Глава 14
5 июня 2026 г., 07:01
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Место встречи назначено на 80-м этаже, поэтому перед уходом я надеваю вещи, которые научилась ценить, наблюдая за Делл. Я проверила заранее: координаты в записке вели к общественному саду, принадлежащему Адаму Бошу. Это добавило весомый аргумент в колонку «сотрудник корпорации» в моем списке подозреваемых. Бегун из Эштауна наверняка предпочел бы людное место где-нибудь понизу. Еще одна улика крылась в самой формулировке: «Я знаю, что произошло на 175-й» вместо правильного «на Земле-175». Это наш внутренний профессиональный жаргон; любой человек со стороны счел бы нужным уточнить, что речь о планете, а не о номере дома или линии лифта.
Бош содержит этот сад с тех пор, как выкупил соседний особняк размером в целый квартал. Сад — известное место, где его можно подкараулить: либо на балконе, либо когда он сам выходит прогуляться по этому огромному зеленому оазису. Раньше я верила, что эти «явления народу» — просто прогулки человека, не замечающего собственной славы. Но теперь, увидев, сколько лоска напускал на себя Адра, я уверена: Бош впитывает внимание окружающих так, как растрескавшаяся земля пьет дождь.
Сад полон прихотливых цветов и плодовых деревьев — наполовину съедобных, наполовину чисто декоративных. Похоже, он поступил так же, как любой из нас: выбрал самые яркие цветы с самыми крупными лепестками — растения, которые у меня дома к полудню превратились бы в бурый пепел.
Я срываю яблоко и сажусь на скамью, делая вид, что любуюсь фонтаном, а сама слежу за входом. Я ловлю себя на мысли, что ищу глазами Старлу. Кто еще знает, где я живу, и кому выгодно меня потопить? Она курировала 175-ю восемь лет; может, у нее остались свои каналы информации, и она сложила два и два. Ее депортировали, но стены не идеальны, особенно если внутри остались друзья. А они у нее наверняка были, верно? Даже если я их не видела. Не могла же я быть единственным близким ей человеком.
Но я не вижу ни блеска ее каштановых волос до пояса, ни ярких шелков, которые она так любила и которые сразу выделились бы в этой толпе. Больше половины посетителей одеты в обтягивающие брюки и сапоги, в которых можно остаться сухим даже в грязевой прилив. Высший свет Уайли-Сити вовсю присваивает стиль обитателей пустыни. На зубы из черного оникса пока никто не решился — слухов об утрате вкуса и сокращении жизни, вероятно, достаточно, чтобы остановить этот тренд, — но я замечаю у некоторых металлические накладки на ногтях. Забавно: на пальцах нет золотой пыли. Они не хотят быть как Эксли, они хотят быть как император. Любой житель Эштауна сделал бы обратный выбор: ведь власть Эксли не только больше, она чище. Почему-то использовать чужую нужду, чтобы держать в узде, кажется менее ужасным, чем использовать чужой страх.
Я медленно жую яблоко, и вскоре ловлю себя на том, что скребу зубами по огрызку, пытаясь выжать последние крохи вкуса. В этот момент над моей головой появляется новое яблоко — сочное, зеленое, а не красное, какими я объедалась до этого. Оно покачивается на черенке.
Как только я забираю его, Адра — Адам — обходит скамью и садится рядом. Сердце колотится, но я стараюсь говорить ровно.
— Я слышала истории о том, чем кончается прием фруктов из рук человека по имени Адам, — говорю я.
— Кажется, там все было ровно наоборот.
— Наверное, мне ли не знать.
С нашего первого разговора, когда я намекнула, что я не совсем из Общин, прошло много времени. Он и тогда угостил меня фруктом, и тогда я съела его не раздумывая. У меня нет причин ему не доверять, но паника все равно волной окатывает меня с головы до пят. Сердце и кожа реагируют на него так, будто передо мной Адра, будто я в опасности. Я представляю, как крошечный осколок призрака Неллин в моей груди скребет мне ребра, потому что я разговариваю с врагом.
Он дважды бросает быстрый взгляд в сторону. Большинство из нас носят браслеты-манжеты или брелоки, но у Боша — один из немногих окулярных портов. Говорят, он позволяет мгновенно выводить любые сообщения, новости и данные прямо на периферию зрения. Чтобы смахнуть сообщение, нужно посмотреть налево, а чтобы отключить уведомления — закрыть глаза на пять секунд. Еще говорят, что первая волна таких портов была полным провалом, что нужно закапывать капли каждые четыре часа, иначе захочется выдрать этот порт вместе с мясом... но в лицо ему такое вряд ли кто-то скажет.
— Что вы здесь делаете? — спрашиваю я, будто это не его сад.
— Встречаюсь с тобой, разумеется.
— Это... это вы оставили записку?
— Ну, не лично я. Но да, по моему поручению.
Его лицо изрезано морщинками мягкой, вечной улыбки, которая делает его похожим на щенка, хотя он — самый умный человек в городе. Он так не похож на Адру, но недостаточно, чтобы я не чувствовала себя так, словно говорю с призраком. Это невыносимо. Я отвожу взгляд и только сейчас замечаю, что в саду мы одни.
— А где все?
— В других частях парка. На дорожках, ведущих сюда, ведутся технические работы, — отвечает он.
— Техобслуживание?
— Техобслуживание... — Он взмахивает рукой, словно стирая смысл этого слова. В этом жесте столько императорского, что я поражаюсь, как не видела этого раньше. — Знаешь, это почти всегда шифр для чего-то другого.
Я киваю, делая вид, что понимаю, хотя это не так. Я явно не в своей тарелке. Поднимаю яблоко:
— Я предпочитаю красные.
— Пришлось гадать. Ты не оставила на камерах достаточно кожицы, чтобы они распознали сорт. Решил принести тебе новое, пока ты не попыталась проглотить огрызок.
— Я люблю доводить начатое до конца, — говорю я.
— Неужели?
От любого другого это прозвучало бы как сексуальный подтекст, и я была бы разочарована в Адаме, но не удивлена. Но его тон — лишенный обаяния, угрожающий — мгновенно разрушает атмосферу «сказочной» встречи. Я разом вспоминаю, кто он, кто я, и что веду себя совсем не так, как человек, не знающий, что он — сын Ника-старшего.
Я слегка отодвигаюсь.
— Зачем вы меня сюда вызвали?
— Вызвали? — переспрашивает он.
Черт. «Вызывают» императоры. Нужно было сказать «пригласили». Я снова путаю его с Адрой.
Он смотрит на скамью, на образовавшееся между нами пространство.
— Не бойся меня.
Легко сказать.
— Почему я здесь?
— Я хотел убедиться, что ты — это не она, — говорит он. — Ведь вернулись двое.
— Но вы написали: «Я знаю, что случилось на 175-й». Что вы имели в виду?
Он молчит, но я умею ждать. Принимаюсь за второе яблоко. Первый вкус всегда слишком резкий. Он, должно быть, уже лет тридцать как покинул Эштаун, если думает, что кто-то оттуда предпочтет зеленые яблоки. Кислятина у нас дома не в диковинку; она во всех плодах, которые мы выращиваем — цена, которую мы платим за жалкие капли сладости. Это яблоко на вкус — как лучший результат усилий Эштауна. Но это все равно бесплатная еда, а я — это все еще я, так что я продолжаю жевать.
— Ты знаешь, что я единственный, кто здесь сидит? Эта скамья всегда пустует.
Это не ответ на мой вопрос, но я принимаю правила игры.
— В самом деле? Но это же единственная скамейка в тени.
— Чтобы ценить тень, нужно знать, что солнце может быть опасным. Здесь этого никто не знает.
— ...Но вы-то знаете?
Он отвечает не сразу. Я вижу, как он дважды сглатывает, прежде чем, наконец, кивнуть. Это подтверждение заставляет меня напрячься. Я — никто, пустое место, зачем мне это рассказывать? Призрак Неллин кричит в моей груди, а кислый сок оседает в желудке тяжелым камнем.
— Подозреваю, ты узнала мое имя на Земле-175, но попрошу тебя не называть его.
— Я не собираюсь вас шантажировать.
Он улыбается:
— Но ты об этом подумала.
— Ну, может, на секунду.
Он смеется — громко и чисто.
— Боже, ты напоминаешь мне о доме. Жду не дождусь, когда мы начнем работать теснее.
— Это как-то связано с повышением?
Вряд ли. Он мог просто зайти ко мне в кабинет или вызвать к себе. Для обсуждения работы не нужно оставлять загадочных записок или зачищать общественный сад.
Он наклоняет голову. Есть знаменитая фотография десятилетней давности — изначально она была на передовице новостей, а теперь ее увеличенная версия висит в вестибюле «Элдриджа». На ней двадцатилетний Адам Бош запечатлен в тот самый миг, когда они вычислили частоту, позволяющую отправить животное в другой мир. Снимок был сделан прямо перед открытием последовательности, он поймал гения за работой за миг до прорыва. Сейчас он смотрит на меня точно так же, как тогда смотрел на проблему миров.
— В этом секторе 175-й сейчас идет смена власти, которой до твоего прибытия не предвиделось. — Он поворачивается, вытягивая руку вдоль спинки скамьи, но, не касаясь меня.
— Это имеет значение?
— Имеет. — Его улыбка, наконец, меркнет. — Я вызвал тебя сюда потому, что ты меня убила.
Все слова, которые я могла бы сказать, толпятся на языке, но лишь самые жалкие прорываются наружу.
— Нет. Да. Что? Вы... да.
Его следующий смешок звучит так громко, что эхо отскакивает от стен его дома. Он смеется как Ник-Ник — совершенно не заботясь о том, что тревожит окружающих. Я представляла себе множество вариантов его реакции на то, что я убила Адру, но ликования в моем списке не было.
— Джин всегда говорил, что ты не из тех, кто убивает, но он не знает эстеровскую закваску так, как я. Твой бонус будет в следующем чеке, но я надеялся, что тебя заинтересует еще парочка подобных поручений.
— Я не «эштеровская закваска», — бросаю я, но тут до меня доходит смысл остального. — Бонус?
— Да, бонус.
— Мой бонус... за то, что я убила вас.
Связи в голове выстраиваются слишком медленно, и я продолжаю смотреть на него, ожидая, когда мир, наконец, обретет хоть какой-то смысл.
— Он более чем щедрый. Мы бы все равно до него добрались, но 175-й всегда был таким параноиком. Ты сэкономила мне кучу хлопот.
Почему все остальные до сих пор не додумались, как траверсировать? Или все-таки додумались?
Нет... не додумались.
Почему?
Неллин сообразила бы мгновенно, а мне потребовалось столько времени. Но какой лучший способ предотвратить повторное изобретение, чем убить каждую версию человека, который это изобрел? Даже если этот человек — ты сам?
Кислый вкус во рту теперь — сплошная желчь, никакого яблока. Я позволяю фрукту выскользнуть из руки и укатиться в траву.
— Вы чувствуете это? Когда они умирают — вы чувствуете это в груди?
Он открывает рот, потом закрывает.
— Разумеется, нет, — говорит он, но сначала ему приходится отвести взгляд.
— Сколько вас осталось?
— Около двух дюжин.
В три раза больше, чем версий меня.
Мои ответы явно вызывают у него дискомфорт — они не вяжутся с тем, что он помнит об «эштеровской закваске». Я плохо провела эту встречу, но он провел ее еще хуже.
— Тебе не обязательно решать прямо сейчас, — говорит он. — Подумай.
Я вскакиваю слишком резко. Похоже на бегство... потому что это оно и есть.
— У меня встреча с Джином.
Это правда. Просто Джин об этом еще не знает.
— Погоди, — говорит он, и мне приходится подчиниться.
Он встает, и я стараюсь выглядеть нетерпеливой, а не напуганной или испытывающей отвращение.
— Береги себя. Я очень внимательно слежу за теми, кто хранит мои секреты.
Это не угроза, но это она. Мне не следовало сюда приходить. Об этой встрече нет никаких записей, кроме бумажки. Я могла бы исчезнуть прямо сейчас. Я была в большей безопасности, пока он считал меня просто беспринципной карьеристкой. Если он поймет, что я в ужасе, я стану обузой, потому что люди с моралью совершают нелогичные поступки. В его глазах я должна оставаться порождением Эштауна.
Когда я открываю рот, мне кажется, что говорит Неллин:
— Выплатите мне бонус, и я буду тише речной воды.
Теперь он улыбается шире. Гении любят, когда все логично.
— Я лично прослежу, чтобы он был в твоем чеке.
— Премного благодарна, — отвечаю я, скалясь в улыбке, которая сама по себе звучит как вежливая угроза.
Когда ворота его сада открываются, я выдыхаю и направляюсь на 70-й этаж, где живет Джин. Этот район населен в основном нуворишами из числа иммигрантов. Дома здесь дорогие, парков столько же, сколько на 80-м, но жители верхних этажей забредают сюда как в какую-то экзотическую диковинку. Я не иду к Джину домой, зная, что застану его в ресторане жены. Она рекламирует его как заведение аутентичной ивуарийской кухни, но Джин по секрету признался мне, что для публики она готовит «неправильно». Я ему верю: объедки, которые он приносит мне из дома, пахнут вдвое сильнее и в них вдвое больше специй, чем в том, что она подает за деньги.
Когда я вхожу, я замечаю четверых внуков Джина, обслуживающих клиентов, в то время как двое его детей кричат на кухне. Джин занимает свою привычную кабинку в глубине зала, хотя он часто бродит по залу, беседуя с посетителями о родине или о своей старой работе — в зависимости от того, узнают его или нет. Обычно узнают.
Сейчас он сидит, и когда я скольжу в кабинку напротив него, я жалею, что не продумала по дороге, что сказать. В итоге срывается лишь одно слово:
— Убийца.
Я хочу, чтобы это прозвучало гневно, но выходит как мольба. Будто я разбиваю собственное сердце, говоря это, хотя хотела разбить его.
Он складывает руки замком.
— Я говорил тебе не ходить на эту встречу.
Я снова открываю рот, но он поднимает палец и смотрит мне за плечо.
— Сита, — зовет он, и через мгновение у его локтя появляется внучка (или правнучка, если подумать). Волосы у нее коротко стрижены и отливают медью сильнее, чем у других детей, но у нее те же круглые скулы и широкая светлая улыбка, что и у Джина.
Она достает блокнот и маркер. Ей не больше пяти лет, и блокнот весь в наклейках.
— Два сока, пожалуйста. Имбирный и томи, — говорит он.
Она делает вид, что записывает заказ, рисуя звезды и что-то похожее на толстое дерево с тонкими ветками, при этом серьезно кивая. Джин целует ее в макушку и отпускает.
Я молчу, пока она не возвращается с напитками, пролив треть каждого из них, прежде чем поставить на стол и уйти.
— Вы позвали ее, потому что думали, что это меня смягчит?
— Я позвал ее, потому что хотел пить, — отвечает он и имеет наглость улыбнуться. — И потому что знал, что это тебя смягчит.
Я сохраняю бесстрастное лицо. Ему не обязательно знать, что ребенок напрочь сбил мой гнев, оставив только боль.
— Я ведь права? Вы знаете, чем занимается Адам? Вы знали, что это с ним я встречаюсь?
Джин не спешит, делая глубокий глоток имбирного сока. Свой сок из тамаринда я не трогаю. До него я никогда его не пробовала и не хочу, чтобы этот вкус напоминал мне, что это — самое меньшее из того, что он для меня сделал.
— Я знал, что он хотел привлечь тебя к «мокрой работе» с самого момента твоего найма. Когда я увидел записку... я догадался, что это он, — говорит он.
— И вы просто позволяли ему все это время творить такое?
Он делает еще глоток, затем смотрит на меня.
— Ты помнишь, откуда я родом? Кем я был?
Почему-то теперь стыдно мне. Я не могу смотреть на него, когда отвечаю:
— Я знаю, кем были некоторые другие ваши версии.
— Скажи это.
— Ребенком-солдатом. Вот почему вы стали кандидатом в траверсеры. Вы... вы много раз умирали.
Он крутит стакан на столе.
— К тому времени, как «Элдридж» нашел меня, я был уже достаточно взрослым, чтобы думать, будто знаю, как сложится моя жизнь. Слишком много детей и слишком мало денег, жизнь в пустыне, не слишком отличающейся от твоего Эштауна. Мистер Бош привез меня сюда, показал мне мир. И да, я был ценен, потому что был редкостью, но еще я был ценен тем, что был готов сделать других еще большей редкостью.
— Вы убивали других Адамов для него?
— Вряд ли. В основном это делал его отец, или он сам кончал с собой в подростковом возрасте. Так мало версий добрались до Уайли-Сити, что он никогда не был сам себе главным соперником. Были другие. Конкуренция.
— Конкуренция? Он просто убивал любого ученого, который мог сделать то же, что и он? А вы ему позволяли?
Он разводит руками:
— Их было не так уж много.
— Если есть один, значит, есть триста восемьдесят. Если есть пять, значит... до черта. Господи, Джин.
Я с такой силой хлопаю ладонью по столу, что загорается сенсорное меню. Смахиваю его, потому что хочу сделать то же самое с ним, с этой информацией, со всем, во что я хотела верить в нем.
— Я убивал и больше для людей похуже, и по куда менее веским причинам. Но все это было годы назад. Когда я доказал свою преданность, он решил, что я ценнее как траверсер и «лицо» компании. К тому времени, когда масштаб того, что нам придется делать, стал ясен, появился целый отдел, посвященный... неприятным моментам поддержания технологической монополии.
— Целый отдел? Как... — И тут до меня доходит: — Техобслуживание.
«Это почти всегда шифр для чего-то другого, знаешь ли».
Адам сам сказал мне об этом, но он был не первым. Адра бредил о людях в черном, которые пытались его убить, о людях, которые исчезали до того, как их успевал увидеть кто-то другой.
— Вот почему вы вышли из себя, когда я сказала, что хочу в Техобслуживание. Это карательный отряд.
— Были им, Кара. Ты опоздала на годы. Изредка какой-нибудь юный выскочка заставляет мистера Боша нервничать, но по большей части Техобслуживание просто сидит и получает чеки. Я не лгал, когда говорил, что они стали анахронизмом. Единственная работа, о которой я слышал в этом году, — это другой сотрудник Техобслуживания, который не умел держать язык за зубами. Вот почему я ничего тебе не сказал. Ты не имеешь к этому отношения. Твои руки чисты так же, как у моей маленькой внучки. Тебе не стоит умирать за эти грехи. А смерть — это единственное, что тебя ждет, если ты попытаешься разоблачить Адама Боша. Я скажу ему, что ты отклоняешь предложение. Сдавай тест на аналитика. Проведи следующие четыре года, честно работая и отсылая деньги домой, а когда получишь гражданство — сможешь уйти в другое место. Для всего остального уже слишком поздно.
— Просто притвориться, что «Элдридж» не убивал тысячи людей?
— Десятки тысяч. И да. Окажи «Элдриджу» ту же любезность, которую ты оказываешь своему правительству. Я мало знаю об истории этого мира, но полагаю, что кровавые бегуны в твоем прошлом получили столько же осуждения, сколько хунты в моем. Когда они у власти, никого не волнует, как они ее получили.
«Неважно, как ты это получил. Если оно у тебя — оно твое».
Ничто не звучит так по-эштеровски, как признание массовых убийств без протеста. Потому что это то, что ты делаешь, чтобы выжить. Это все, о чем просит меня Джин: заткнуться и выживать. Я должна быть благодарна, что он меня отговорил. Я должна была сама себя отговорить, вообще сюда не приходя. Я должна была знать, что влиятельному человеку нужно позволять убивать кого угодно — так я всегда и делала.
— Когда вы приехали в Уайли-Сити, неужели вы не хотели, чтобы здесь было лучше?
— Полевой командир, император, гендиректор... — Джин пожимает плечами. — Разницы нет. Ты не спасешь тех, кого он убил. Ты можешь только погубить себя. Или ты думаешь, что какой-то суд, какой-то приговор порадует мертвецов?
Нет, мертвые не скажут мне спасибо за попытку арестовать Адама Боша. А если Адам Бош убивал в основном самого себя и людей на других планетах, семьи жертв даже не узнают, если он когда-нибудь предстанет перед судом.
Я тру лицо руками.
— Вы правы.
— Я знаю, это трудно принять, но ты увидишь, что так лучше. Если тебя все еще будет это мучить, когда получишь повышение, просто трать часть своей новой зарплаты на спасение жизней в родном городе. Все уравновесится.
Он пододвигает чашку ко мне, словно предлагал всё — от кофе до целебных настоек — сотни раз за последние шесть лет. Если я приму её, это будет значить, что ничего не изменилось. Что я возвращаюсь в рутину и закрываю глаза на трупы, которыми оплачены мои счета.
Я выпиваю всё до последней капли.
Я не стану выступать против Адама Боша. Джин прав. Это не первый раз, когда меня содержит мужчина, разрушающий чужие жизни ради власти. Чего Джин не знает, так это того, что даже когда я не намерена ничего предпринимать, мне нужно знать точные очертания того, чему я позволяю происходить. Теперь, здесь, на вершинах Уайли-Сити, я сделаю то же самое, за что Ник-Ник чуть не утопил меня в Эштауне. Я сяду за свой стол и начну список имен.
Мой список растет и ширится в дни после встречи. Сначала он был крошечным — горстка ученых, выразивших сожаление по поводу прорыва Боша, потому что сами были так близки к цели. Три имени, все жители Уайли, со смертностью, которая может соперничать с моей. Эти трое олицетворяли чуть больше тысячи убийств, но соперники продолжали гибнуть и после этого.
Теперь в моем списке пятьдесят имен. Все мертвы в большинстве миров, но никто не мертв здесь. Убийство на Земле-Ноль, должно быть, слишком реально для Боша: пока он рассылает свою веселую банду убийц по всем другим мирам, здесь он просто скупает институты конкурентов и равняет их с землей. Он агрессивен в Уайли, но абсолютно беспощаден в подавлении конкуренции в любом другом городе за стеной, где есть хоть мало-мальски работающий технологический центр. Он даже не вербует ученых — просто оставляет их искать работу в другой сфере. Должно быть, они усваивают урок, потому что никто из них не остался в области межвселенских путешествий.
Такая тактика выжженной земли знакома мне по его отцу. Именно Ник-Ник подминал под себя выскочек, превращая любые конкурирующие банды в официальных бегунов, носящих его цвета. Ник-старший либо убивал их всех, либо оставлял их и их семьи без защиты и припасов в Глубоких Пустошах. Именно потомки его врагов до сих пор бродят по краям пустоши — губы в язвах, рассудок сгнил за два поколения жизни на токсичной воде и отравленных растениях.
Я не пойду в полицию, но знать, на сколько смертей я закрываю глаза, — это все равно что знать по буквам имя демона, купившего твою душу. Когда я была с Ник-Ником, я записывала имена людей, которых он обидел, в книгу, при этом нося его подарки. Это всё, что я делаю сейчас: смотрю в лицо преступлениям Адама, пока у меня кружится голова от суммы «бонуса за убийство», который он мне выдал.
Джин звонит мне довольно скоро, достаточно рано утром, чтобы я поняла — это не просто дежурный звонок.
— Ты же знаешь, что я вижу, какие запросы идут под моим логином?
— Я ничего с этим не собираюсь делать, — говорю я, потому что именно об этом он и хотел спросить. — Мне просто нужно знать.
Он не то чтобы злится — скорее раздражен, но больше обеспокоен, поэтому, когда он с вздохом сдается, это больше похоже на отрепетированный спектакль, чем на реальную смену настроения.
— Выпусти пар, Кара, — говорит он. — Но держи это при себе. Не давай Адаму Бошу повода взыскать с тебя долг.
— Вы так говорите, будто он собирается вычитать из моей зарплаты или вроде того.
Он прищелкивает языком, сетуя на мое невежество.
— Единственный долг, который признают сильные мира сего, — это жизнь. В служении или в жертве.
Что-то в его словах впивается мне в затылок, как коготь, и даже после того, как он вешает трубку, я не могу избавиться от этого нового беспокойства. Только когда я начинаю собираться на работу, до меня доходит: «Единственный долг, который признают сильные мира сего, — это жизнь...» А бегуны говорили, что придут в Общины взыскать долг императора. Я проверяю дату на браслете — поздно. Если они придерживались плана, они пришли прошлой ночью. Среди всей этой корпоративной слежки, убийств и продажи души я забыла. Я забыла, что бегуны должны были прийти за тайником моей сестры прошлой ночью, а она не хотела им его отдавать. Я вспоминаю татуировку звезды на горле бегуна со 175-й. Может, похороны были не первым разом, когда он ее видел. Может, он пришел именно за тем же самым, что было у него в другом мире. Или Ник-Ник решил прибрать к рукам Общины на этой Земле так же, как это сделал Адра на той.
Я нажимаю на браслет, чтобы позвонить ей, но прежде чем я успеваю набрать номер, он звонит сам. Увидев домашний номер, я жду, что кто-то, захлебываясь слезами, назовет имя Эстер и позовет меня домой. Поэтому, когда я слышу ее ясный, спокойный голос, я мгновенно успокаиваюсь. Я готова к тому, что она скажет дальше, потому что это — не самое худшее.
— Ты в порядке? — спрашиваю я. — Я думала, бегуны пришли за тобой.
— Не за мной, — говорит она. — Они забрали его. Майкл исчез.
На заднем плане я слышу мать — она бьется в истерике и причитает, пока отчим пытается ее успокоить.
— Как это — исчез?
— Сегодня утром здесь были бегуны. Мама думает, что они его похитили.
«Мама думает» означает, что Эстер так не считает. А значит, он, скорее всего, сбежал с ними сам.
— Я выезжаю.
Звоню Делл предупредить, что меня не будет. Что бы сделал Бош, если бы я не позвонила? Делает ли информация, которой я владею, меня неувольняемой? У него под рукой целый отдел убийц, которым нечем заняться, так что лучше не рисковать.
Я добираюсь до дома к полудню, уже обливаясь потом в своей одежде из Уайли-Сити. Эстер предлагает мне вещи из своего шкафа, но я лучше умру от обезвоживания, чем надену легкие платья жительницы Общин. Отчим крепко обнимает меня, и я чувствую его мокрое лицо у своего плеча. В этот миг я понимаю: этот человек слишком открыт для интриг, на что бы он ни был способен на 175-й.
— Вы ведь никогда не собирались позволять бегунам забрать у вас порох, верно? — спрашиваю я.
Замешательство на миг проясняет его горе, но он качает головой:
— Пропавший порох? Думаю, Майкл просто брал лишнее, не записывая. Наверное, тренировался.
Не тренировался — запасался. Потому что знал, что скоро уйдет. Бегуны всегда приходили только за ним. Он и был тем самым долгом императора.
— Как давно его нет?
Даниэль качает головой:
— Не знаю. Это случилось ночью. Часть его вещей пропала, но большинство на месте.
Конечно, на месте. Житель Общин, подавшийся в бегуны, вряд ли потащит с собой коллекцию туник. Готова поспорить, он взял только белые майки, которые мальчишки здесь носят как нижнее белье.
Поворачиваюсь к Эстер: — Ты слышала, как он уходил?
Сомневаюсь, что была борьба, но окна комнаты Эстер выходят на окна Майкла.
— Нет, я... — Эстер опускает глаза. — Я всю ночь просидела в кладовой.
Потому что думала, что придут за ее порохом. И потому что я никогда не могла заставить ее меня слушать. Я говорю себе, что ее упрямство было к лучшему. Она попыталась бы остановить Майкла, а так — разминулась с бегунами вовсе.
— Я, кажется, знаю, куда... — я перевожу взгляд на мать, — ...они могли его забрать. Схожу посмотрю, там ли он.
— Это слишком рискованно, — говорит Даниэль.
Его забота позволяет мне окончательно отделить версию со 175-й от этого человека. Это мой отчим, и он меня любит. Ну, или любит ту, кем меня считает, — и это лучшее, что у меня есть.
— Я гражданка Уайли. Они дважды подумают, прежде чем причинить мне вред. К тому же у меня есть деньги, надеюсь, достаточно, чтобы его выкупить.
Или чтобы соблазнить их выгнать его. Бегуны — народ верный, но если я доберусь до него раньше, чем он набьет первое клеймо, они не будут чувствовать себя обязанными его держать.
— Я пойду с тобой, — заявляет Даниэль.
Мать вскрикивает.
— Если главу Общин увидят в логове бегунов, слухи поползут мгновенно, — говорит Эстер. — Пойду я. Я постоянно занимаюсь волонтерством в самом сердце Эша. В моем появлении там не будет ничего необычного.
Мать не издает ни звука протеста против того, чтобы подвергнуть Эстер опасности.
Даниэль берет лицо моей сестры в ладони.
— Отправить обеих моих девочек в этот мерзкий город? Мои самые драгоценные сокровища?
Сомневаюсь, что он вообще помнит, что я родилась в «этом мерзком городе»; его разум переписал историю Караменты так, что она ничем не отличается от истории его детей, рожденных в Общинах.
— Всё будет хорошо, — говорю я. — Я присмотрю за ней.
Даниэль выглядит печальным, но улыбается:
— А за тобой кто присмотрит?
У меня нет ответа, но у Эстер он есть.
— Неужели ты не знаешь, отец? Сама Богиня держит Кару на своей ладони.
Я сердито смотрю на сестру, думая, что она издевается, но лицо её открыто и искренне.
