Передышка

Прошло несколько дней. Ева перестала считать, сколько именно. В квартире всё время было одинаково темно — даже днём. Шторы оставались задёрнутыми, и серый свет просачивался сквозь ткань тонкими полосами, делая комнаты холодными и чужими. На кухне стояла чашка с давно остывшим кофе. Рядом — тарелка с засохшим куском тоста. Ева не помнила, когда пыталась поесть в последний раз. Она сидела за столом в растянутом домашнем свитере, поджав под себя ноги, и смотрела в стену так долго, что глаза начинали болеть. Телефон время от времени вибрировал где-то рядом. Главврач. Медсестра. Несколько сообщений от коллег. Ева не отвечала. Не потому что не хотела. Просто на каждое движение уходило слишком много сил. Она медленно провела ладонью по лицу и закрыла глаза. «Третий день… или четвёртый». Мысли текли вязко, тяжело. «Я не помню». Она почти не спала всё это время. Иногда проваливалась в короткое забытьё прямо на диване или за кухонным столом, но стоило закрыть глаза чуть дольше — и возвращалась Алиса. Её голос. Её взгляд. И тихое: — Ты обещала. От этого внутри всё сжималось так сильно, что становилось трудно дышать. Ева поднялась с кухни и медленно прошла в гостиную. Потом обратно. Из комнаты в комнату. Без цели. Раньше тишина квартиры успокаивала её. После длинных смен, после чужих историй, чужих нервных срывов, чужой боли — здесь можно было наконец остаться одной. Теперь одиночество стало невыносимым. Она слышала всё. Тиканье часов. Гул холодильника. Шум воды в трубах. Собственное дыхание. И между этими звуками — пустоту. Такую огромную, что она почти давила физически. Ева остановилась у окна и чуть отодвинула штору. На улице кто-то смеялся.Люди шли по тротуару с пакетами, разговаривали, жили обычную жизнь. А она словно осталась по другую сторону стекла. Отрезанная. Замершая. «Без неё я не знаю, что делать с этой жизнью». Мысль пришла неожиданно — тихая и страшная. Ева резко отпустила штору, будто испугалась собственных слов. Ночью стало ещё хуже. Она лежала на кровати с открытыми глазами и смотрела в потолок. Простыня сбилась, подушка была холодной. Ева переворачивалась с боку на бок уже несколько часов, но сон даже не приближался. Стоило закрыть глаза — и память снова начинала мучительно медленно прокручивать всё сначала. Серую комнату. Тихий голос Алисы. Её руки. Её взгляд — внимательный, почти болезненно нежный. Ева медленно подняла руку и коснулась губ кончиками пальцев. Тело помнило. Помнило слишком хорошо. Тот поцелуй — отчаянный, дрожащий, невозможный. Она до сих пор чувствовала его так ясно, будто это было несколько минут назад. Она села на кровати и подтянула колени к груди. В темноте воспоминания становились почти осязаемыми. «Ты пахнешь полынью и старыми книгами». Тогда эта фраза испугала её. Теперь Ева поймала себя на том, что готова была отдать что угодно, лишь бы услышать её снова. Она помнила всё. Как Алиса смотрела на неё, когда думала, что Ева не замечает. Как тихо смеялась. Как осторожно касалась её руки. Как произносила её имя. Не «доктор». Не «Ева Сергеевна». Просто — Ева. Будто это имя принадлежало только ей одной. Ева зажмурилась сильнее.В груди болезненно ныло. «Я скучаю». Сначала мысль прозвучала почти случайно. Потом — снова. Чётче. «Я скучаю по ней». Ева медленно опустила голову на колени. Она скучала не по пациентке. Не по делу. Не по женщине из протоколов и допросов. Она скучала по Алисе. По человеку, который смотрел на неё так, будто видел насквозь. По женщине, которая плакала у неё на глазах. Которая целовала её так, будто Ева была последним светом, оставшимся в жизни. И от этого признания стало почти страшно. Потому что одновременно с тоской внутри поднималась вина. Тяжёлая. Удушающая. «Я сама это сделала». Ева сжала пальцами край одеяла. «Я сама написала заявление». Перед глазами снова вспыхнул кабинет полиции. Белый бланк. Ровные строчки. Подпись внизу страницы. И Алиса — одна, в холодной камере. Из-за неё. Слёзы подступили неожиданно. Ева даже не сразу поняла, что плачет. Слёзы просто текли по щекам — тихо, без всхлипов. Она не вытирала их. Сидела в темноте неподвижно, чувствуя, как внутри медленно что-то ломается. «Как можно одновременно любить человека и предать его?» Ответа не было. Через несколько дней Ева всё-таки заставила себя выйти на работу. Утром долго стояла перед зеркалом, будто не узнавая собственное отражение. Белая блузка. Собранные волосы. Часы на запястье. Маска нормальности. Только глаза выдавали всё. Пустые. Потухшие. В кабинете её уже ждали пациенты. Папки лежали ровными стопками. Но Ева смотрела на текст и не понимала ни слова. Буквы расплывались. Мысли всё время возвращались к Алисе. Она пыталась сосредоточиться. Не получалось. Когда в кабинет вошла пациентка — женщина лет сорока с тревожным взглядом — Ева автоматически начала задавать вопросы. Кивала. Что-то записывала. Но не слышала ответов. Перед глазами снова была серая комната. Алиса напротив. Слёзы в её глазах. — Доктор? Ева вздрогнула и моргнула. Пациентка смотрела на неё настороженно. — Простите… — тихо сказала Ева. — Повторите, пожалуйста. Женщина замолчала на секунду, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. И в этот момент Ева вдруг поняла: она не может здесь находиться. Не сейчас. Она не слышит людей. Не может им помочь. Она сама едва держится. После приёма Ева попросила медсестру отменить остальных пациентов.Та смотрела удивлённо, но вопросов задавать не стала. Когда кабинет опустел, Ева ещё долго сидела неподвижно, глядя в стену. Потом медленно встала и ушла домой. Ночью она снова сидела в темноте. На диване. С телефоном в руках. Экран холодно подсвечивал её лицо. Ева открыла контакты и медленно прокрутила список вниз. Номер изолятора. Она сохранила его ещё раньше — по работе. Тогда это казалось обычной формальностью. Теперь палец замер над экраном. Ещё можно было позвонить. Спросить, как Алиса перенесла перевод. Есть ли у неё лекарства. Не было ли проблем. Хоть что-нибудь. Ева долго смотрела на номер. Потом представила тишину в ответ. Или чужой, холодный голос Алисы. Без тепла. Без доверия. Без любви. От этой мысли внутри всё болезненно сжалось. Она медленно заблокировала телефон и положила его рядом. — Я не знаю, как быть без тебя, — прошептала Ева в пустую комнату. Голос прозвучал тихо и сломано. За окном мерцали фонари. Где-то вдалеке проехала машина скорой помощи. А в квартире снова была только тишина. Ева закрыла глаза. «Я люблю её». Мысль больше не пугала. Теперь она просто болела. «И я разрушила всё своими руками». Она медленно прислонилась затылком к спинке дивана и осталась сидеть неподвижно. Часы в глубине квартиры продолжали отсчитывать секунды. Ночь тянулась бесконечно.