Дождь, что разжигает Пламя

Lana Del Rey - Young and Beautiful

***

      Вдалеке послышались раскаты грома, заполнившие опустившуюся на комнату охотничьего замка тишину.       Губы принца ещё невесомо касались пальцев леди Аррен, и от этого почти нежного зрелища что-то в ней осторожно возвращалось на место.       Эймонд начал медленно отстраняться, совсем немного — ровно настолько, чтобы вернуть между ними ту осторожную дистанцию, которую он выстраивал все эти дни с почти мучительной внимательностью. Он словно боялся, что если задержится ближе ещё на одно дыхание, то потребует от неё больше, чем она готова дать, даже не словами, а самим своим присутствием, слишком сильным, слишком голодным до тепла после всего, что они только что произнесли.       Но Лианна удержала его. Не резко, просто пальцы её свободной руки легли ему на плечо и сжались, слабее, чем могли бы прежде, но достаточно, чтобы он замер. Под тонкой тканью она почувствовала напряжение его тела — не угрозу, а усилие. Он всё ещё держал себя так, будто любое движение могло стать неправильным, и это вдруг отозвалось в ней не страхом, а болью.       До его признания перед ней лежала война за престол: далёкая, страшная, но всё же почти отвлечённая, как буря за горами, грохот которой слышен, но молния ещё не ударила в дом. Теперь всё изменилось. Теперь у войны было лицо мёртвого мальчика, скорбящей матери и Деймона Таргариена, который не станет ждать милости богов, если сможет взять кровь сам. Теперь Лианна понимала: Эймонд стал целью. Самой желанной. Самой личной.       И мысль об этом прошла сквозь неё холоднее любого воспоминания о камере.       Все эти дни она собирала себя осторожно, как собирают разбитую чашу, боясь порезаться о каждый край. Делала шаг, потом второй. Касалась воды. Касалась его руки. Училась не вздрагивать. Училась верить, что у неё есть время: на дыхание, на страх, на медленное возвращение к себе.       Но времени могло не быть.       Не в этом мире. Не рядом с ним.       Эта мысль не исцелила её. Не смыла память, не сделала тело прежним, не превратила страх в пепел. Но она изменила его вес. Расстояние между ними, аккуратность, осторожность, эта тонкая стена, которую Небесная камера всё ещё пыталась ставить между её желанием и его близостью, вдруг стали не защитой, а ещё одной потерей, которую ей навязывали. Если она снова позволит чужим рукам, чужому насилию решать, как ей дышать рядом с тем, кого она сама выбирает, значит, камера всё ещё держит её цепью.       Лианна не хотела этого.       Она подалась вперёд почти отчаянно и снова нашла его губы своими. На этот раз это уже не было прежней бережной проверкой, не было лёгким обещанием “я здесь”. В этом поцелуе было больше боли, больше страха, больше живой, упрямой жадности к тому, что ещё можно было успеть. Она не пыталась доказать, что всё стало как прежде. Она знала, что не стало. Но хотела пройти сквозь это сама, не отступить только потому, что прошлое ждало за плечом и шептало, что её тело больше не принадлежит ей.       Эймонд ответил не сразу. Сначала он словно не поверил, что это она тянется к нему так, не путая его с угрозой, не заставляя себя, не исчезая внутри собственного молчания. Но накопившаяся усталость, постоянное напряжение, страх, который он прятал все эти дни под осторожностью, под виной, под привычкой держать руки там, где она сможет их видеть - всё это на секунду стало просто слишком. И его внутренняя броня треснула под этим грузом.       Поцелуй изменился — не грубо, не резко до боли, но он стал глубже, сильнее. Из его груди вырвался низкий, почти сорванный выдох; рука поднялась к её лицу, пальцы легли на щёку чуть крепче, чем прежде, а вторая почти рефлекторно нашла её талию, притянула ближе, сокращая расстояние, которое он сам же так мучительно удерживал.       Он понял свою ошибку почти сразу, и отстранился так быстро, будто собственное желание ударило его сильнее, чем чужой клинок. В его лице мелькнул страх: не перед ней, не перед тем, чего он хотел, а перед возможностью сделать неверное движение и снова превратить близость в то, от чего ей придётся защищаться. Он уже открывал рот, чтобы попросить прощения, остановиться, вернуть им безопасную тишину, но Лианна не отступила.       Она смотрела на него с удивлением, а не с ожидаемым ужасом.       Её тело не сжалось, не окаменело, не провалилось обратно в холод. Его желание, такое явное, не спрятанное за словами, вырвавшееся наружу случайно, не принесло ей отвращения. Наоборот — в груди разлилось неожиданное, почти болезненное облегчение. Он всё ещё хотел её. Не как обязанность, не как хрупкую вещь, которую надо беречь до конца дней из жалости. Как женщину. Как Лианну.       Эта правда не стерла случившегося. Но впервые за эти дни она оказалась сильнее чужой тени.              Лианна посмотрела на принца, и почувствовала, что сама всё ещё способна на желание. Она почувствовала его в кончиках пальцев, которые хотели глубже запутаться в его волосах, в лёгком покалывании губ, которыми хотелось снова прикоснуться к нему. Это было не жаркое чувство, которое было раньше, а скорее тёплые угли, но этого было достаточно.       Решение сформировалось в ней само, словно приоткрыло дверь в ту часть её существа, которую она считала похороненной в той камере. Но сейчас оно заговорило в ней так ясно, что отступать было бы равнозначно проигрышу в этой борьбе.       За окном начал моросить дождь. Маленькие капли ещё ласково касались стекла, но звук грома приближался, и с каждой минутой стук становился всё увереннее. И знакомое ощущение нашло отклик в самой Лианне, стихия снова поддерживала её, добавляя ей той же силы и уверенности, которая была у капель, становившихся всё мощнее.       Лианна медленно вдохнула, пытаясь найти слова, которые не сделают её желание грубее или проще, чем оно было. Ей не хотелось говорить “забудь”, потому что она уже понимала: забыть не получится. Не хотелось говорить “исцели”, потому что это было бы несправедливо к нему и к себе. Эймонд не мог вернуть ей прежнее тело, прежнюю беспечность, прежнюю лёгкость. Но он мог быть рядом, пока она сама возвращает себе то, что у неё пытались отнять.       — Я не хочу, чтобы последнее, что помнит моё тело, было чужим, — произнесла она наконец. — Я не думаю, что это всё исправит. Не сегодня. Может быть, не скоро. Но я хочу выбрать. Сама.       Эймонд закрыл глаз на один долгий вдох.       Когда он снова посмотрел на неё, в его лице не было сомнения. Только напряжение и такое осторожное, почти болезненное уважение к её страху, что Лианна почувствовала: он понял не всё, но достаточно.       — Скажи мне как.       Этот вопрос оказался труднее любого “да” или “нет”. Лианна опустила взгляд к его рукам. Она знала их теперь по-другому: как они держали меч, как не смели коснуться её в камере, как приносили воду, как лежали открытыми на одеяле, когда он ждал её решения. Она знала, что он остановится, если она попросит. Верила в это. Но вера в нём и память тела всё ещё не всегда говорили одним языком.       Ей нужно было видеть, что он не возьмёт управление. Даже случайно. Даже в миг, когда его собственная сдержанность снова даст трещину.       — Я хочу видеть тебя, — сказала она наконец, и голос прозвучал тише, чем ей хотелось. — Смотреть на тебя. Знать, что это ты.       Принц едва заметно вздрогнул, но не перебил.       — Но мне нужно… — она запнулась, чувствуя, как стыд пытается сомкнуться на горле, хотя стыдиться было нечего. — Мне нужно знать, что ты не коснёшься первым. Не потому, что я тебе не верю. Я верю. Просто моё тело ещё не всегда успевает понять это раньше страха.       Она посмотрела на его руки снова, потом на ремень у его пояса, и только тогда Эймонд понял окончательно. Не сам догадался с первого взгляда, не прочёл её мысль, как красивую загадку. Понял по тому, как она смотрела: не с испугом, не с отвращением, а с напряжённой, почти мучительной надеждой, что он не сочтёт её просьбу унижением для него или слабостью для неё.       — Я хочу сама, — прошептала она. — Всё. Подойти. Коснуться. Остановиться, если не смогу. Продолжить, если смогу. Мне нужно… чтобы ты позволил мне это.       На мгновение между ними повисла тишина.       Она не знала, как назвать это вслух, чтобы не сделать просьбу грубой. Но Эймонд смотрел на неё достаточно внимательно, чтобы понять: ей нужна не слабость от него, а неподвижность.       Он медленно расстегнул ремень.       Не резко, не с готовностью, которая могла бы сделать её просьбу чем-то слишком лёгким. В этом движении было напряжение, потому что для него отдать руки означало отдать привычный способ быть собой: удерживать, защищать, брать на себя, действовать раньше, чем боль успеет стать сильнее. Но он всё равно снял ремень и протянул ей.       — Тогда возьми.       От этого простого согласия у неё вдруг защипало глаза, но Лианна не заплакала.       Она взяла ремень, чувствуя тёплую кожу в пальцах, и повела его к постели. Эймонд пошёл за ней без единого вопроса. Не торопил, не помогал, не пытался смягчить её решение своей заботой. Когда она жестом попросила его лечь, он подчинился так спокойно, будто это было не уступкой, а присягой.       Она завела его руки над головой.       Эймонд не отрывал от неё взгляда, в котором не было насмешки, нетерпения или обиды. Только напряжение, такое сильное, что оно казалось почти болью, и ещё — доверие. Непривычное для него. Острое. Он, всю жизнь превращавший контроль в броню, отдавал его ей не потому, что контроль стал ему не нужен, а потому что сейчас он был нужен ей больше.       Лианна закрепила ремень вокруг его запястий и стойки изголовья. Узел вышел неидеальным. Слишком осторожным, почти неумелым. Принц лежал неподвижно, но в этой неподвижности не было покорности. Лианна слишком хорошо знала, сколько силы в нём осталось: в напряжённых плечах, в ровном дыхании, которое становилось неровным всякий раз, когда она приближалась, в пальцах, сжавшихся над головой так, что кожа ремня тихо скрипнула. Он мог бы разорвать эту условную преграду одним движением. Они оба это знали. Но то, что было между её “можно” и её “остановись”, оказалось крепче любого узла.       Это было странно — видеть Эймонда Таргариена таким. Не побеждённым. Не слабым. Напротив, от этой сдержанной силы он казался ещё опаснее и ещё прекраснее. Но теперь его опасность ждала её дозволения.       Лианна провела пальцами по его плечу, и Эймонд не двинулся, но его взгляд изменился так резко, что это почти заменило прикосновение. В нём было желание — открытое, тёмное, уже не спрятанное за осторожностью, — но не требование. Он смотрел на неё так, будто всё, чего он хотел, было перед ним, и всё же единственное, что имело значение, — позволит ли она ему хотя бы смотреть дальше.       Это должно было испугать.       Не испугало.       Наоборот, от этого в ней поднялось странное, тёплое чувство власти над собственным телом. Не над ним — над собой. Она могла приблизиться. Могла остановиться. Могла отступить, и он остался бы там, где она его оставила. Впервые за долгое время чужое желание не загоняло её в угол. Оно ждало у порога.       Только тогда Лианна позволила себе выдохнуть.       Она смотрела на него долго, почти жадно, но в этой жадности не было победы. Только голод по тому, что у неё пытались отнять: по праву смотреть, хотеть, приближаться самой и не бояться. Как на живого человека, которого можно видеть целиком и не прятаться.       Он был почти невыносимо красив в этом неподвижном напряжении — не той гладкой, придворной красотой, которую удобно хвалить за столом, а другой, острой, почти тревожной. Серебряные волосы рассыпались по подушке, выбившиеся пряди легли на висок и скулу, смягчая лицо, которое всё равно оставалось слишком резким для покоя. Шрам тянулся по коже неровной светлой линией; сапфир ловил отблеск огня холодным, глубоким светом, и от этого казалось, будто в нём самом горит отдельная, ледяная звезда. Рубаха сбилась у ворота, открывая ключицы, горло, узкую тень между натянутыми мышцами груди. Лианна видела, как дрожит его дыхание, как напрягается тело под тонкой тканью, как пальцы сжимаются над головой, но он не нарушает ни одной границы, которую она задала.       Лианне стало страшно.       Не от него, а от того, как сильно ей хотелось подойти.       Но теперь страх не был приказом. Только ощущением, через которое можно пройти.       Она коснулась его плеча сначала кончиками пальцев. Потом провела ниже, по ткани рубахи, по напряжённой линии груди, останавливаясь всякий раз, когда внутри что-то дрогало. Эймонд не двигался. Только смотрел на неё снизу вверх, и в этом взгляде было столько сдержанного желания, столько почти болезненного внимания, что Лианна почувствовала себя не вещью, не раной, не спасённой тенью в чужом доме, а женщиной, которую видят и ждут.       Она сама склонилась к нему.       — Ты понимаешь, — произнёс он низко, когда её пальцы задержались у ворота его рубахи, — что я сейчас держусь только потому, что ты этого хочешь?       — Тогда держись.       Его взгляд потемнел так резко, что Лианна почувствовала это почти кожей. Он не улыбнулся, не ответил, но что-то в линии его рта изменилось — сдержанность стала тоньше, опаснее, как натянутая тетива. Впервые за эти дни она увидела не только его осторожность, но и то, что эта осторожность удерживает: голод, тоску, всё то, что он прятал, пока носил воду, сидел у её постели, возвращался из Гавани и делал вид, что одного присутствия рядом ему достаточно.       Поцелуй вышел медленнее прежнего. Уже не короткая проверка и не внезапный срыв, а осторожное возвращение туда, где когда-то между ними жила искра. Лианна не спешила. Ей нужно было чувствовать каждый собственный выбор: вот она касается его губ, вот её пальцы скользят в его волосы, вот она опускается ближе, и он не берёт, не направляет, не тянет её к себе, хотя всё в нём явно требует движения. Его руки над головой напряглись, ремень тихо скрипнул, но он остался неподвижен.       И это помогло почти больше, чем все его слова.       Лианна позволила себе устроиться над ним не резко и не властно, а с той осторожностью, с какой человек входит в воду после долгой болезни — зная, что она может принять, а может напугать. На короткое мгновение она замерла. В этой паузе было всё: память, страх, желание, вопрос к собственному телу, не ошиблась ли она, не попросила ли слишком многого у себя слишком рано.       Эймонд не двинулся.       Ни на дюйм.       Он мог бы взять контроль в эту секунду легко, привычно, почти естественно для себя, и, возможно, она не оттолкнула бы его. Именно поэтому он не сделал этого. Его взгляд оставался на её лице, руки — над головой, тело — напряжённым от сдерживания. Сейчас это было не про него. Не про его голод, не про его облегчение, не про его страх потерять её. Сейчас это было про Лианну и ту тонкую, почти невидимую дорогу, по которой она возвращалась к себе. Но это стоило ему всех запасов стойкости, что у него ещё оставались. Никому и никогда он не позволял держать себя так. Даже мысль об этом должна была бы разозлить его, задеть гордость, заставить вспомнить, кто он, чей он сын, какого дракона держит под седлом. Но вместо ярости пришло совсем другое — тяжёлое, тёмное, почти стыдное удовольствие от невозможности двинуться раньше неё. От её взгляда. От её пальцев на его груди. От того, что вся его сила сейчас ничего не значила без её следующего решения. И в этом новом ощущении было задето столько его чувств разом, что он готов был уже умолять её.       Он ни за что не признался бы себе, насколько сильно ему это понравилось.       Лианна закрыла глаза, вдохнула глубже и позволила воздуху пройти через напряжение, всё ещё жившее внутри. С этим выдохом что-то в ней сдвинулось. Не исчезло — ничего не исчезало так просто, — но уступило место другому ощущению: тихому доверию к самой себе. Тело не отстранялось. Не сжималось в ожидании боли. Оно слушалось её. Откликалось на её решение. Становилось снова знакомым.       Девушка продолжила уже иначе. Не проверяя, а выбирая.       Её прикосновения стали мягче, но увереннее; губы находили его кожу не для того, чтобы доказать смелость, а потому что хотелось. В этом не было спешки, не было попытки одним движением перечеркнуть прошлое. Только постепенное, бережное возвращение — к желанию, к теплу, к праву быть в собственном теле без чужой тени между каждым вдохом.       Она чувствовала, как с каждым её новым движением дыхание принца срывается, чувствовала его быстрый пульс под пальцами, видела невысказанную мольбу в его взгляде, в напряжении челюсти, в том, как пальцы сжались над головой, как будто кожа ремня была единственным, за что он ещё мог держаться. Он не просил вслух, но всё в нём просило: не отступай. Не сейчас.       Девушка видела, чего принцу стоит ждать, ей не хотелось его мучить, но решилась она не из жалости к нему. Просто в этот раз, прислушавшись к себе, не нашла внутри запрета.       Лианна медленно опустилась на него, не закрывая глаза, не разрывая зрительный контакт. Ей было важно видеть, что это он, видеть его реакцию. С его губ сорвался низкий глубокий стон, спина чуть выгнулась вперёд, руки напряглись, дернулись, и ремень, удерживавший его руки, натянулся почти до предела. Принц останавливал себя, чтобы не вырваться, крепче перехватил пальцами сдерживавшие его путы, от чего вены на руках ярко проступили на мраморной коже. И от этого зрелища по телу девушки прокатилась волна жара.       Она начала двигаться осторожно, постепенно, мысленно сверяя ощущения от каждого движения. Подстраивая его под себя так, как ей было приятно, задавая тот темп, что нравился ей. Девушка училась заново слушать своё тело, пока принц под ней отчаянно цеплялся за кожу ремня и пытался сдерживать свои стоны.       Всё внутри Лианны перемешалось, эмоции были скорее нарастающим напряжением, которое долго собиралось внутри, слой за слоем, не находя выхода. В нём было всё сразу: страх и освобождение, память и настоящее, боль и удивление от того, что поверх боли может родиться другое чувство — не слабее, не грязнее, не менее её собственное. Лианна держалась за взгляд принца, за его неподвижные руки, за своё дыхание, и в какой-то момент поняла уже не мыслью, а всем телом: кошмары больше не диктуют ей, как двигаться. Они ещё будут возвращаться. Но они не владеют ею целиком.       С её губ сорвался короткий, рваный звук.       И в ту же секунду мир за окнами ответил.       Комнату разорвал холодный свет. Молния вспорола небо над лесом, на миг выхватив из темноты стены, постель, серебро его волос, её собственные руки на его груди. Следом пришёл гром — тяжёлый, оглушительный, прокатившийся по старому охотничьему замку так, будто сама буря ударила в камень изнутри.       Лианна замерла, не от страха, а от силы ощущений, накативших на неё волной.       Жар прошёл по ней не разрушением, а живым, пульсирующим откликом, будто молния за окном только повторила то, что уже вспыхнуло внутри. В крови стало горячо.       Эймонд понял не сразу. Первым было движение — почти инстинкт: напрячься, освободить руки, удержать, защитить, если ей больно. Ремень скрипнул под рывком, и на одно мгновение стало ясно, насколько условной была эта преграда. Но он остановился сам, раньше, чем кожа успела натянуться сильнее. Его взгляд метнулся к её лицу, острый, встревоженный, почти яростный от готовности вмешаться.       Это было не болью, не ужасом, не тем провалом, которого он боялся. Лианна дышала тяжело, глаза её были широко раскрыты, влажные от подступивших слёз, но в них не было пустоты, только облегчение. Она была здесь. С ним. В себе. Возможно, впервые за все эти дни — так ясно, так полно, что сама ещё не знала, что с этим делать.       Эймонд выдохнул. Медленно. Всё ещё напряжённо. Но уже не пытаясь остановить происходящее.       Он остался там, где она оставила его, связанный скорее её доверием, чем ремнём, и позволил ей вернуться в реальность самой. Дождь за окнами становился ровнее, гром откатывался дальше, в глубину леса, и комната постепенно снова собиралась вокруг них: огонь, влажный воздух, запах трав и дыма, тёплая кожа под её ладонями, его взгляд — живой и сапфировый, оба обращённые к ней.       Лианна наклонилась и развязала ремень.       Пальцы дрожали, но уже не от страха. Узел поддался не сразу, и Эймонд не помог, хотя мог. Ждал, пока она закончит сама. Только когда его руки освободились, он медленно опустил их, не касаясь её сразу, и Лианна почти улыбнулась этому — сквозь усталость, сквозь дрожь, сквозь слишком сильное, почти болезненное облегчение.       — Можно? — спросил он.       Она кивнула.       Тогда его руки поднялись к её лицу. Осторожно, без прежнего срыва, без жадности, которая могла бы напугать. Большой палец убрал влажную прядь с её щеки, и в этом простом жесте было больше заботы, чем в любом вопросе: проверка, подтверждение, что она здесь, что она выдержала, что она не ушла туда, откуда он не смог бы её вернуть.       — Ты здесь, — сказал он тихо.       Лианна не сразу поняла, кому он говорит это — ей или себе.       — Здесь, — ответила она.       И только тогда позволила себе опуститься рядом, не отстраняясь, а прижимаясь к нему так, как смогла: осторожно, устало, с дрожащим дыханием, но без того внутреннего отступления, которое раньше появлялось почти раньше мысли. Эймонд обнял её уже совсем иначе. Не удерживая. Не защищая от неё самой. Просто принимая тяжесть её тела рядом с собой, как принимают дар, который нельзя требовать.       За окнами шёл дождь.       Впервые за эти дни звук воды не был насмешкой, не был напоминанием о том, что у неё отняли. Он был только звуком воды. Живой, ровной, настоящей.       Лианна закрыла глаза и слушала.       Кошмары не исчезли. Прошлое не стало меньше.       Но что-то в ней действительно вернулось.       Не прежняя Лианна — той, возможно, уже не было. И не новая, сильная и неуязвимая.       Просто она сама. Живая и выбирающая.