. В этом году я решила оккупировать музыкальный класс — в те редкие моменты, когда здесь не собирался местный хор из сирен и прочих существ, ошибочно принимающих способность издавать звук за музыкальный дар. Я остановилась перед деревянной дверью, открыла её одним движением плеча и вошла в класс, залитый лунным светом до морговой стерильности. Пальто я бросила на спинку стула, рюкзак отправила туда же, а виолончель достала из футляра с той же уверенностью, с какой другие достают оружие. В каком-то смысле она им и была. После разговора с Галпином мне требовался не отдых. Отдых был для людей, которые умели оставлять мысли там, где нашли. Мне же был нужен способ разложить боль на размер, темп и последовательность движений смычка, чтобы она хотя бы временно перестала притворяться чувством и стала задачей. Для этого я выбрала Прокофьева — «Танец рыцарей». Тяжёлую, мрачную и неумолимую музыку, которая не просила разрешения, а требовала подчинения. Смычок лёг на струны, и первые ноты заполнили пустой класс, как вода заполняет лёгкие утопающего: медленно, неотвратимо и без права на всплытие. Особенно если кто-то заранее позаботился о том, чтобы вспороть живот и набить его камнями. К сожалению, мысли обладали куда более мерзкой плавучестью. Как бы старательно я ни пыталась утопить их под камнями, они всё равно всплывали. Первой всплыла смерть Карла Брэдбери, и я позволила ей зазвучать в низком регистре — тяжёлом, как шаги по мокрой земле у синего грузовика. Частный детектив. Скользкий тип, если верить патрульному. Друг Донована Галпина, если верить самому Доновану. И человек, который успел наткнуться на что-то, связанное с изгоями, но не успел понять, на что именно. Его глаза выклевали вороны, и это была либо изощрённая метафора, либо изощрённое убийство, и я пока не знала, какой вариант восхищал меня больше. Второй всплывшей мыслью был сам Донован, и она легла в средний регистр. Быстрее первой, но не настолько, чтобы сорваться в стаккато. Его просьба о помощи, прозвучавшая из уст человека, который ещё в прошлом семестре предпочёл бы арестовать меня, чем выслушать. Он явно не назвал настоящую причину, по которой решил обратиться к угрюмой девочке с детективными замашками. Люди редко просят помощи у тех, кто только что разбил им нос, если только обстоятельства не прижимают их сильнее, чем гордость. Что ты расследуешь, Галпин? Это как-то связано с Уиллоу-Хилл и Тайлером? Или, пока я занималась своим летним проектом, Джерико успел обзавестись ещё одним маньяком? Как бы то ни было, он привлёк моё внимание. У Галпинов, судя по всему, это было наследственным дефектом. Третьим и самым живучим всплыл дневник Лорел. Точнее, его вторая половина, где ключ переставал работать, а бессмыслица оставалась бессмыслицей, сколько бы я ни меняла сдвиг. Ей требовался самый быстрый темп: шестнадцатые, триоли, синкопы — всё, что могло имитировать работу механизма, пытающегося вскрыть собственный замок. Весь этот сизифов труд сдвигов, ключей и ботанических догадок сводился к двум вариантам: либо Лорел сменила шифр, либо я продолжала ломать дверь, когда рядом находилось окно. Три задачи. Три голоса в голове, звучавшие одновременно и требовавшие разного темпа. На самом деле их было четыре, но четвёртая имела имя, кудри и дурную привычку выживать в моих мыслях, поэтому я предпочитала не включать её в официальный реестр. Пятую — чёрные слёзы и сбои дара — я игнорировала с тем же упорством. Смычок начал двигаться быстрее. Прокофьев не прощал нерешительности. Я позволяла задачам сменять друг друга, как партии в оркестре: сначала низкие, тяжёлые — Карл, вороны, грузовик; затем средние, напряжённые — Донован, его просьба, его сын; затем быстрые, почти неуловимые — шифр, буквы, числа, месяц, прикосновения. Но как бы аккуратно я ни раскладывала всё это по регистрам, поверх партитуры снова и снова проступала боль. Не та, что приходила от струн, когда пальцы быстро перебирали по ним. Другая. Та, что сидела под рёбрами и не подчинялась ни размеру, ни темпу, ни последовательности движений смычка. Она не раскладывалась на ноты. Просто звучала ровным, непрекращающимся фоном, который я давно научилась игнорировать ровно настолько, чтобы он не мешал мне играть. Но сегодня мешал. Потому что впервые за долгое время задачи не выстраивались в систему. Они пересекались, путались и перебивали друг друга, как плохо сыгранный оркестр, где каждый инструмент отчаянно пытается доказать, что именно его партия главная. Карл Брэдбери знал что-то об изгоях. Донован знал что-то о Карле, изгоях и Тайлере, но предпочёл оставить главную часть при себе. Лорел спрятала что-то о Тайлере за летом 2022 года и шифром, который больше не подчинялся прежним правилам. И я знала, что все эти линии сходятся в одной точке, но пока не видела, в какой. Темп нарастал. Смычок врезался в струны. Я заставила себя дышать ровнее — вдох на четыре счёта, выдох на четыре. Дыхание, в отличие от дара, памяти и большинства людей, всё ещё поддавалось тренировке. Достаточно было периодически просить Пагсли закопать меня заживо и считать это семейной версией медитации. Навык был сомнительный, но, как показывала практика в нашей семье, недооценённый. Дыхание помогало не задохнуться. Это было полезно, но недостаточно. Мне нужно было заставить не только лёгкие, но и мысли подчиняться счёту. Боль должна была стать задачей. Задача — последовательностью. Последовательность — музыкой. И тогда, возможно, я смогла бы услышать в этом хаосе систему. Аккорд. Ещё один. Ещё. Смычок ходил по струнам, и три задачи больше не звучали отдельно. Они сплетались, как голоса в фуге, перебивали друг друга, возвращались, менялись местами — и чем быстрее я играла, тем очевиднее становилось: это были не три разные линии, а три способа прийти к одной точке. К Тайлеру. Лорел использовала его. Донован не увидел. Карл Брэдбери знал что-то об изгоях — знал достаточно, чтобы теперь лежать в морге с пустыми глазницами. А Тайлер был изгоем. Мне нужно узнать, над каким делом работает Галпин. Смычок врезался в струны с силой, которую я больше не контролировала. Прокофьев требовал нарастания, и я дала ему нарастание. Темп взлетел, пальцы двигались быстрее мысли, и на долю секунды я перестала раскладывать, анализировать, просчитывать — и просто позволила музыке быть. Этого хватило, чтобы все партии схлопнулись в одну тему. Тайлер, Тайлер, Тайлер. Он был в опасности? Я была в опасности? Его отец был в опасности? Или опасностью, как обычно, оказывалась сама правда, если подойти к ней достаточно близко? И я собиралась подойти достаточно близко, чтобы она либо открылась, либо попыталась меня убить. Дневника было недостаточно. Расшифровать его — мало. Я должна была увидеть Тайлера. Услышать его голос. Посмотреть ему в лицо, когда он скажет правду или снова выберет молчание. Понять, остался ли в нём парень из кофейни, который однажды спросил меня, готова ли я быть больше, чем просто другом. Парень, которому я доверилась. Уиллоу-Хилл. Разрешение на посещение, вырванное у бюрократии с помощью отца, латыни и пары юридических угроз, лежало у меня не для того, чтобы собирать пыль в ящике стола в Офелии-Холл. Я должна поехать туда. Должна увидеть его. Должна… Струна лопнула с резким, визжащим звуком. Кончик хлестнул по пальцу, и я отдёрнула руку, наблюдая, как на коже выступает капля крови. Тишина ударила по ушам сильнее любого аккорда. Я смотрела на порванную струну и чувствовала, как боль, которую я пыталась разложить на ноты, возвращается обратно. Цельная. Неразделённая. Моя. Всё сводилось к Тайлеру. И я не знала, что было хуже: то, что я не могла этого изменить, или то, что уже не хотела. — Прокофьев — он такой. Голос раздался от двери, и я медленно подняла взгляд, не выпуская смычка, который всё ещё ощущался в руке как нож, которым ещё секунду назад хотела вспороть себе шею за приступ одержимого саморазрушения о том, чьё имя вспоминать уже не хотела, но не могла не вспоминать. В музыкальном классе, под падающим из коридора светом, стояла женщина лет сорока, успевшая, по всей видимости, застать меня в момент эмоционального катарсиса. Непростительная фамильярность для человека, которого я видела впервые. От этого возникало неприятное ощущение, что она уже успела влезть мне под кожу, всего лишь войдя не вовремя и не спросив разрешения. Хуже того: она была рыжей. Не как Лорел — та была ярко-медной, почти оранжевой, цвета ядовитой тыквы, которую хотелось раздавить каблуком. У этой волосы были темнее, глубже, ближе к меди и каштану, но мой мозг, к сожалению, не был настроен на тонкие колористические различия после дома Гейтс. Однако факт оставался фактом: второй раз за сутки рыжеволосая женщина вторгалась в моё пространство с такой естественностью, словно границы были декоративной концепцией для слабых. Первая теперь сидела в тюрьме. Вторая стояла в дверях музыкального класса и улыбалась так, будто ещё не знала, чем кончают рыжие учительницы в Неверморе. Не дожидаясь приглашения, она приблизилась и облокотилась на учительский стол, оказавшись достаточно близко, чтобы я почувствовала её духи. Древесные ноты. Цитрус. И под этим — аромат влажного леса, нагретой кожи и тот едва уловимый след, который Энид приносила в комнату после слишком долгих ночных прогулок. Любопытно. — Мисс Капри. Новая учительница музыки, — томно проговорила она, растянув мягкую улыбку на светлом фарфоровом лице, которому рыжие волосы придавали слишком живой оттенок. Я наконец выпустила смычок из пальцев и положила его на колени. Боль в рассечённом пальце утихла до тупого пульса. — Та самая Айседора Капри, что свой первый концерт «Волчий вой» написала в десять лет? — небрежно бросила я, придерживая виолончель за гриф. — Не знала, что у меня есть фанаты, — ответила она, мягко потирая ладонь о ладонь. — Я восхищаюсь одарёнными детьми, — ответила я, отмеряя каждое слово с точностью до миллиграмма. — Упорство, талант, неуёмное стремление к совершенству. — К счастью, мне удалось вырваться из этих клещей, — произнесла она, сложив перед собой пальцы в треугольник. — Не можешь сама — учи других? — парировала я едко. Улыбка, которую она выдавила, сказала мне всё, что нужно было знать о её педагогических перспективах в Неверморе. Вежливая, ровная, лишённая тепла, как тело на секционном столе, которое ещё не успели убрать в холодильную камеру. Капри поняла, с кем имеет дело. Не сразу, но достаточно быстро, чтобы я мысленно занесла ей один балл. Всего один. Остальные она ещё не заработала. И, судя по тому, как дрогнул уголок её рта, она уже начала об этом догадываться. — Ну, меня вдохновила группа молодых людей, спасших школу перед лицом превосходящих сил, — сказала она после короткой паузы. — Я решила, что пора внести свой вклад в общество. Я отвела взгляд к окну, где за стеклом сгущалась ночь, и деревья Невермора отбрасывали тени, похожие на скелеты. Интересно, Лорел тоже так думала, когда устраивалась в Невермор преподавать ботанику? Считала ли она, что помогает обществу, просто выбрав общество без изгоев? Милые учительницы, тёплые улыбки и желание помочь трудным подросткам. А потом подросток в итоге оказывался прикованным к стене пещеры, а помощь приходила в виде яда, набранного в шприц. — Нам предстоит много работы, — добавила Капри и, оттолкнувшись от стола, на который опиралась, подошла ближе. — У меня рука затекает, — ответила я, проворачивая кисть с порезанным пальцем, где капля крови уже успела засохнуть, оставив на коже тёмную дорожку. — Нет, дело не в руке, — задумчиво ответила она и обошла меня со спины с неторопливой оценивающей точностью, как хищник, выбирающий удобный угол для атаки. Я не любила, когда кто-то заходил мне за спину. Особенно после Лорел, лопаты и прочих педагогических методов воздействия на затылок. Однако напряжение выдала только рука, когда пальцы крепче сжали гриф виолончели. — Твоя игра интересна лишь тем, что пропитана болью, — продолжила мисс Капри, останавливаясь по правую сторону от меня. Я обернулась через плечо и всмотрелась в её снисходительное и понимающее лицо. — Ты знала, что Прокофьев был сильным шахматистом? — продолжила она, кружась вокруг меня размеренными шагами. — Вот почему его концерты так… обманчиво замысловаты. Он хочет, чтобы ты чувствовала каждую ноту, а не предвидела, какая будет следующей. Мой взгляд вернулся в пустоту перед собой. Слушать чужую интерпретацию моей игры было так же увлекательно, как наблюдать за патологоанатомом, который объясняет покойнику причину смерти. Технически он может быть прав, но объект обсуждения всё равно уже не участвует в обсуждении. — Мне не нужны уроки музыки, — отрезала я наконец ледяным голосом, ощущая, как раздражение в голове становится громче музыки, которую только что убила порванная струна. — Я играю ради самоосознания. — И всё же через музыку тебе это не удаётся, — протянула она довольным голосом. Слишком довольным. Так звучит человек, который только что нашёл трещину в броне и уже предвкушал, как будет её расширять. — Не пытайся её контролировать. Ты должна отдаться потоку... её прекрасного хаоса. Хаос. Слово зацепилось за край сознания, как рыболовный крючок за рукав. Я не стала бы благодарить Капри за непрошеный совет — благодарность была не в моём репертуаре, — но что-то в её формулировке щёлкнуло в голове, как рычажок в механизме, который наконец нашёл нужный паз. Хаос… Что, если Лорел сменила не растение? Может, она сменила принцип? Нужен был не сдвиг, а полная перестановка. Буквы не были неправильными. Они просто стояли не там. Логистическое отображение… Я уже использовала её однажды, когда дядя Фестер прислал мне поздравление с днём рождения, зашифрованное так, что первые пять попыток расшифровки выдавали рецепт маринада с ядом гремучей змеи, некролог неизвестного стоматолога двадцатого века и крайне непристойное признание на латыни. Тогда проблема тоже была не в буквах. Проблема была в порядке. Простая формула. Хаотическая последовательность. Перестановка позиций. Если Лорел использовала тот же принцип, мне нужен был не новый Aconitum и не очередная Belladonna. Мне нужно было начальное условие. Семя хаоса. И зная Лорел, она выбрала бы не число. Она выбрала бы рану Тайлера. Но я не собиралась обсуждать это с Капри. Я слышала достаточно материнских поучений, чтобы распознать их в чужом исполнении, и достаточно часто оказывалась объектом чужого интереса, чтобы не подпускать очередную рыжеволосую преподавательницу так близко, как предыдущую. Лорел тоже была милой. Тоже интересовалась моими талантами. Тоже считала, что я нуждаюсь в руководстве. И посмотрите, чем это закончилось: шприц в шее директрисы, лопата по моему затылку и Тайлер Галпин, прикованный к стене пещеры, пока его разум методично превращали в удобрение, из которого Лорел выращивала послушного монстра. Монстра, который так же послушно оставил меня в цепях на её милость. — Я сама сею хаос, а не подчиняюсь ему, — жёстко ответила я, поднимаясь со стула вместе с виолончелью. Капри ничего не ответила. Только проводила меня взглядом, в котором мягкость окончательно уступила место вниманию хищника, запомнившего запах крови, пока я направлялась к стойке, чтобы вернуть инструмент на место. Я поставила виолончель в держатель, уложила смычок на место и подхватила рюкзак с пальто. Оставаться в классе дальше не имело смысла, потому что музыка уже сделала своё, даже если для этого ей пришлось порвать струну. Пора было вернуться в Офелию-холл, выдворить оборотней, желательно через окно, и проверить внезапную догадку по дневнику Лорел. Потому что, пока Капри говорила о хаосе, мой мозг, не спрашивая разрешения, сделал то, что умел лучше всего: сопоставил несопоставимое. Лорел не спрятала вторую половину дневника глубже. Она просто переставила надгробия местами и оставила меня искать правильную могилу по неправильной эпитафии. Я толкнула дверь и вышла в коридор, оставив Капри стоять посреди музыкального класса с её теориями о боли, музыке и прекрасном хаосе. Хаос действительно был прекрасен. Особенно когда ты знала его систему, а твои враги — нет.

*******

         На следующий день Офелия-холл встретила меня тишиной, которая после вчерашнего нашествия оборотней ощущалась как запоздалая, но всё же заслуженная репарация. Энид стояла посреди комнаты с конвертом в руках и выражением лица, которое за прошлый год успело получить отдельную классификацию: «У меня новости, и я не уверена, что они тебе понравятся». Вещь сидел на стопке книг у печатной машинки, неподвижный, как надгробный камень. И это означало одно из двух: либо он глубоко задумался, либо уже натворил дел и теперь притворялся частью интерьера. — Тебе кое-что принесли, — сказала Энид, вертя в руках конверт, а затем кивнула на прямоугольный предмет, прислонённый к деревянной подпорке и тщательно завёрнутый в бумагу. — Если это очередной фанатский рисунок, я предпочла бы, чтобы ты его сожгла до моего прихода, — бросила я, почти пройдя мимо неё. — Это от Ксавье, — добавила Энид и вскрыла конверт прежде, чем я успела напомнить ей, что чужая переписка не становится менее чужой, если читающий достаточно мило улыбается. Я остановилась на полпути к столу и медленно повернулась в её сторону. Ксавье. Бывший пункт в списке подозреваемых в убийствах. Бывший объект моего ошибочного обвинения. И, по всей видимости, всё ещё действующий художник с плохим чувством экспозиции и фатальной привычкой выбирать неподходящий объект для собственной одержимости. Впрочем, кого из нас одержимость не доводила как минимум до решётки? Некоторых она доводила до цепей в крипте. Энид тем временем откашлялась и принялась читать с той трепетной интонацией, которую обычно берегла для романтических сцен в сериалах, где никто не погибал в первые десять минут. Утомительный жанр. — «Уэнсдей. Я тебе писал, но ты, видимо, потеряла тот телефон», — Энид на секунду сбилась и недоверчиво подняла на меня взгляд. — У тебя был телефон? — Уронила его в ванну, — небрежно бросила я. Технически это было почти правдой. Телефон действительно оказался в воде. Просто ванна уступила место медной кастрюле, где я проверяла, насколько быстро кипяток отделяет кожу от костей. После двадцатого сообщения Ксавье подряд — каждое длиннее, тревожнее и эмоционально влажнее предыдущего — телефон присоединился к эксперименту. Кипяток, как и большинство радикальных решений, оказался эффективнее блокировки. — «Считай это моим прощальным подарком. Идея пришла внезапно», — с тихим выдохом продолжила Энид. И пока она читала, я подошла к холсту и разорвала бумагу одним движением. Под ней оказалась ворон. Тот самый ворон. С обожжённой стороной головы, грубой красной кожей вокруг глаза и белёсым взглядом, который смотрел прямо на меня с той же неумолимостью, что и в лесу. Ксавье запечатлел каждую деталь с пугающей точностью, будто сам стоял рядом со мной у того дерева и знал, что эта птица значила больше, чем я сама пока понимала. — «Не спрашивай, что это значит, но я знаю: это связано с тобой. Где Уэнсдей Аддамс — там тайны и мрак. Ксавье». Энид опустила письмо и с надеждой посмотрела на меня. — Ну… мило же? Жутко, но мило. В твоём стиле. — Мило, — ответила я, не отрывая взгляда от холста. — Если только это не самый безопасный для его черепа экспонат из всей коллекции под названием «Уэнсдей Аддамс и последствия художественной одержимости без согласия модели». Учитывая прошлогодний опыт, Ксавье не всегда проводил границу между видением, искусством и вторжением туда, куда его никто не приглашал. Энид, очевидно, решила, что момент достаточно напряжённый, чтобы разрядить его хорошей новостью, и сообщила: — Кстати, мы с Вещью идём на праздник Всесожжения. Ты с нами? Я перевела взгляд на Вещь, который сидел на стопке книг у печатной машинки с видом конечности, полностью довольной своим существованием, и уже собиралась ответить, что предпочла бы провести вечер за расшифровкой дневника, когда мой взгляд зацепился за стол. Что-то было не так. Печатная машинка стояла на месте, книги — тоже, мой роман лежал возле них. Всё было там, где я оставила. Кроме листков с черновыми расшифровками. Мы с Вещью просидели за ними до трёх ночи, подбирая ключ к тексту и исписывая листок за листком. Я помнила каждый листок. Помнила, что оставила их здесь. Аккуратно сложенными. Готовыми к утреннему анализу и проверке нового ключа. Теперь их не было. Паника — нет, не паника, Аддамсы не паникуют, — острое осознание непоправимости поднялось из-под диафрагмы и сжало горло раньше, чем я успела заставить дыхание подчиниться счёту. — Ты без спроса печатал на моей машинке? — выпалила я, стремительно пересекая комнату к столу. Голос прозвучал резче, чем я планировала, и Вещь дёрнулся на стопке книг, а затем замер с видом обвиняемого, который ещё не знает, в чём его обвиняют, но уже готов предоставить алиби. Я надеялась — нет, не надеялась, Аддамсы не надеются, — предположила, что Вещь в процессе очередного припадка писательского усердия случайно смахнул листки за стол, где они теперь лежали, припорошённые пылью, и ждали моего возвращения. Одного рывка хватило, чтобы перегнуться через стол и заглянуть вниз. За столом было пусто. Ни единого листка. Только тени от ножек и пара пылинок, которые, казалось, издевались надо мной своей нетронутостью. Зато в машинке ждал лист. Аккуратно заправленный, с той же тщательностью, с какой я сама вставляла бумагу перед очередным допросом реальности, который затем выливала в роман. Раздражение затопило меня с двойной силой. Одного факта, что кто-то копался в моей комнате, уже хватило бы для обвинительного заключения против Энид и её вечно тусующейся здесь стаи. Но кто-то ещё и трогал мою печатную машинку. Это переводило преступление из категории бытового вторжения в личное пространство в область, где начинались настоящие некрологи. Я рывком вытянула лист и скользнула взглядом по единственной строке: «Читала что-нибудь хорошее в последнее время?» Отсылка к «Сиянию»? Неточная, разумеется. Джек Торренс печатал «All work and no play makes Jack a dull boy» снова и снова, пока его рассудок плавился под давлением отеля «Оверлук». Но сталкеру и не нужна была точная цитата. Ему нужно было узнавание. Очень смешно. Но тут до меня дошёл смысл текста, и я ещё резче распахнула ящик стола, чуть не выдернув его из пазов. Там, куда вчера я положила дневник Лорел перед тем, как рухнуть на кровать без сил, теперь лежал только такой же лист — с новым текстом. — Дневник… Его нет, — произнесла я, посмотрев на Вещь так, словно он был в этом виноват. Это было несправедливо, но в стрессовых ситуациях справедливость обычно проигрывала более приятным инстинктам: гневу, адреналину перед охотой и желанию выдернуть кому-нибудь все позвонки по одному. Я вытащила лист и увидела под ним свою фотографию формата А4 — тускло-цветную, зернистую, снятую с расстояния, которое уже само по себе требовало хирургического вмешательства в кисти фотографа. Глаза на снимке были вырезаны, но сейчас даже это проигрывало тексту на листе в моих руках. «Выше, выше, выше, Пылающие крыши. Я демон огня, Бойся меня!» Я узнала и эти строки. «The Fire-Fiend». Старый стихотворный кошмар о демоне огня, для которого каждая пылающая крыша становилась погребальным костром. И, как и в первом случае, смысл стал разливаться внутри меня, как яд. Энид сказала про праздник Всесожжения… — Мой сталкер собирается уничтожить дневник… — выдохнула я, сверля взглядом ровный моноширинный шрифт. Вещь замер на стопке книг, и его пальцы прекратили всякое движение, что было эквивалентом паралича у обычного человека. — …в Костре Основателей! — закончила я, и голос сорвался на злое шипение. — Твой дневник? — раздался голос Энид за моей спиной, и я едва не дёрнулась, на секунду забыв о её присутствии. — Ты ведёшь дневник, Уэнсдей? Но я не ответила и вместо этого посмотрела на Вещь, уже представляя, что сделаю со своим сталкером, когда доберусь до него. Список был длинным, тщательно структурированным и включал несколько пунктов, которые Пагсли наверняка счёл бы поводом для зависти, потому что даже ему я ещё не оказывала такой чести. — Я не позволю обратить в пепел год моей жизни, — отрезала я, крепче сжимая края листа. Энид, разумеется, не поняла бы, что я имела в виду вовсе не личный дневник с подростковыми откровениями. Я говорила о прошлом учебном годе. О годе, который начался с монстра в лесу, продолжился воскресшим пилигримом, лопатой по затылку и предательством человека, которому я позволила подойти ближе, чем следовало, а закончился тем, что я стояла посреди руин собственной уверенности и называла это победой. Этот год уже достаточно долго горел. Лорел и Крэкстоун об этом позаботились. Но дневник Лорел был тем, что осталось в пепле: обугленной картой, по которой ещё можно было понять, где началось возгорание, что стало искрой, что — ускорителем горения, а что я по собственной глупости слишком долго принимала за туман, хотя всё это время дышала дымом. И теперь кто-то пытался бросить в костёр единственное, что ещё могло объяснить пожар. Ещё сутки назад я считала дневник Лорел просто уликой. Грязной, полезной, отвратительно подробной, но уликой. Очередным предметом, который следовало вскрыть, прочитать, разложить по причинам и следствиям, а затем использовать против женщины, которую я давно причислила к мёртвым, несмотря на досадную техническую неточность, и которая продолжала портить мне жизнь с упорством, достойным восхищения и эксгумации. Но за последние сутки он стал чем-то хуже. Ключом. Не к Лорел. Не только. К тому, что я видела в участке в глазах Тайлера. К слезам, которые никак не укладывались в удобную схему «монстр лгал, монстр убивал, монстра следует закрыть в клетке и забыть». К ране, которую Лорел, судя по всему, оставила в нём и которая слишком неприятно напоминала ту, что я методично закапывала в себе. Эта мысль вновь попыталась выбраться из могилы, но я мысленно наступила ей на пальцы и присыпала землёй. Мне не нужно было оправдывать Тайлера Галпина. Мне нужно было понять, что произошло. Найти причину. Определить состав горючей смеси, отделить искру от керосина, ложь от приказа, выбор от дрессировки. И тогда, возможно, я смогла бы либо окончательно открыть дверь «Флюгера», либо захлопнуть её так, чтобы больше никогда не слышать за ней его голос. — Мы идём на праздник, — бросила я, отрывая взгляд от листка и глядя на Вещь. — Но не ради чучела. Вещь выпрямился, сложил пальцы в ожидании приказа и приготовился к тому, что сегодняшний вечер будет долгим. А я посмотрела на холст с вороном, на его обожжённую голову и белёсый глаз, и подумала, что кто-то очень сильно пожалеет о том, что решил поиграть со мной в кошки-мышки. Особенно если по ошибке назначил меня мышью.

*******

         Я вышла из Офелии-холла с яростью, остывшей до рабочей температуры, — той самой, при которой решения принимаются быстрее, чем сожаления получают право голоса. Праздник Всесожжения встретил меня фиолетовым туманом, гирляндами, подростковым возбуждением и очередным доказательством того, что в Неверморе любое мероприятие рано или поздно превращалось в коллективный ритуал с сомнительными перспективами выживания, если директору требовалось немного публичного обожания. На поляне высилась огромная фигура ворона, сложенная из веток, брёвен и чужой тяги к символизму. В темноте она казалась как живая: вытянутая шея, длинный клюв, крылья, распахнутые над толпой так, словно птица собиралась не сгореть, а взлететь и унести с собой половину учеников. Учитывая средний уровень умственных способностей присутствующих, потери были бы умеренно трагичными. — Сталкер где-то здесь, — бросила я, не оборачиваясь к Энид. — Ищи того, кто следит за нами. Я направилась к костру, уже понимая, что ответ на мои поиски находится не снаружи, а внутри этой гигантской погребальной конструкции. Сталкер не стал бы прятать дневник там, где его легко найти. Он спрятал бы его там, куда я полезу, даже зная, что это ловушка. — Да тут все на нас смотрят, — донеслось мне в спину. К сожалению, она была права. На нас смотрели ученики. На нас смотрели младшекурсники, старшекурсники, те, кто пытался делать вид, что не смотрит, и те, кто уже открыто доставал телефоны. После прошлогоднего спасения школы я, вопреки здравому смыслу и моему личному желанию, перешла из категории «мрачная девочка, с которой лучше не разговаривать» в категорию «мрачная девочка, с которой лучше сфотографироваться, пока она не запретила». Фыркнув на первокурсницу-вампира, которая слишком очевидно пялилась на меня, я обернулась ровно в тот момент, когда стайка учеников окружила Энид с телефонами наперевес. Вспышки камер, восторженные возгласы, чья-то просьба «сделать селфи с той самой Энид Синклер». Моя соседка расцвела с той же неизбежностью, с какой распускаются ядовитые цветы: красиво, ярко и потенциально опасно для окружающих. Это взбесило меня не меньше, чем сам факт её правоты. — Не отвлекайся, — шикнула я, вернувшись к Энид и шлёпнув её по плечу достаточно резко, чтобы вернуть из режима общественного достояния в режим оперативной пригодности. — Нужно проверить костёр. Посмотри с той стороны. Выслушав разочарованный гул голосов, которые ещё имели наглость заикнуться о том, чтобы сфотографироваться со мной, я потащила Энид за собой, обходя костёр по кругу и лавируя между школьниками, сновавшими туда-сюда с той же бессмысленной энергией, с какой мухи кружат над трупом. Взгляд скользил по основанию костра, оценивая, где ветки сложены плотнее, а где между ними можно было протиснуться, не оставив половину кожи на сучьях. Толпа вокруг двигалась нестройными потоками; смех, музыка и обрывки разговоров перемешивались с запахом сухих веток, травы, дешёвого пунша и навязчивого школьного единства. Вещь уже добрался до нижних брёвен и ловко взбирался по одному из них, проверяя щели между ветками. — Вещь, держи пальцы по ветру, — бросила я, наконец отпуская Энид на противоположную сторону костра. — Сталкер со мной играет… Но договорить я не успела, потому что мимо меня с двух сторон одновременно прошли ученики Невермора, и каждый ощутимо задел меня плечом. Я дёрнулась вперёд, но не успела восстановить равновесие, как ещё один парень со своими друзьями прошёл мимо, снова задев меня. Три толчка за десять секунд. Это переставало быть совпадением. Особенно когда я ощутила, что в кармане моего пиджака перестало быть пусто. Я замерла на долю секунды, позволяя толпе обтечь меня, как вода обтекает камень перед тем, как утопить кого-нибудь менее подготовленного, а потом медленно опустила руку в карман. И тут же выдернула её обратно. Что-то острое рассекло кожу между средним и безымянным пальцем, и по ладони потянулась тонкая алая дорожка. Кровь скользнула к запястью и зацепилась за ремешок часов. Я бы, вероятно, оценила столь милое послание по достоинству, если бы не была слишком занята тем, чтобы сдержаться от желания рвануться за теми подростками и переломать им ключицы. Feondes bearn… На этот раз я полезла в карман медленнее, осторожно разжимая пальцы, пока не нащупала сложенный лист бумаги. По краям к нему были приклеены четыре бритвенных лезвия — тонкие, острые, достаточно маленькие, чтобы пройти через металлоискатель, и достаточно опасные, чтобы оставить шрамы. Я развернула записку, стараясь не задеть лезвия снова. Кровь из рассечённой кожи между пальцами капнула на бумагу и расплылась тёмным пятном, но текст всё ещё можно было разобрать: «Хочешь, чтобы твой дневник и черновики уцелели — встретимся под костром. P.S. Нашёлся подходящий ключ к дешифровке». Я перечитала текст дважды, но не потому, что не поняла. А потому, что поняла слишком хорошо. Сталкер прочитал мои черновики. Мои заметки. Мои попытки подобрать ключ к дневнику Лорел. Он знал, что я не смогла расшифровать вторую половину, и теперь дразнил меня этим, как кость бросают собаке, чтобы посмотреть, побежит ли она за ней. И я побегу. Взгляд скользнул к огромному ворону из веток, который возвышался надо мной, набитый поленьями, сухими сучьями и, судя по всему, моей украденной собственностью. Где-то внутри этой деревянной туши лежали дневник Лорел и мои черновики. Раздражённо вздохнув, я снова пошла вокруг конструкции, уже не скрывая, что ищу вход. Дёргала ветки, проверяя их на прочность, высматривала щели, нажимала на брёвна, отмечая, какие держались крепко, а какие поддавались. Несколько сучьев оставили занозы в пальцах, но после бритвенных лезвий это ощущалось как прогулка колесом Вартенберга по коже. — Уэнсдей, что ты делаешь? — голос Энид пробился сквозь мои мысли. Но я уже нашла подходящее место и вцепилась пальцами в ветки. Кровь из пореза оставляла тёмные следы на дереве, и что-то в этом было почти ритуальным. Жертвоприношение перед охотой. — Уэнсдей! — снова крикнула Энид, пробираясь ко мне сквозь толпу. Но не успела она дойти, как её окликнул Аякс. Разумеется. Сцилла могла столкнуться с Харибдой, сталкер — играть со мной в интеллектуальную версию мышеловки, а в костре уже мог лежать труп, но Энид всё равно нашла бы способ оказаться втянутой в подростковую драму. Невермор был удивительно последователен в своём стремлении портить мне настроение сразу несколькими способами. Я почти не слушала их разговор. Сначала. А потом отдельные фразы начали долетать сквозь музыку, гул толпы и треск веток под моими пальцами. — …ну, я совсем закрутилась со стаей, а ты же теперь староста крыла. Плюс Уэнсдей — с ней вечно одна беготня… Я замерла на секунду, не веря своим ушам. Как низко, Энид. Использовать меня как щит против собственной неуверенности. Против страха сказать правду в глаза. Против нежелания признать, что ты просто не хотела этого разговора. Уверенный человек пришёл бы и сказал всё прямо. Не убегал бы. Не прятался за чужими спинами и чужими репутациями. Вот как я… Пальцы замерли на земле, когда очередная ветка оказалась за моей спиной. …сбежала из «Флюгера» в прошлом семестре, а затем позвала на разговор с Тайлером всю эту элитарную подростковую группировку под названием «Белладонна». Оказывается, по части честных разговоров моё моральное превосходство над Энид оказалось досадно недоказанным. Эта мысль попыталась влезть следом за мной под костёр, но я мысленно пнула её в лицо и вернулась к более приятной задаче: разрушению школьной собственности. Последняя ветка хрустнула и поддалась, открывая узкий провал у основания ворона. Пространства было мало, но достаточно, чтобы протиснуться человеку с умеренной привязанностью к собственной целостности. Я опустилась на ладони и полезла внутрь, оглядываясь по сторонам. — Уэнсдей! — донеслось от Энид снаружи, но я уже пробиралась через ветки, пригибаясь там, где это было возможно, и ползком преодолевая участки, где потолок из сучьев опускался слишком низко. — Что ты делаешь?! Изнутри костёр пах сосной, смолой и керосином, которым организаторы щедро полили конструкцию, а пространство вокруг меня было ожидаемо темнее, чем снаружи. Свет гирлянд просачивался тонкими фиолетовыми полосами сквозь щели между брёвнами, превращая пространство в грудную клетку какого-то огромного мёртвого животного. Сучья цеплялись за волосы, юбку, рукава, царапали кожу и скрипели от каждого моего движения. Вещь, мелькнув слева, показал мне два пальца и исчез между ветками, прочёсывая нижний уровень. Я ползла дальше, пока снаружи донёсся голос Дорта, усиленный микрофоном: — ...Потому что изгои — сила! Толпа взорвалась аплодисментами и одобрительными выкриками. Кто-то крикнул «ура», кто-то засвистел, и весь этот шум пробивался сквозь ветки, как звук далёкого прибоя — неразборчивый, но угрожающий. — Уэнсдей! — вновь донёсся панический голос Энид, чья тень то и дело мелькала между веток, стоило мне приблизиться к стенкам этой деревянной туши. Я проскользнула под очередной низкой веткой, просунула руку между двумя перекладинами, отодвинула пучок веток и заметила выше, у сужающегося купола, прямоугольный силуэт. Дневник стоял на ребре, зажатый между сучьями, как приманка в капкане, а за ним лежали мои черновики, перевязанные чёрной лентой. — ...я распускаю все тайные общества, в том числе «Белладонну», — донёсся голос Дорта, и толпа снова взорвалась, но на этот раз крики были смешанными: кто-то ликовал, кто-то протестовал, а кто-то, вероятно, просто радовался любому поводу пошуметь. — Отныне защита нашей школы — долг каждого из нас. Теперь «Белладонна» — это все мы. Жаль, что я не видела в этот момент лиц Бьянки и остальных участников кружка юных похитителей. Подозреваю, зрелище могло бы улучшить мой вечер, если бы вечер ещё подлежал улучшению. Почти. Потому что сейчас меня интересовало не падение тайных обществ, а дневник, лежавший в нескольких футах надо мной. Я нашла выступ из переплетённых веток, подтянулась выше и едва не застряла юбкой на сучке. Ткань жалобно треснула, но я проигнорировала этот протест школьной формы. В списке приоритетов она сейчас находилась значительно ниже того, ради чего я вообще полезла в эту деревянную тушу. — …как сказал один ссыльный поэт, тоже своего рода изгой: «Из искры возгорится пламя!» И в этот момент свет ударил сквозь ветки. Не мягкий фиолетовый блеск гирлянд, а резкий оранжево-белый всполох, от которого я зажмурилась. Когда я открыла глаза, пространство вокруг уже изменилось: тени дёргались по брёвнам, воздух дрожал, а огонь вспыхнул снизу, у основания костра, и побежал вверх по веткам с той же жадностью, с какой голодный зверь бросается на добычу. Жар ударил в спину. Сначала обычным теплом — как от камина в фамильной гостиной, до того как Пагсли однажды швырнул в него огнетушитель, происхождение которого в нашем доме так и осталось невыясненным. Затем пришла настоящая волна, и ткань пиджака начала нагреваться. Давление в ушах стало сильнее, и я рванулась вверх. Пальцы сомкнулись на корешке дневника и перевязанных листках, я дёрнула их на себя, даже не проверив, не застряли ли они между ветками. К счастью, приманка поддалась. К несчастью, следом поддалась ветка под моей ногой, и спуск оказался быстрее, чем я планировала. Приземление вышло жёстким, и колено ударилось о что-то твёрдое — камень или обугленное полено, — но я не остановилась и поползла вперёд, туда, где ещё виднелся просвет выхода. Дым с привкусом смолы и химикатов забивался в лёгкие, и я закашлялась, тут же пожалев об этом, потому что каждый вдох приносил не кислород, а новую порцию гари. Ветки начали дрожать. Конструкция, которая ещё минуту назад казалась устойчивой, теперь вела себя как живое существо в агонии. Огонь пожирал её изнутри, и я слышала, как ломаются сучья где-то слева, как с гулом обрушивается что-то тяжёлое справа, как трещит надо мной потолок из перекрещенных ветвей. — Уэнсдей! Уэнсдей! — голос Энид доносился как сквозь вату, прерывистый и далёкий. — Я за подмогой! Я не ответила. Не могла. Голосовые связки, казалось, тоже были покрыты смолой, и каждое движение горлом отдавало болью. Ветки падали за моей спиной. Одна рухнула за моими ногами, рассыпав искры по земле. Другая ударила сбоку, перегородив часть прохода. Я вжалась ниже, почти распластавшись по траве и грязи, и протиснулась под ней, чувствуя, как жар обжигает щёку. Воздуха становилось меньше. Каждый вдох давался тяжелее предыдущего, будто кто-то методично набивал мне грудную клетку пеплом. Но я ползла дальше, сжимая дневник и перевязанные листки так, словно от него зависела моя жизнь. Возможно, так и было. Перед глазами поплыли фиолетовые пятна от гирлянд и оранжевые от пламени. Не сейчас! Я не собиралась умереть внутри деревянного ворона на школьном празднике с идиотским названием и украденным дневником Лорел в руках. Такая смерть была бы слишком насыщена символизмом, а я не собиралась доставлять сталкеру удовольствие от удачно завершённой композиции. Локоть скользнул по земле и порезанная рука сжала дневник крепче. Края обложки впились в ладонь, но боль помогала держаться за реальность лучше любого дыхательного упражнения. Ветка над головой вновь затрещала, конструкция просела, и проход впереди стал ниже, уже, почти невозможным. Почти. Я втянула плечи, прижала подбородок к груди и протиснулась вперёд, оставив на сучьях несколько прядей волос и, вероятно, часть достоинства. Дым забился в рот, горло и глаза. Выход исчез, оставив вместо себя только размазанный свет, и последние несколько футов я уже не столько ползла, сколько выталкивала себя наружу силой раздражения. И когда очередная ветка хрустнула над спиной, я наконец вывалилась из костра, кувырком перекатилась по мокрой траве и резко втянула воздух носом. Настоящий воздух. Холодный. Неприятный. Наполненный дымом и оглушительной тишиной, если не считать треска веток. Лучший воздух в моей жизни. Я аккуратно поднялась на ноги, прижимая к груди дневник Лорел и свои опалённые по краям заметки. Форма пропиталась дымом, юбка была порвана, на пальцах запеклась кровь, а в волосах, кажется, запуталась пара тлеющих щепок, которые я не потрудилась стряхнуть. Я чувствовала запах собственной палёной ткани и не находила его неприятным. Он пах победой. Грязной, дымной, едва не стоившей мне жизни, но победой. Сквозь дымную пелену передо мной проступила застывшая толпа. Ученики, учителя, родители, организаторы — все, кто ещё секунду назад глазел на горящего ворона, теперь смотрели на меня. Видимо, для них я выглядела как восставшая из погребального костра, и в этом было столько символизма, что меня едва не стошнило. Ещё раз глубоко втянув воздух, я направилась вперёд, к сцене, и толпа передо мной расступалась. Но не потому, что хотела, а потому, что не расступиться передо мной было невозможно, как невозможно не отдёрнуть руку от огня. Я шла прямо сквозь толпу, и она расходилась передо мной, как море перед Моисеем, если бы Моисей был в прожжённом пиджаке и с выражением лица, обещавшим скорую расправу каждому, кто не уберётся с дороги. Шёпот пробежал по рядам, как искра по сухой траве. Кто-то ахнул, кто-то выкрикнул моё имя, кто-то достал телефон, но тут же опустил его, поймав мой взгляд. Правильное решение. Впереди, у самой сцены, стояла Энид, и по её лицу прошёл весь спектр эмоций, который я успела изучить за год совместного проживания: облегчение от того, что я жива, ужас от того, в каком я виде, и лёгкая паника от того, что я, кажется, собиралась что-то сделать. За её спиной Дорт возвышался у ораторской стойки, рядом с чем-то крупным, завешенным чёрной тканью, и сиял так, будто только что выиграл в лотерею, даже не купив билета. — Вот она! — его голос, усиленный микрофоном, разнёсся над площадью. — Как раз вовремя! Он указал на меня, и шёпот за моей спиной замер. Мисс Капри стояла у края сцены с выражением лица, которое я не смогла расшифровать, а потому автоматически сочла подозрительным. Энид же смотрела на меня расширенными глазами. — Наша почётная ученица! Уэнсдей Аддамс! — особенно пафосно выкрикнул он, и толпа взорвалась аплодисментами. На секунду мне показалось, что дым всё ещё забивает лёгкие и лишает мозг кислорода. Другого объяснения происходящему не существовало. Я стояла перед толпой с дневником Лорел в одной руке, черновиками с опалёнными краями в другой, с порезом между пальцами, сажей на пиджаке, царапинами на коже и выражением лица, которое в менее просвещённые времена сочли бы достаточным основанием для экзорцизма. И мне аплодировали. Стадо. Просто стадо. — Если бы не твоя отвага, нас бы здесь сегодня не было! — продолжил он, и его голос звучал так, словно он репетировал эту речь перед зеркалом и явно рассчитывал после неё попросить денег. Уж тебя так точно не было, пафосный административный жук. — Уэнсдей, поможешь мне открыть кое-что особенное? Дорт подскочил к стойке рядом с завешенным чёрной тканью предметом и взялся за край ткани с торжественным видом фокусника, который собирается вытащить из шляпы не кролика, а чьи-нибудь кишки. Я искренне надеялась именно на второй вариант. Иначе к чему была вся эта помпезность? — Я заказал это в ознаменование того подвига, который ты со своей шайкой неверморцев совершила, чтобы спасти нашу школу! Я смотрела на него и думала, что он отлично справился бы с ролью одной из тех пресловутых девиц с помпонами, которые должны мотивировать команду на спортивном поле, но у меня всегда вызывали только искренний ужас и желание проверить, есть ли в их черепных коробках хоть какое-то содержимое. Возможно, трепанация решила бы этот вопрос. А возможно, там и вскрывать было бы нечего. Дорт уложил микрофон на стойку и одним движением сдёрнул ткань. Под ней оказался холст. И на секунду — на одну крошечную, унизительную секунду — я пожалела, что выбралась из костра. На холсте были изображены мы. Я. Энид. Юджин. Бьянка. Мы стояли на фоне дерева во внутреннем дворике Невермора, а за нашими спинами развевалось знамя с символом академии — большой буквой «N», вышитой золотом. Я на картине держала меч в стойке настолько воодушевлённой, настолько пафосной, настолько героической, что мне захотелось проткнуть холст этим самым мечом и посмотреть, не вытечет ли из него хоть капля здравого смысла. Энид на картине улыбалась. Юджин тоже. Бьянка смотрела вдаль с выражением благородной решимости. А я... я улыбалась. На картине я улыбалась так, будто прошлый год был не чередой убийств, предательств и попыток удачно умереть, а весёлым приключением с друзьями. Толпа аплодировала. Энид рядом со мной тоже захлопала в ладоши и повернула ко мне лицо, полное того самого восторга, который говорил: «Ну разве это не мило?». Нет. Это было не мило. Это было омерзительно. Я подумала о том, что Крэкстоун мог бы постараться лучше и прикончить меня до того, как Гуди успела вмешаться. По крайней мере, тогда мне не пришлось бы стоять перед этим холстом и слушать аплодисменты людей, не имевших ни малейшего понятия, чему именно они аплодируют. Дорт, довольный собой больше обычного, что уже было достижением, учитывая его базовый уровень самодовольства, спустился ко мне, протягивая микрофон. — Скажи нам пару напутственных слов, чтобы мы все шагнули в новую эру! В новую эру попадут только те, кого не смёл метеорит, падающий под моим именем. И пока я ощущала себя в каком-то персональном кругу ада, толпа скандировала моё имя. «Уэнсдей! Уэнсдей! Уэнсдей!» — как будто это был не праздник Всесожжения, а политическая агитка, где я была кандидатом, которого никто не выбирал. Я обвела взглядом этих людей — учеников, учителей, родителей, — и подумала, что человечество обречено. Надо было дать Хайду всех перебить. И Крэкстоуну. И Лорел. Возможно, они были не так уж неправы в своём желании очистить этот город от идиотов. Потом я всё же вспомнила, что не люблю соглашаться с фанатиками, убийцами и женщинами, использующими подростков как расходный материал. Энид повернулась ко мне с лицом, говорившим, что весь этот фарс ей искренне нравится, и чуть развела руками — мол, «ну что поделать, они тебя любят». Я всучила Энид дневник Лорел и заметки, скорее вбив их ей в руки, чем передав. Она охнула, прижала их к груди и на удивление не уронила. Теперь мои руки были свободны, а Дорт всё ещё совершал ошибку, находясь рядом с микрофоном. Он ещё пожалеет о том, что поднял мёртвого. Метафорически. Пока. Но сначала следовало избавиться от этой улики моего собственного репутационного обречения. Я прошла мимо Дорта, даже не взглянув на него, и остановилась перед холстом. Мой портрет смотрел на меня с героической стойкой и улыбкой, от которой мне хотелось вырвать себе глаза. Я почти слышала смех Тайлера на задворках черепа — тот самый смех, которым он разразился бы, увидев эту картину. Ему бы она доставила отдельное наслаждение. Ещё одна пытка в его коллекцию. Ещё одно доказательство того, что мир, который меня окружал, не понимал меня настолько, что рисовал героиней. Если бы мой взгляд действительно мог убивать, картина бы сейчас сдохла. Возможно, вместе с художником. Они запомнят свою попытку подчинить неподчиняемое. Вписать невписуемое в рамку и повесить на стену. Я медленно обернулась к толпе, и гул мгновенно стих, а телефоны опустились. Даже Дорт, кажется, перестал дышать. Скользнув взглядом по толпе, я заметила мать, которая стояла чуть поодаль, прямая, как надгробная плита, и смотрела на меня с тем выражением, которое я расценила как: «Я понимаю, что ты сейчас устроишь сцену, и я не буду тебя останавливать». Отец рядом с ней сиял гордостью. Он всегда сиял, когда я делала что-то, что обещало закончиться чьей-то смертью. А Пагсли... Пагсли смотрел на меня с печалью. Той самой печалью непринятия, которую я культивировала в нём годами. Она устраивала меня. А его, как всегда, не утешала. Я медленно спустилась от холста к Дорту и протянула руку, отчего толпа взревела громче прежнего, как будто моё молчание было частью представления. — Мы тебя любим! — выкрикнул кто-то. — Да! — подхватили остальные. Пальцы со всей силы сомкнулись на микрофоне, и я дёрнула его на себя вместе с проводом. По площади разнёсся резкий скрежет, от которого толпа сразу затихла. Шумно втянув воздух, я поднесла микрофон к губам. — Сегодня... — начала я и замолчала. Потому что в этот момент я поняла: вот он, мой шанс. Не тот, которого ждал Дорт. Не тот, которого ждала толпа. А тот, который был нужен мне. Шанс восстановить начало своей уверенности. Не с чужого одобрения. Не с фальшивых аплодисментов. А с уничтожения. Этот холст — этот отвратительный, пафосный, героический холст — был олицетворением всего, что я ненавидела в прошлом году. Он кричал о победе, которой не было. О единстве, которого не существовало. О героизме, за которым прятались трупы, предательство и девушка, которая слишком поздно поняла, что её использовали. Уэнсдей с картины улыбалась. Она радовалась тому, что произошло. И это было ложью. Самой большой ложью из всех, что мне когда-либо показывали. И я собиралась сжечь её. Сжечь этот мост иллюзий. И чужих, и своих. Никто не смеет фальшиво боготворить меня. Я признаю лишь одно поклонение. И оно будет не от толпы. — Сегодня... — повторила я, и голос прозвучал ниже, тяжелее, — ...пиршество наших смут. Толпа замерла в недоумении. Кто-то неуверенно, скорее по инерции, захлопал. — И мы охотно поживимся желающими нас подчинить. Аплодисменты стали громче. Это стадо всё ещё не понимало. — Наша битва только начинается. Это я сказала уже не им. Это я сказала себе. Потому что моя битва и правда только начиналась. Всё лето я только и делала, что отвлекала себя от разрывающей боли, а последние сутки только и делала, что выискивала оправдания для Тайлера. Хватит теоретизировать. Пора переходить к практике. Завтра. Завтра я поеду к нему. — Я срываю пластырь со струпа учтивости! — выкрикнула я, поднимая левую руку вверх. — И мы не остановимся, пока наши враги не будут повержены! Толпа зашлась от одобрения. Они думали, что я говорю о каких-то абстрактных врагах. О монстрах. О злодеях. Они не понимали, что в списке моих врагов они сами занимали почётное место. Омерзительно. Стадо блеющих жертвенных овец, годных разве что для жертвоприношения Эриде. — Но, говоря о врагах, — я опустила руку и медленно обвела толпу презрительным взглядом, — я имею в виду идиотов, которые аплодируют пустым патетическим тирадам вроде этой. Тишина обрушилась на площадь, как лезвие гильотины. По рядам пробежал шёпот: «Что?», «Что она сказала?», а лицо Энид исказилось от неверия, смешанного с разочарованием. Она смотрела на меня так, будто я только что ударила её, хотя я всего лишь сказала правду. — Думаете, я ваша героиня? — продолжила я, и голос зазвенел сталью. — Нет. Я всегда веду только грязную игру. В этом мы с Тайлером похожи. И с Лорел. Разница была лишь в том, против кого мы играем. — Я сама по себе и сама за себя. Я могу привести вас лишь к обрыву. Я резко обернулась к Дорту, который стоял у стойки, всё ещё сжимая в руках край чёрной ткани, и смотрел на меня с выражением человека, который только что понял: зверь, которого он пытался приручить, никогда не подчинился бы дрессуре. Я вложила в свой взгляд всё, что думала о его празднике, его холсте, его речах и его попытках сделать из меня маскот для сбора пожертвований. И если он попробует ещё раз — это будет последним, что он попробует в своей жизни. — Так что не возносите меня на пьедестал. Ибо я сожгу его дотла. Я бросила микрофон на сцену, и тот ударился о дерево с глухим стуком, а динамики пронзительно взвизгнули, как финальный аккорд. Мой взгляд упал на факел, который был так удобно расположен возле холста на держателе. Организаторы, вероятно, планировали им зажечь костёр в кульминационный момент праздника. Я подхватила факел и одним движением поднесла его к холсту. Огонь занялся мгновенно. Пламя лизнуло краску, и мой героический двойник начал исчезать под чёрной копотью — сначала ноги, потом меч, потом улыбка. Толпа ахнула. Кто-то вскрикнул. Кто-то, кажется, заплакал. Наконец. Я сжигаю, а не меня сжигают. Я контролирую, а не меня контролируют. Я решаю, кем быть. И сейчас я решаю уйти. Я развернулась, выхватила у ошарашенной Энид дневник и заметки и направилась в сторону Невермора. Толпа расступалась передо мной так же, как и десять минут назад, но теперь в их глазах был не восторг, а ужас. Так даже лучше. Ужас — это честно. Ужас не требует автографов, не рисует тебя на холсте и не ждёт, что ты будешь улыбаться, пока твоя собственная жизнь превращается в чью-то рекламную кампанию. — Ты что творишь, к чёрту?! — голос Энид ударил в спину, как арбалетный болт. — Я на это не соглашалась, — ответила я ледяным голосом, не оборачиваясь и не замедляя шага. — Но остальные-то при чём? — выпалила она, следуя за мной с упорством, которое в другой ситуации можно было бы назвать похвальным. — Ты моя лучшая подруга, но нельзя ли полегче? Это же наш год! Я ничего не ответила. Наш год. Какая ирония. Наш год начался с того, что Крэкстоуна попытались воскресить, а сам он попытался уничтожить всех изгоев, а Лорел — уничтожить меня. Наш год закончился тем, что я стояла в горящем костре, вытаскивая дневник женщины, которая пыталась меня убить, чтобы понять, что она сделала с парнем, который меня предал. И Энид хотела, чтобы я «полегче» относилась к празднику в честь этого года? Я стремительно пересекла поляну, проскочила через вход в Невермор и вышла во двор с памятником оборотню, который смотрел на меня с тем же выражением, что и всегда: пустым, безучастным, лишённым всякого мнения о происходящем. Идеальный свидетель. Не вмешивается, не аплодирует, не задаёт вопросов. Однако Энид не отставала. Её шаги эхом отдавались от каменных стен, а моё молчание — самое красноречивое из всех, что я когда-либо практиковала, — почему-то не доносило до неё простую мысль: разговор окончен. — А ну, стой! — заорала она мне в спину, нагоняя меня у лестницы, когда я уже поравнялась с памятником. Я не остановилась. Не обернулась. И собиралась подняться по ступеням в Офелию-холл, запереть дверь, разложить заметки и наконец сделать то, что должна была сделать уже давно: понять, что произошло тем проклятым летом. — Уэнсдей, да подожди ты! — раздражённо бросила она и схватила меня за плечо. Голова резко дёрнулась вверх. Дневник и заметки выскользнули из пальцев и веером рассыпались по каменной плитке. Я не видела, как они падают, но почувствовала всё: как освобождаются руки, как бумага ударяется о камень, как подкашиваются колени. А затем я почувствовала влагу под глазами и знакомое покалывание в пальцах, будто под кожу вогнали тонкие ледяные иглы. Сознание стало уносить меня из реальности, намереваясь столкнуть тело с твёрдой плиткой, и последнее, что я увидела перед тем, как мир разорвался на фрагменты, было лицо Энид — испуганное, побледневшее, с губами, беззвучно произносившими моё имя. Но звук уже не доходил. Его перебивало карканье. Сознание наконец выпустило меня из тех невидимых оков, которыми перетаскивало из одной реальности в другую, и я открыла глаза уже среди могильных плит. Небо над кладбищем было серым, но не предгрозовым, не сумеречным, а мёртвым. Таким, какое бывает только в видениях, где реальность уже не пытается притворяться реальностью. Воздух пах сырой землёй, старым камнем и чем-то сладковатым, как гниющие цветы на заброшенной могиле. Вороны сидели повсюду. На надгробиях. На ветках мёртвых деревьев. На земле, усыпанной опавшими листьями, которые шуршали под ветром с тем же звуком, что и страницы дневника Лорел. И этот шелест я даже сейчас слышала слишком отчётливо. Их были сотни. Сотни чёрных птиц, и все они смотрели на меня. Я стояла в центре кладбища, и холод поднимался от земли через подошвы ботинок. Могильные плиты вокруг были старыми, замшелыми, с выдолбленными именами, которые я не успевала прочитать, потому что мой взгляд уже был прикован к одной. Ближайшей. Там, на сером камне, сидел ворон. В клюве он держал белую розу — единственное белое пятно в этом мире серого и чёрного, — и смотрел на меня внимательным взглядом. А под ним, на надгробии, было выдолблено имя. Энид Синклер. — Это твоя вина... Голос пронёсся из воздуха вокруг меня, многократно умноженный, как будто говорили сами могилы. — Я умерла из-за тебя. Ворон разжал клюв, и белая роза упала на надгробие, ударилась о камень и рассыпалась на лепестки, которые подхватил ветер. Позади меня раздались шаги, и я инстинктивно обернулась, оказавшись лицом к лицу с Энид. Но это была не та Энид, которая только что бежала за мной по двору Невермора. Эта стояла передо мной в крови, с лицом белым, как мрамор надгробия, и глазами, в которых не осталось ни тепла, ни растерянности, ни привычного солнечного упрямства. Только ярость. Её рука метнулась вперёд, и пальцы сомкнулись на моём горле с силой, невозможной для человека. Но Энид в этом видении не была человеком. Она была моей виной, принявшей форму моей лучшей подруги, и душила меня яростно, неумолимо, без тени колебания. Я не могла вырваться. Не могла оттолкнуть её. Не могла даже поднять руки, чтобы разжать её пальцы. Дар держал меня крепче, чем любые кандалы, и я впервые за долгое время поняла, что значит быть не хозяином своей силы, а её заложником. Судороги начали сотрясать моё тело сначала мелкой дрожью, а затем и крупными волнами, которые прокатывались от позвоночника к конечностям. Я знала, что там, в реальности, у памятника оборотню, на холодной плитке, моё тело дёргается в конвульсиях. Знала, что Энид, вероятно, уже кричит, зовёт на помощь и пытается удержать меня, чтобы я не разбила голову о камень. Но здесь, в видении, её мёртвый двойник продолжал душить меня, и я не могла остановить это. Не могла контролировать. Не могла ничего. Кислород заканчивался. Лёгкие горели, но не так, как в костре, где огонь был внешним врагом. Этот огонь был внутри. Дар сжигал меня изнутри, и я ничего не могла с этим сделать. Сила, которую я должна была подчинить, теперь подчинила меня и не собиралась выпускать из своих рук. Сознание начало сужаться до одной точки — маленькой, тусклой, угасающей. Где-то на периферии ещё билась мысль о дневнике, о заметках, о том, что они лежат на плитке, рассыпанные, беззащитные, и любой может поднять их. Любой может украсть их снова. И тогда всё — костёр, дым, бритвенные лезвия, кровь на дереве — всё будет напрасно. Лишь бы никто не забрал дневник Лорел. Это была последняя мысль, которая пронеслась в моей голове до того, как кислород закончился в лёгких, а сознание отключилось.