Пространство между мирами // The Space Between Worlds

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ За день до удара я ловлю себя на том, что смотрю на всё вокруг так, будто вижу это в последний раз. Собирая вещи, я ожидала увидеть гору пожитков, тяжелых, как якорь, — доказательство того, что я действительно была здесь своей. Но всё мое имущество уместилось в один рюкзак с одеждой и коробку с сувенирами, собранными в других мирах. Скоро мое имя вычеркнут из списков «Элдриджа», снимут с ротации, и эти запечатанные пакеты останутся единственным свидетельством того, что когда-то я ходила среди звезд, что я была ценна и что вселенная смотрела мне прямо в глаза. Вместо страха или печали мой последний обычный день наполняет благодарность. Завтракая в своем привычном месте, я чувствую непреодолимое желание сказать «спасибо», а когда меня не слышат с первого раза — повторяю снова. Спасибо за то, что вы всегда открыты. Спасибо за то, что были со мной так же грубы, как с любым другим полноправным гражданином, даже когда я едва тянула на звание резидента. Я медленно иду сквозь уличные сады, вглядываясь в громады небоскребов с тем же восторгом, что и в первую неделю после приезда. Стоя под цветущим деревом, я благодарю город за то, что он принял меня лучше, чем заслуживает любая чужачка. За то, что дал мне уютное место, где я смогла разобраться, кто я есть на самом деле. За то, что позволил мне узнать, каково это — чувствовать себя в безопасности, пусть даже эти несколько лет теперь кажутся мимолетным мигом. И я благодарю город за то, что он познакомил меня с Делл. Не только за её красоту, но и за возможность узнать человека, наделенного такой силой и стойкостью и при этом совершенно лишенного жалости к себе. Когда я прихожу на работу, Делл, кажется, не знает, как себя со мной вести. Она избегает моего взгляда так, как не избегала никогда. Мне отчаянно хочется напомнить ей о словах, сказанных в моей квартире, — просто чтобы еще раз услышать те крупицы, в которых звучит её любовь. Всё, на что меня хватает, — это поймать её взгляд и спросить: — Какие планы на завтра? — Никаких, — отвечает она. — Наверное, возьму отгул. По личным обстоятельствам. Я киваю. Она не поддерживает разговор, и я забираюсь в люк, позволяя ей отправить меня в путь в последний раз. Я нетерпеливо тянусь к морде Ньяме, и энергия не отступает. Я даю ей понять, что она снова останется одна. Но затем передо мной проносятся образы шаманов в трансе, танцоров в кругу барабанов и спящих детей, и я понимаю: она никогда не была одинока. Мы ей никогда не были нужны. Всегда находились те, кто умел заступать за черту, и перемещение между мирами — лишь один из способов ходить по этим тропам. Не думаю, что она будет скучать по мне — это слишком человеческое понятие, — но она дает мне почувствовать, что заметила меня. И за это я тоже благодарна. Когда Делл вытягивает меня обратно, я какое-то время сижу в полной темноте, прощаясь с этим пространством — утробой, породившей меня здесь, и могилой, поглотившей Неллин. К тому моменту, когда я окончательно выбираюсь из люка, на глазах у меня наворачиваются слезы. — Я приготовила тебе кое-что для завтрашнего интервью. Делл протягивает мне коробку. Внутри — костюм, один из тех, которыми я всегда восхищалась, но никогда не покупала, потому что, как дура, копила деньги на сведение татуировок, которые с тем же успехом могла бы и оставить. — Ты спрашивала, как я тебя нашла, — говорит она. Она смотрит на меня в упор, и этот взгляд почти невыносим. — Спрашивала, почему я постоянно торчу на сороковом этаже, если живу и работаю на восьмидесятом. Я облизываю губы. Это нервная привычка, но внимание, которое она привлекает, заставляет меня нервничать еще сильнее. — И почему же? — По той же причине, по которой я никогда не брала повышений и отпусков, Кара. Я всегда на сороковом этаже, потому что там — ты. Я всегда буду там, где ты. Я роняю коробку и притягиваюсь к ней, обхватывая её за талию, чтобы полностью погрузиться в её аромат. Я тянусь вверх, чтобы поцеловать её — да и какая уже к черту разница. Я уверена, что слезы, которые я чувствую на вкус, наполовину её, но когда я отстраняюсь, её взгляд чист. Она берет мое лицо в ладони и целует меня снова. Я закрываю глаза и позволяю ей в последний раз дать мне почувствовать себя маленькой. — Я люблю тебя, — говорю я вслух, торжественно, как никогда прежде. Слова Уайли для моей девочки из Уайли. — Ты же знаешь? Я никогда не говорила... — Идем ко мне сегодня, — отвечает она, и в этом — весь Эштаун. И я не думаю, что на этом или любом другом свете найдется версия меня, способная сказать «нет». Путь к её дому проходит как в лихорадочном тумане, где гулкая реальность её прикосновений — наконец-то, по-настоящему её — соперничает лишь с моим неверием в то, что всё это происходит наяву. В её квартире я узнаю, что при нашей разнице в росте я идеально подхожу ей, когда стою на коленях, и что в её силе, с которой она может подчинять меня, есть весь азарт общения с Ник-Ником, но без капли гнетущего страха. А самое главное — я узнаю, что можно любить кого-то так сильно и всепоглощающе, что это прогоняет даже мысли о смерти. Этот кокон не распадается до поздней ночи, пока мы лежим в её постели, и она говорит: — Всё будет хорошо, Кара. Всё наладится. Это её последние слова перед тем, как она засыпает. Когда она погружается в забытье, я встаю и иду на кухню. Я не уйду, я буду впитывать каждую её черточку, пока не пробьет час, но сейчас я стою, обнаженная на кухне и ножом отрезаю две приличные пряди волос с виска. Я нахожу бумагу, заворачиваю их по отдельности и пишу записку для Эстер: «Тебе и Делл». Я тихо забираюсь обратно в постель, где Делл спит с мыслью, что всё образуется. Не образуется. Только не после завтрашнего дня. Но она об этом еще не знает, поэтому я обнимаю её до рассвета, и во сне она обнимает меня в ответ. Когда я буду вспоминать Уайли-Сити, я буду тосковать именно по этому. Не по магическим капсулам и не по еде, растущей на улицах, а по этой близости с женщиной, которая вдохновляла меня, бросала мне вызов и изменила меня к лучшему. Я наконец-то дотронулась до ночного неба. *** Я жду своего интервью в холле. Не оборачиваясь, я чувствую рядом шестерых людей в черных комбинезонах — рабочих Техобслуживания, вышедших в неурочный день. На мне костюм от Делл, и в нем я чувствую себя уверенно. Наверное, легко быть уверенной, когда ты беспомощна, и легко быть бесстрашной, когда тебе нечего терять. Я просто плыву по течению, которое сама же и пустила, но больше не могу контролировать. Когда приходит время, я нажимаю на кнопку вызова. Голос отвечает после сканирования лица, и лифты открываются. Когда я захожу внутрь, Техобслуживание заходит вместе со мной. Ближайший ко мне человек в комбинезоне толкает меня локтем в бок. — Мисс Скейлз, — говорю я. — Для механика вы проводите слишком много времени вдали от своего участка. — Слыхала, сегодня мы взрываем барахло какого-то богатея. Я бы не пропустила такую вечеринку ни за какое серебро в мире, — отвечает она. Она моложе, чем мне показалось сначала — моложе меня, и от этого я снова ненавижу Ник-Ника. Эта ненависть — освежающая, простая и знакомая. Она напоминает мне, что месяцы назад, до того как крушение на 175-й изменило мою жизнь, ненависть к нему была моей единственной сложной эмоцией. Единственный способ пройти мимо охраны — быть у всех на виду. Я рассчитываю на снобизм жителей Уайли: сотрудники не станут смотреть рабочим в глаза достаточно долго, чтобы понять, насколько эта орава родом из Эштауна. Это риск, особенно после того, как я ошиблась насчет Делл, но они в здании уже полчаса, и никто еще не поднял тревогу. Когда они просмотрят записи, то увидят, что именно я впустила вандалов. Адам слишком умен, чтобы счесть это совпадением. Майкл забился вглубь лифта. Наверное, надеется, что я его не узнаю, но я знала, что он будет здесь, и мне нужна услуга. — Мистер Кросс? — Я достаю сверток со своими волосами и запиской и протягиваю ему. — Передайте это в Общины... если что-то случится. Он берет сверток, хмурится из-за его невесомости. Затем до него доходит, и он вскидывает взгляд на мою голову, словно ища недостающие пряди. — Ты не умрешь. — Вообще-то-о-о... — начинает мисс Скейлз, пока кто-то другой не заставляет её замолчать ударом локтя. Я улыбаюсь — по крайней мере, пытаюсь. — Всё в порядке. Я знаю. Когда мы выходим из лифта, люди в комбинезонах сворачивают направо, к люку, а я — налево. В зоне ожидания полно народу. На этап интервью допустили только верхние 2 процента кандидатов, но среди всех групп набралось больше двух десятков человек. Кажется, каждого руководителя заставили участвовать в отборе. Женщина с портативным экраном обходит кандидатов, распределяя нас на группы. Кто-то хватает меня за плечо. Я узнаю скрип пластикового комбинезона еще до того, как оборачиваюсь. — Вы ошиблись этажом, — говорит рабочий Техобслуживания. Сердце пускается вскачь, но я покорно киваю и иду за ним к лифту. Он сосредоточен на мне, а значит, не видит фальшивую бригаду, стремительно направляющуюся к люку. Не знаю, что станется со мной, но бегуны сделают свою работу. Лифт запрограммирован на подъем, так что цель ясна. Когда мы выходим на этаже Адама Боша, я ожидаю увидеть подкрепление с шокерами или цепями. Но там лишь секретарша Боша — женщина настолько «из Уайли», что кажется высеченной изо льда. Она проводит меня мимо фонтанов и пышных пуфов в кабинет хозяина. Он не встает, когда я вхожу, а я не хочу садиться. Я замечаю, как он трет глаз. — Выглядишь паршиво, — говорю я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Проблемы с супер-гаджетами? Вот почему умные люди носят очки. Он достает из кармана флакон и пытается капнуть в глаз, но тот пуст. — Следующая модель будет с самосмазкой. Это решит проблему. — Он придвигается к столу. — Пожалуйста, садись. Я приподнимаю бровь и сажусь. — Мы всё еще играем в настоящее интервью? Я думала, сейчас наступит часть, где ты либо скажешь, что никогда не наймешь меня аналитиком, либо наймешь, но строго предупредишь, что убьешь, если твои секреты выплывут наружу. Он сцепляет пальцы в замок. — Есть и третий вариант. Техобслуживание платит лучше, чем любой аналитик. К тому же у нас внезапно возникла нехватка кадров в этой области. Сложнее, чем ты можешь представить, найти людей, готовых делать то, что мне нужно. Это ложное предложение. В его словах чувствуется острота, едва скрываемая ярость. Он злится. Он знает. — Да неужели? Твоему брату набор людей всегда давался легко, — говорю я. — Это из-за него я здесь? Он откидывается на спинку кресла, слишком расслабленно. — Я не разглядел в тебе стратега. Моя ошибка. Я думал, если ты захочешь мести, то ворвешься в мой дом и убьешь меня. Но сдать меня брату? Это... это был интересный ход. Я проклинаю Ник-Ника за то, что он показал свое лицо. Проклинаю себя за то, что ждала чего-то иного от этого павлина в императорской шкуре. — Вот как? — Конечно. Когда у тебя нет власти, лучше всего примкнуть к тем, у кого она есть. Пешка нанимает короля, чтобы тот сразился за неё. Но это игра не для пешек, Кара. Вот почему я пошел к нему напрямую — как король к королю — и предложил дружбу. Черт. Что значит пистолет против власти, которую может предложить Адам? Во рту пересохло, но я стараюсь не подавать виду. — Подружиться с императором? Непростая задача. — Я сделал ему предложение, от которого невозможно отказаться. Сказал, что обеспечу работу и визы для самых перспективных его людей в моем Техобслуживании, и приложил кучу наличности для пущей убедительности. В голове всё кружится с того момента, как он начал говорить. Я представляла, что буду делать, если Ник-Ник меня предал, но тут одно слово цепляет мой слух. — Приложил... Ты ведь не... ты ведь не посылал предложение, верно? Ты поехал лично. — У меня вряд ли найдется время на прогулки по пустыне, — бросает он, но его лицо уже искажается. Какая-то часть его мозга осознает, что он совершил ошибку. Он мог бы заполучить меня. Мог бы легко победить. Я смеюсь. Не могу сдержаться. Я смеюсь и не могу остановиться. — Значит, ты оскорбил императора тем, что сделал предложение заочно. Ты оскорбил его еще сильнее, предложив деньги. И оскорбил его в третий раз, решив, что он расстанется со своими людьми за плату. Они ему не рабы. Они его семья. Адам облизывает губы. Гордыня. Вот слово, которое будет начертано на его могиле. Он десятилетиями изучал любое пространство, которое хотел покорить, любого человека, которого хотел расположить к себе, но не удосужился узнать элементарных вещей о Ник-Нике. Потому что, несмотря на кровь и происхождение, он считает нас просто жадными, глупыми созданиями. А меня спасло знание о нем. Я поставлю Адама на колени, потому что годами жила в доме его брата, склонив голову. Каждый синяк, каждая сломанная кость, каждый миг ненависти к себе привели меня к этому: я сижу напротив самого умного человека во вселенной и держу инициативу в своих руках. — Ник-Ник должен был просто взорвать люк, но теперь я даже не знаю, что он сделает, — говорю я. Он всё еще выглядит спокойным. Его рука неподвижна, когда он касается уха, прислушиваясь к связи. — Связь в здании легла пять минут назад, — сообщаю я. — Не паникуй. Такие здания рассчитаны на то, чтобы локализовать взрыв. А люк настолько нестабилен, что ты и так принял особые меры предосторожности в том помещении. Никто не пострадает. — Ничего не случится. Император — умный человек. Он знает, как ценно иметь друзей в городе. Ему нужен кто-то вроде меня. К тому же, — он широко улыбается, — я его старший брат. — Верно. И ты понятия не имеешь, на что он способен даже по отношению к тем, кого любит. Я проверяю таймер на своем наруче. Пятнадцать секунд. Я вцепляюсь в подлокотники кресла. Он открывает рот, чтобы сказать что-то еще, прикрывая бравадой свой страх, но время вышло. Вибрация на двадцатом этаже едва ощутима, но её достаточно, чтобы взвыли сирены и Адам всё понял. Я ожидаю ярости, но пока дым медленно плывет мимо окна его кабинета, он лишь глубже вжимается в кресло. Его лицо напряжено — он пытается решить эту задачу, этот пазл, который уже поздно собирать. Спустя мгновения раздается второй взрыв, громче первого, хотя он и дальше. Взглянув в окно, я вижу второй столб дыма размером с городской квартал. — Похоже, твоего дома больше нет. Тебе, правда, не стоило предлагать ему наличные. — Ты сделала всё это... из-за Джина? — И чтобы помешать тебе убивать ходоков. Это попадает в цель. — Тебе есть дело? — Он смеется. — С чего бы тебе было не плевать? Они для тебя никто. Пустое место. — Они — люди. Это заставляет его рассмеяться еще громче. — Если бы я только знал, насколько ты меня удивишь. Это могло бы быть весело. Ты ведь понимаешь, что всё это бесполезно? Я просто отстрою всё заново. Ты лишь впустую потратила мое время и подписала себе смертный приговор. Я достаю из своего кармана пару перчаток, надеваю их и подхожу к нему. Сажусь на край стола, проводя ладонями по поверхности. Это настоящее дерево; не думаю, что я касалась деревянной мебели с тех пор, как попала в город. Жаль, что не могу снять перчатки. — Ты не так уж во мне ошибался. Ты всё-таки гений. Я подаюсь вперед. Он должен меня остановить, но не делает этого — потому что он умен, а бич всех умных существ — любопытство. — Ты сказал, что если я захочу отомстить, то приду в твой дом и убью тебя. Именно это я и сделала. Я беру пустой флакон из-под глазных капель, который он отшвырнул перед началом интервью. — Ты капал себе в глаза «Жену Лота» каждые четыре часа последние двое суток. Сначала побелеет радужка, потом, полагаю, волосы. Но довольно скоро всё твое тело превратится в белую ледяную статую. Мой прогноз — три года, но ослепнешь ты гораздо раньше. Ты можешь либо начать обучать кого-то другого поддерживать работу люков... либо позволить им сломаться и дать своему наследию умереть вместе с тобой. Никто не вспомнит о перемещениях, и никто не вспомнит твое имя. — Я бы заметил. Но я вижу, как его глаза начинают жечь сильнее с каждым моим словом. — Решай, кем ты хочешь быть, Адам, за то время, что тебе осталось. — Я убью тебя, — цедит он. — Разорву на куски. — Не сомневаюсь. Он нажимает кнопку на столе. Должно быть, связь по локальной сети, которую бегун по кличке Мистер Сплайс не глушил. Мгновения спустя входят четверо рабочих Техобслуживания, их плотные комбинезоны шуршат как кожа. Впервые я осознаю, что эти комбинезоны легко отмывать; вот почему они их носят. — Взять её. Везите на границу. В моей груди всё поет, пока меня волокут из кабинета. Я говорю своим мертвецам: «Тише». Говорю им, что скоро мы увидимся. Когда-то мысль о том, что я закончу в той же пустыне, откуда пришла, была худшим кошмаром, но теперь она меня утешает. Быть забитой до смерти на том же песке, который вырастил мою сестру и сделал меня бойцом, — это как вернуться домой. Если это подошло Джину, подойдет и мне. Пальцы впиваются в плечи, и только тогда я понимаю, что упираюсь; тело сопротивляется, хотя разум обрел покой. Двери кабинета распахиваются, и я вижу Делл. Сначала я думаю, что выдумала её — потому что хотела, чтобы она была моей последней мыслью, и чтобы она была рядом, когда мое сердце на этот раз остановится. Эгоистично, я знаю — желать, чтобы она видела это насилие. Но тут я замечаю офицеров правопорядка по обе стороны от неё. — Отлично, вы её уже задержали, — говорит Делл. Она кивает офицерам. Я достаточно близко, чтобы разобрать их нашивки — иммиграционная служба. — Это она. Забирайте. Офицеры перехватывают меня — мягче, но так же уверенно, как люди Адама. — Что здесь происходит? — спрашивает Адам. Он еще не вернул себе контроль над ситуацией, но кому бы это удалось? — Вчера вечером я подала отчет в отдел кадров, — чеканит Делл. — Она была уличена в нарушении корпоративной этики. Контрабанда, недопустимые связи в иных мирах. Её виза была аннулирована сегодня утром. У службы иммиграции приказ о её немедленной депортации. Всё происходит слишком быстро, но я понимаю — едва-едва, — что Делл спасла мне жизнь. Я оглядываюсь на Адама, ожидая вспышки гнева, но он спокоен. Он не может пойти за мной. Он не рискнет собой или своими людьми в пустошах после того послания, что Ник-Ник прислал ему вместе со взорванным особняком. Он уже смотрит мимо меня и сквозь меня — а значит, поверил насчет «Жены Лота», и я только что стала его самой незначительной проблемой. Может, он найдет лекарство, а может, и нет. Он злой человек, но мир потеряет нечто уникальное с его уходом. — Надеюсь, ты будешь давиться каждой горстью пепла, зная, что до конца своих дней больше не вдохнешь чистого воздуха... — Его глаза перемещаются с моих на шрамы на моем лице, и он наклоняет голову. — Сколько бы этих дней ни осталось. — О чем ты? — спрашиваю я. Он улыбается. Я знала, что он хочет, чтобы я спросила, еще до того, как открыла рот. — Ты понятия не имеешь, что я вводил тебе в вены. Даже я не знаю всех долгосрочных эффектов. Как долго ты собиралась прожить, Карали? После трехсот семидесяти с лишним смертей это глупый вопрос. — Я не собиралась, Адраник. Никогда. Я могла бы сказать ему, что не хотела этого. Что каждый раз он сам заставлял меня убивать его. Но я позволяю ему остаться при своей злости, хотя сама не чувствую ответной. — Уводите её, — бросает он. И меня уводят. Служба иммиграции дает мне десять минут на сборы под присмотром, но мне хватает пяти. Я выбрасываю перчатки и капли Адама в мусоросжигатель. Принести в этот мир «Жену Лота» — всё равно, что принести пистолет. Я приняла меры, чтобы локализовать ущерб от обоих, но случиться может что угодно. Я хватаю вещи, собранные вчера. Они конфискуют мой наруч, но я уже отправила Эстер сообщение, что меня нужно забрать у городских ворот. Шесть лет отчаянных попыток — кажется, это немного, но теперь всё в прошлом. Когда меня под конвоем выводят из квартиры, там ждет Дрезден. Его улыбка кривая — не грустная, скорее неловкая. Я пожимаю плечами, давая понять, что всё в порядке. Он протягивает мне корзинку, и я, не поднимая салфетки, знаю: она полна яблок. В голове звучит голос Старлы из прошлой жизни: «Скоро настанет и твой черед». Она была права. Она всегда была права. Конвой оставляет меня в пустыне. Я стою на солнце, ем яблоко, подаренное другом, жду сестру и чувствую себя очень, очень счастливой. Едкий воздух жег легкие только первую неделю. Через несколько дней я перестала чувствовать соль на губах. В первое время я целыми днями слушала свой пульс, ожидая, когда он замедлится. Адам Бош обрисовал всё так, будто побочные эффекты сыворотки меня убьют, но через две недели мне пришлось признать: с каждым днем я чувствую себя всё лучше. Возможно, самый умный человек в мире ошибся — или просто блефовал. А может, это не быстрая корпоративная смерть, как при несчастном случае на производстве, а медленная — как пыль, что оседала в легких наших дедов, пока там не осталось места для воздуха. Я не умираю быстро, но я всё еще могу умереть с голоду. Мне запрещено работать на любых объектах «Элдриджа», так что я начинаю с собирательства, но это приносит деньги редко, а в промежутках приходится голодать. Эстер уговаривает меня вернуться в Общины, но чтобы примкнуть к праведникам, я должна покаяться в грехах, включая убийство. А так как я не раскаиваюсь, меня не примут. И я не жалею о сделанном. Я могла бы солгать — уверена, я была бы не первой лгуньей в тунике, — но пора перестать притворяться и признать: я просто девчонка из центрального Эштауна. Мистер Чикс продолжает всё прозрачнее намекать, что мне стоит стать бегуном. Но бегун — это клеймо на всю жизнь, а если я что и доказала, так это то, что я нигде не остаюсь надолго. Моя одержимость списками наконец-то приносит плоды. Скоро разносится слух, что я мастер пера и умею говорить как жители Уайли. Внезапно я становлюсь востребованной. Сначала это просто услуги родителям, которые хотят написать детям, зачисленным на полное обучение в городские школы. Они хотят общаться, но так, чтобы детям не было за них стыдно. И я пишу их письма, переводя то, что они хотят сказать, на язык, который меньше напоминает о доме. Затем приходят торговцы с базара — им нужна помощь с рекламой, чтобы привлечь покупателей из города. Им не нужен лоск Уайли-Сити; им нужно, чтобы это звучало по-эштаунски — самобытно и оригинально, но не пугающе. К тому времени как советник императора предлагает мне работу, я уже смиряюсь с тем, что это не подработка. Это мое призвание. Я — посредник между двумя мирами, ходок, каким была всегда. Одна торговка, для которой я пишу, предлагает мне стол в своей лавке в качестве базы — при условии, что я буду присматривать за товаром. Я соглашаюсь. Мне нравится, когда есть место для работы. Ей нравится приток любопытных местных, желающих поглазеть на падшую путешественницу по мирам — девчонку с кожей ходока. Через неделю после того, как я обустроилась, входит Майкл — чеканит шаг так идеально, будто занимался этим десятилетие. У него в три раза больше знаков отличия, чем в нашу последнюю встречу, и большинство — за достижения. Он процветает. Хозяйка лавки и покупатели следят за ним во все глаза: титулованный бегун заставляет их нервничать. Он роняет нераспечатанный сверток мне на стол. — Я же говорил, — бросает он. — Ты выиграл, — отвечаю я и убираю сверток. — Как дела? Он пожимает плечами. — Сначала было напряженно... Сам-Знаешь-Кто был не в духе. — Могу представить, — говорю я и, не удержавшись, добавляю: — Нелегко, должно быть, узнать, что брат тебя бросил. Он слегка рычит, демонстрируя тот самый зуб бегуна, о котором всегда мечтал. Наклоняется над моим видавшим виды столом. — Ты научила меня уходить, Кара. Я научился искать предел, глядя на тебя. Это не обвинение, я понимаю. Это благодарность. — Ты бы в любом случае нашел свое место. Мои действия тут ни при чем. — Возможно, — говорит он и отходит той самой осторожной походкой бегуна. — Они мирятся, знаешь ли. Братья. Они разговаривают. Пока только ругаются, но... сама понимаешь. Я понимаю. Помню, как Майкл и Эстер ссорились на заднем дворе — это то же самое. Ссоры означают, что есть за что бороться. Это значит, что тебе не плевать. Мне нравится образ Адраника и Ерджаника, воссоединившихся — впервые без отцовской жестокости и материнского безразличия. Странное место для любви, но я надеюсь, они её найдут. У меня есть работа в Эштауне и нет планов на переезд. Всю жизнь мой разум был устремлен к «чему-то следующему», к чему-то высшему и лучшему. Я не думала, что способна на довольство малым. И не думала, что оно окажется таким одиноким. Самый большой сюрприз — Ньяме. Я всё еще вижу её. По ночам, когда я сплю, она показывает мне миры, которые я когда-то знала, но от которых теперь отрезана. Показывает, как Ник-Ник и Эстер правят на 175-й, и что у «меня» на Земле 255 родился ребенок, которого назвали в честь матери — той самой, которую она помнит недостаточно хорошо, чтобы обижаться. В темноте она тянется ко мне, потому что никто не забыт. Это не проявление привязанности, а просто факт её существования. Она находит нас в промежуточных пространствах, оберегая каждого так же, как оберегает весь мир. Мои мертвецы в груди затихают, довольные тем, что я вернула их в знакомое место. Ученые сказали бы, что это ожидаемо: давление в груди было лишь платой, которую перемещения брали с моих костей, а сны — те же галлюцинации, что и в люке, потому что разум пытается обработать то, чего не понимает. И есть мир, где они правы, и мир, где они ошибаются, и мне не нужно знать, в каком из них я нахожусь. Я прожила здесь месяц, когда она находит меня, словно чудо. Я узнаю её с первого взгляда, хотя она медлит у входа и лишь медленно приближается. Она склоняется над изделиями торговки, будто хочет что-то купить. А может, и хочет. Может, она меня и не заметила. Нередко жители Уайли ищут острых ощущений, покупая товары в центре Эштауна напрямую, не дожидаясь базара. Кажется, она меня еще не видела. Но, конечно же, видела. Она знала, что я в этой комнате, так же как я почувствовала её приближение к дверям. Мы — планеты на орбите, притягивающиеся друг к другу так же неотвратимо, как гравитация. Она берет безделушку — фигурку грязевого крокодила из местной золы и глины, выкрашенную в цвета Эштауна, будто нам нужно напоминание. — Тебя трудно найти, — говорит она, поднося вещицу ко мне. Интересно, думала ли она, что я мертва? Прошло достаточно времени, чтобы Адам мог меня убить. К тому же остается вопрос моего выживания после его слов о сыворотке. Я не видела её лица, когда он это говорил, поэтому не знаю, поверила она ему или нет. Она не выглядит обеспокоенной. Выглядит она прекрасно. На ней всё белое — цвет, который я никогда на ней не видела. Она словно светится, а солнце Эштауна расцветило её щеки прелестным румянцем. Она кажется молодой, взволнованной. — Я то ли наградила Адама Боша смертельной болезнью, то ли нет. Не думаю, что он меня убьет, но лучше пока не высовываться. Она приподнимает бровь. — Это объясняет перемены. Он набрал команду учеников и переключил компанию с извлечения прибыли на благотворительность. — Наверное, теперь повсюду строят здания с его именем? Она кивает. Он умирает и за то время, что у него осталось, обеспечит себе бессмертие. — Как тебе работается в компании? — Не знаю. В «Элдридже» стало... неспокойно. Я решила, что сейчас лучше уделить время семейным активам. Управление капиталами — не то занятие, которое ей по душе, но для наследницы вроде Делл это всегда вариант. У неё есть тылы, на которые не мог претендовать даже Адам Бош, — богатство поколений, растущее само по себе. Скоро от неё потребуют замужества. А еще раньше — ребенка. Я откашливаюсь и беру фигурку крокодила. — Наличные или бартер? — Бартер. Делл пододвигает шкатулку с драгоценностями и забирает крокодила, не давая мне времени на оценку. Я не окликаю её — уверена, она не поскупилась, но когда открываю шкатулку, жалею, что не сделала этого. Внутри — нефритовая серьга Делл, та самая, третья, которой она не находила применения. Теперь она закреплена на ожерелье. Но вместо платиновой цепочки, какие обычно носит Делл, эта цепочка черна как ночь и отсвечивает красным, словно камни Эштауна. Я стою в саду на восьмидесятом этаже — там, где другие версии её всегда находили меня. Она одобрила мой пропуск на день, но это ничего не значит, пока она не покажется из-за угла. И есть мир, где я жду вечно, потому что она решает не приходить. Где я возвращаюсь домой и пытаюсь смириться с довольством, которое, я знаю, никогда не станет истинной радостью. И есть мир, где я умираю старой и неудовлетворенной. И есть мир, где я умираю молодой, потому что ярость Адама Боша растет вместе с симптомами, или потому что он не лгал про сыворотку, и мое сердце остановится во сне как раз тогда, когда я наконец получила всё, чего хотела. Но есть также мир — и, возможно, он всего один, — где девушка из Уайли входит в этот сад и берет меня за руку. Где она напоминает мне, что визы бывают разные. Где мы покупаем квартиру на самой границе, потому что я всё еще работаю в Эштауне и потому что именно оттуда будет родом половина наших детей. Где я всегда слишком резкая, а она всегда слишком правильная, и это напряжение удерживает наш интерес друг к другу гораздо дольше, чем простая страсть. Это всего лишь один мир в бесконечных вселенных, где существует это невозможное счастье. Но именно это делает его таким бесценным. Перевод выполнен группой в телеграмм: «Перевод сапфичных историй» https://t.me/sapphicbooks29