Передышка

POV Алиса Утро приходило в изолятор не светом — шумом. Сначала где-то далеко лязгал замок. Потом хлопала дверь. Чьи-то тяжёлые шаги тянулись по коридору, растворяясь в бетоне. Лампы под потолком горели одинаково и ночью, и днём, поэтому время здесь определялось не солнцем, а сменами санитаров, раздачей еды и короткими прогулками по серому двору. Алиса открыла глаза. Несколько секунд лежала неподвижно, глядя в потолок. Тело всё ещё было свернуто, как у человека, который спит в холоде, хотя в камере было душно. «Опять утро. Или не утро. Какая разница». За стеной кто-то кашлянул. Металл скрипнул о металл. Потянуло хлоркой и варёной капустой из общего коридора. Алиса медленно села на кровати. Провела ладонью по лицу. Волосы упали на глаза. Она давно научилась не смотреть на стены слишком долго. Стоило задержать взгляд — и начинало казаться, будто они сдвигаются ближе. Сырость. Хлорка. Чужие голоса. Чужая жизнь за дверью. И поверх всего — едва уловимый запах полыни, который память упрямо не хотела отпускать. Ева. Алиса закрыла глаза на секунду. Перед ней всплыло лицо Евы во время гипноза — напряжённое, бледное, с этим странным выражением человека, который боится не другого, а самого себя. «Она не знает, что со мной делать». Пауза. «И с собой — тоже». Алиса посмотрела на дверь камеры. «Сегодня она придёт». Она не знала, откуда эта уверенность. Просто знала. Замок щёлкнул ближе к обеду. — Выходим. Те же санитары. Те же лица, которые она уже перестала различать. Высокий. Второй — с красным пятном на шее. Одинаковые серые формы. Алиса встала без слов. Её вели по длинному коридору, где плитка была покрыта тонкими трещинами, как старый лёд. Она смотрела под ноги. «Им нельзя смотреть мне в глаза». Мысль пришла спокойно, почти равнодушно. «Так проще. Я не человек. Я объект. Опасный объект, который нужно переместить из точки А в точку Б». Дверь открылась. Серая комната. Пластиковый стол. Два стула. Решётка на окне. И Ева Она уже сидела внутри. Алиса заметила всё сразу: тени под глазами, чуть растрёпанные волосы, слишком прямую спину. Ева выглядела так, будто не спала несколько ночей подряд. «Плохо выглядишь». Почему-то эта мысль не принесла удовлетворения. Алиса села напротив. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Гул вентиляции заполнял тишину. Ева держала ручку в пальцах, но ничего не записывала. — Как вы себя чувствуете? — спросила она наконец. Голос ровный, почти профессиональный. Почти. Алиса устало усмехнулась. — Как обычно. В клетке. Ева чуть опустила взгляд, будто услышала больше, чем было сказано. — Вы спали? — А это можно назвать сном? Пауза. — Вам что-нибудь снилось? Алиса медленно подняла глаза. — Вы хотите знать, снились ли вы мне? Тишина. Ева не ответила. Не отвела взгляд. Но и не сказала «нет». Алиса почувствовала, как внутри шевельнулось что-то тёплое и опасное. «Значит, снилась». Она откинулась на спинку стула. — Вам не кажется, что вы задаёте не те вопросы? — Какие нужно задавать? Алиса смотрела на неё долго. Слишком долго. — Те, на которые я не хочу отвечать. Что-то в лице Евы дрогнуло. Она медленно закрыла папку. Отложила ручку в сторону. И впервые за всё время посмотрела на Алису без привычной дистанции врача. Без щита. — Расскажите мне о вашем детстве. Алиса замерла. В комнате стало тихо до звона. Даже вентиляция будто стихла. «Нет». Первая мысль была именно такой. «Нет. Не трогай это». Это место внутри неё давно заросло, затянулось, стало чем-то вроде старого шрама. Она никому туда не позволяла смотреть. Но Ева ждала. Не как следователь. Не как психиатр. Как человек. — Зачем вам это? — тихо спросила Алиса. — Потому что это важно. — Для дела? Пауза. — Для меня. Эти слова ударили сильнее, чем должны были. Алиса отвела взгляд. «Не надо». Но что-то уже ломалось внутри. Медленно. Почти бесшумно. Она сделала вдох. Медленный, тяжёлый. — Моя мать покончила с собой, — сказала она почти шёпотом. — Мне было пять. Или шесть. Ева не перебила. Не вздрогнула. Просто слушала. Алиса смотрела куда-то мимо неё, в серую стену. — Я почти не помню её лица. Вообще. Иногда думаю, что придумала его себе. Помню только запах духов. Дешёвых. Слишком сладких. Они были везде… на одежде, на подушке, в ванной. Она сглотнула. — Даже после того как её не стало, квартира всё ещё пахла ею. Будто она не ушла до конца. Ева сидела неподвижно. Алиса усмехнулась краем губ — без радости. — Меня забрали какие-то чужие люди. Соседка. Потом ещё кто-то. Все говорили шёпотом, думали, я не понимаю. Пауза. — Дети вообще всё понимают. Быстрее взрослых. Просто молчат. Она сцепила пальцы на коленях. Костяшки побелели. — Я не плакала тогда. Не умела. Наверное, что-то сломалось раньше. В комнате снова повисла тишина. Ева не записывала. И это почему-то делало всё хуже. Или честнее. Алиса медленно выдохнула. — Отец сначала пил. Не каждый день. Но когда пил… дом становился маленьким. Она нахмурилась, подбирая слова. — Будто стены двигались ближе. Негде было спрятаться. Перед глазами на секунду всплыл тёмный коридор старой квартиры. Тусклый телевизор. Запах спирта. Алиса закрыла глаза на мгновение. — Потом он встретил женщину. Нормальную, наверное. Я не знаю. И ушёл к ней. Плечи едва заметно напряглись. — Он не выгонял меня. Даже хуже. Просто перестал замечать. Тихий смешок. — Как мебель, которую забыли выбросить. Ева смотрела на неё так внимательно, что Алисе вдруг стало трудно дышать. — Новая жена. Её дочь. Семейные ужины за стеной. Смех. Она пожала плечами. — А я сидела в комнате и слушала. Им было хорошо без меня. Последние слова прозвучали слишком спокойно. От этого становилось только больнее. Алиса замолчала. Глаза оставались сухими. Она давно научилась говорить о боли так, будто рассказывает чужую историю. — Вот такое у меня было детство, — тихо сказала она. — Неинтересное. Не для уголовного дела. Ева ответила не сразу. — Спасибо, что рассказали. И столько искренности было в этих словах, что Алисе пришлось отвернуться. Потому что если смотреть на неё дальше — можно было поверить. А это опасно. Очень. Тишина снова растеклась по комнате. Ева больше не задавала вопросов. Не открывала папку. Не делала пометок. Просто сидела напротив. И смотрела на Алису так, будто впервые видела её по-настоящему. Не татуировку на пальцах. Не материалы дела. Не подозреваемую. Человека. Девочку, которую никто вовремя не заметил. Алисе вдруг стало тяжело выдерживать этот взгляд. Он был слишком мягким. — Вы не спросили про убийства, — сказала она, чтобы разрушить тишину. Ева подняла глаза. Пауза. — Сегодня не надо. Что-то дрогнуло внутри Алисы. Надежда? Нет. Слишком опасное слово. Скорее удивление. Ева закрыла папку и медленно встала. — Сеанс окончен. Алиса смотрела на неё снизу вверх. — Вы придёте завтра? Вопрос сорвался раньше, чем она успела его остановить. Ева замерла на секунду. — Да. Просто одно слово. Но Алиса почему-то поверила. Санитары открыли дверь. Она поднялась со стула, но у порога всё-таки обернулась. Ева стояла у стола, усталая, бледная, с этой невозможной мягкостью во взгляде. И впервые за долгое время Алисе стало страшно не за себя. За неё. Ева вышла в коридор медленно. Шаги глохли в бетонной тишине. Она не открывала папку. Не включала диктофон. В голове всё ещё звучал голос Алисы — спокойный, почти пустой, когда она говорила о матери, об отце, о доме, где ей не нашлось места. «Я не умею утешать», — подумала Ева устало. — «Я умею лечить. А это не лечится». Она остановилась у окна в конце коридора. Снаружи небо было серым, тяжёлым. И вдруг Ева поняла, что больше не видит в Алисе чудовище. Не видит даже пациентку. Только человека, которого слишком много раз оставляли одного. «Я поверила ей». Мысль пришла тихо и сразу стала опасной. «Не как врач. Как человек». Ева закрыла глаза на секунду. «И теперь я не знаю, что страшнее — если она убивала… или если нет».