Феррагосто

Солнечные блики собирались в тонкие ломаные линии, образуя на водной глади текучий, убаюкивающий узор, — Оскар наблюдал за ним, сморенный полуденной жарой, из-под полуприкрытых век, и его взгляд блуждал от легкой ряби до высыхающего после купания Ландо. Тот улегся спиной прямо на бортике, спрятав лицо под кепкой, — нос у него сгорел еще в первые дни и очаровательно шелушился, — и бездумно рассекал искрящуюся воду рукой. Ландо прилетел в предыдущий вторник, на несколько дней позже Оскара, бледный и уставший, но спустя почти две недели праздного безделья его молочная кожа стала больше похожа на кофе с каплей молока. Воду обновили перед их приездом, вычистив плиточные швы, но сам бассейн построили лет двадцать назад, и бирюзовая мозаика со временем чуть выцвела и протерлась, растеряв былые краски. Вся историческая часть Тосканы была такой — выгоревшей под солнцем, неброской, в уютном смысле слегка запущенной: здесь никто не стремился к постоянному обновлению и погоне за инновациями. В доме, доставшемся Оскару от родителей, все было так же, как в их молодости: те же тяжелые деревянные шкафы, вылинявшие шторы и ковры, кухонная скатерть в крупную клетку и даже медная посуда, развешанная над скромной газовой плитой. Оскар отвечал за завтраки и легкие обеды, Ландо неизменно готовил пасту на ужин — не всегда удачно, но хотя бы съедобно. Единственная доставка, доступная в их районе, была из маленького семейного ресторана в деревне неподалеку: курьером работал их старший сын, подросток, крайне неторопливо рассекающий поля на стареньком велосипеде. Ни Ландо, ни Оскар не винили его за задержки. Не в такую погоду. Все здесь было размеренным и тихим, включая местных жителей: Тоскана застыла во времени, игнорируя хаотичный и вечно куда-то опаздывающий мир вокруг себя. Оскар не разбирался в тонкостях искусства, но то, как преломлялся свет, рассеиваясь на дне бассейна, показалось ему особенно красивым, — как и сбегающие по коже Ландо капли воды, тут же высыхающие на горячей каменной плитке, и россыпь его родинок, местами сливающихся с загаром. Никак не получалось вспомнить, как назывался этот оптический эффект: в памяти всплыли только диаграммы Вороного из университетского курса геометрии, во время которого он встретил Ландо. Столько лет прошло, а тот, казалось, совсем не изменился — по-прежнему избегал серьезных диалогов и прятался за легкомысленными улыбками. Из-за этого с ним было мучительно сложно и вместе с тем удивительно просто: он умел располагать к себе и заставлял забывать о трудностях. Люди охотно падали перед ним на колени: хватало его искренней белозубой улыбки и сияющего взгляда, смущенно отведенного в сторону. Он почти не краснел, в отличие от белокожего Оскара, но словно светился изнутри, и когда сияние угасало, — привыкший к дикому темпу жизни Ландо порой выдыхался, — это становилось заметно даже невооруженным глазом. В крошечном уголке Италии, до которого они добирались всего пару раз в год, он всегда светился, — Оскар чувствовал себя до тошноты влюбленным, хотя казалось, что влюбиться сильнее он уже просто не может. Здесь это чувство преследовало его постоянно: поджидало в каждой тени, где они сидели, соприкасаясь плечами и читая случайные книги из библиотеки на втором этаже, подкрадывалось по утрам, когда сонный Ландо чистил лимоны к завтраку, и липло к коже по вечерам под мерное колыхание занавесок. Большую часть времени они проводили вне дома и ели всегда на улице: вытащили во дворик деревянный рассохшийся стол и пару металлических стульев с облупившейся краской на ножках. В Европе, где Оскар виделся с Ландо далеко не каждую неделю, чувство, распирающее его грудь, уменьшалось в размерах и сворачивалось в теплый комок под ребрами, — с ним можно было жить и свободно дышать, и иногда — в особенно загруженные дни — оно легко забывалось. Люди и правда ко всему привыкают. Пока Оскар составлял конкуренцию солнцу, прожигая дыры в Ландо и размышляя о том, как ему повезло, что тот однажды обратил на него внимание и с тех пор щедро делился своим временем, тот вскинулся, почувствовав чужой взгляд. — О чем ты думаешь? — Ландо приподнял кепку и сощурился, словно взвешивал, стоило ли докапываться, или Оскар просто прокручивал в голове список рабочих задач. — Выглядишь сложно. «Как будто ты готов об этом поговорить», — мысленно хмыкнул Оскар. — С чего ты взял? — он наконец закрыл книгу, которую игнорировал последние минут двадцать, залипая поверх страниц то на неподвижной воде, то на мягких изгибах Ландо: его розовые шорты чуть сползли, притягательно оголив тазовые кости. — Ты хмуришься и пялишься. Оскар слабо усмехнулся. Он ощущал себя мухой, угодившей в банку цветочного меда: из-за жары и влажности каждое движение давалось тяжело, мысли текли вязко и медленно. — Мы могли бы пожениться, — склонив голову, Оскар тут же пожалел о своем наивном порыве: предложения, конечно, делают не так, но не то чтобы он собирался сделать его всерьез. Ландо не был заинтересован, а значит, не было смысла рассматривать такой вариант. Не нужно было заводить этот разговор. Оставалось только надеяться, что Ландо удачно сведет все к шутке. Тот широко улыбнулся и приподнялся на локтях, позабавленный и заинтригованный. Предположение о возможном браке нисколько его не тронуло, наверное. — Только не говори, что для счастливой жизни тебе понадобился красивый, успешный, остроумный — не смотри так, это сокращенный список, — невероятно харизматичный и еще более невероятно красивый бывший муж, который от скуки превратит твою жизнь в ад. Я ведь могу и согласиться, это заманчивое предложение. — Ты сказал «красивый» дважды, ты знаешь? — У тебя с этим проблемы? — Ландо гибко потянулся, откровенно красуясь, и дерзко выгнул бровь. — Никаких, — Оскар отмахнулся. В конце концов, это он — и не только он один — постоянно делал Ландо комплименты, сложно обвинять того в избалованности. — Какую из моих машин ты заберешь при разводе? — Я заберу их все. И еще твой дом в Хэмстеде. Оскар весело присвистнул, впечатленный — но не слишком удивленный — чужими аппетитами. — Я не могу позволить тебе оставить меня ни с чем. Предлагаю компромисс, который сделает несчастными нас обоих: забирай мой порш и эту виллу. Оскар не смог бы возвращаться сюда без Ландо, как бы сильно не любил это место. Озвучивать это, конечно, он не собирался, — они упражнялись в остроумии, а не разговаривали о чувствах. Этого они никогда не делали. — Мне больше нравится та маленькая квартира в Лондоне с панорамными окнами. Вилла ужасно скучная. — Ты ведь говорил, что хотел бы остаться здесь навсегда, — Оскар поборол в себе порыв скрестить руки. — Это было на второй день, когда я еще не отмылся от стресса и работы. Теперь я бодр, полон сил и скучаю по нашей обычной жизни. «Нашей», хотя они никогда не жили и не работали вместе. Это укололо Оскара сильнее, чем должно было. — Порш тоже можешь оставить себе, — беспечно продолжил Ландо, — я заберу Ламборгини — всегда хотел ее себе. — Миуру? Ты с ума сошел? Я не отдам ее тебе. Мы с ней знакомы дольше, чем с тобой, и это подарок моей маме от отца. Перевернувшись на бок, Ландо хитро сощурился. Оскар почувствовал в себе ребяческое желание спихнуть его в бассейн — самым вероломным образом, — но поленился вставать с шезлонга, решив отложить идею на потом. — Я потрачу лучшие годы своей жизни, буду развлекать тебя своим присутствием и чувством юмора, терпеть разбросанные повсюду носки, я… — Ладно, ты прав, — Оскар закатил глаза, припоминая, что каждый визит Ландо сопровождался критикой его четко выверенного беспорядка, — можешь забрать Миуру, но я буду горевать по ней больше, чем по нашему браку. Это разобьет мне сердце. — С твоей стороны это жестоко, Оскар, но я согласен. Нас всегда было трое: я, ты и прекрасная Миура. — Четверо, — поправил его Оскар, — ты, я, прекрасная Миура и твое непомерное эго. На лице Ландо вспыхнуло притворное возмущение. Он извернулся, чтобы зачерпнуть пригорошень воды в ладонь, и плеснул ее в Оскара, — тот даже уворачиваться не стал, только прикрыл глаза. Весь этот разговор казался пазлом, криво вставленным в другой: они крепко сцепились, но не совпадали рисунком. Оскар — кусочек голубого неба с пятном облака в углу, Ландо — ослепительно белый снег на горной вершине. Они делили на двоих одну картину мира, но при этом находились в разных ее точках. Оскар не знал, что нужно сделать, чтобы эти точки сошлись, и не знал, нужно ли что-то делать в принципе, — изменения пугали. Ландо уже много лет держался на расстоянии вытянутой руки, всегда на виду, но при этом отстранялся при намеке на ответственность и серьезность. Оскар никогда не давил — даже не пытался, — он просто смирился, что Ландо будет рядом ровно столько времени, сколько сам захочет. Пока ему будет весело — пока Оскар будет ему интересен. Подходивший к концу отпуск они провели прекрасно: собирали инжир и лимоны в раскидистом саду неподалеку, играли в шахматы и карты, пытались освоить настольный теннис — безуспешно, — часами пропадали у бассейна, плавая и загорая — загорал, правда, Ландо, Оскар же предусмотрительно прятался от солнца в тени, чтобы не сгореть. По утрам, чтобы успеть до обеденного зноя, они катались на велосипедах, вечером иногда трахались: исключительно под кондиционером — единственное новшество в доме, оказавшееся привилегией, — на прохладных хлопковых простынях, и не то чтобы постоянно. Чаще всего засыпали после череды ленивых поцелуев, слишком разморенные и перегретые для чего-то большего. Билеты на самолет были забронированы на послезавтра — пора возвращаться в Лондон, где их ожидала работа — каждого своя. И жизнь тоже — каждого своя, несмотря на неосторожно брошенное Ландо «наша». Оскара ждала его предсказуемая рутина, повторяющаяся изо дня в день, Ландо — календарь, хаотично забитый всем подряд: рабочими встречами, конференциями, съемками, концертами и свиданиями, на которые он ходил со скуки — с его же слов. «Чтобы не терять форму», — рассказывал Ландо, и Оскар безразлично кивал, как будто смог обмануть себя, что его это не задевает. Он тоже иногда ходил на свидания: Ландо ведь ходил, почему нет. Рассказывать об этом не спешил: казалось, что это выглядит как мелочное соревнование, хотя соревноваться им было не в чем. Оскар считал себя приятной и безопасной привычкой Ландо. На сборы много времени не ушло: они всегда приезжали в Тоскану налегке. В самолете Ландо протянул Оскару фотографию, которую сделал на полароид: Оскар неловко улыбался, сидя у бассейна с опущенными в воду ногами. Расстегнутая рубашка с подвернутыми рукавами, растрепанные волосы, — он не выглядел примечательно. Он был совершенно обычным. Оскар подавил в себе вопрос, не хочет ли Ландо оставить фотографию себе. Ответ был весьма очевидным. — Ты выглядишь расслабленным, — Ландо огладил глянцевый угол карточки, внимательно ее рассматривая, и с промедлением передал Оскару, — счастливым. Фотография показалась тяжелой — настолько, что могла бы утянуть за собой на землю весь самолет. Оскар не стал комментировать слова Ландо — добавить было нечего. — А где та фотография, которую я сделал? Когда ты за завтраком читал газету с умным видом, как будто знаешь на итальянском больше трех слов. — Я знаю пять, — оскорбился Ландо, прижав руку к сердцу, — зачем она тебе? Уверен, что ты помнишь, как я выгляжу. — Забываю сразу же, как ты сбегаешь из спальни после обеда. — Сбегал бы с утра, но я не планирую встречи раньше двенадцати, ты же знаешь. Оскар знал, конечно. Набиравший высоту самолет наконец вылетел из пелены плотных облаков: мягкие на вид, они напоминали застывшие волны с крупными белыми гребнями. Солнце вдалеке уже село, оставив за собой ярко-оранжевую, апельсиновую полосу, отражающуюся на турбине: они сидели в середине небольшого самолета, вид открывался на крыло. «Не переступайте за пределы границы», — предупреждали крупные черные буквы. — Нам необязательно жениться и разводиться, если ты хочешь Миуру, — выдохнул Оскар, почувствовав себя бесконечно уставшим, — если она тебе правда так нравится, можешь забрать ее просто так. Они не делали подарки — по крайней мере не называли это так. Просто иногда отдавали друг другу разные вещи. Один отдавал — другой забирал, никаких сантиментов. Ландо откинулся на спинку комфортного кресла и повозился в нем, устраиваясь поудобнее. На его оголенных бедрах выступили мурашки: температура на высоте падала, в салоне становилось прохладно, — Оскар машинально накинул на него плед. — Мы могли бы пожениться, — Ландо точь-в-точь повторил его слова, оброненные случайно и по глупости, — тогда это было бы логично. Лицо Оскара прорезала скупая улыбка, не коснувшаяся глаз. Иногда казалось, что Ландо прекрасно понимает, что делает, забираясь к нему под ребра: надавливает на то самое щемящее чувство под ними, словно проверяет, живо ли оно. Словно он о нем знает — словно оно ему льстит. А как иначе, если задуматься. — Не говори так, — попросил Оскар. Это должно было спугнуть Ландо, но почему-то не спугнуло: тот задумчиво переплел их пальцы и поднял на уровень глаз. — Кольца будут смотреться красиво, — небрежно бросил Ландо, и давление в груди Оскара стало почти невыносимым. Гравитация, законы которой самолет обманывал подъемной силой, тянуло сердце вниз. — Мы могли бы переехать в Хэмстед, чтобы у меня был повод добираться до Лондона на Миуре. Твои завтраки стали почти безупречны, хотя ты все еще пересушивашь омлет, и мне нравится, когда ты будишь меня едой. Я могу вернуть тебе любезность и будить минетом по выходным. Оскар почувствовал, как внезапно защипало уголки глаз: это было жестоко. Он постарался незаметно сглотнуть появившийся ком в горле, потянулся к бутылке с водой. Ландо отвернулся к иллюминатору, облака за которым расчертило темно-синими тенями. — На тебя плохо действует высота, — криво пошутил Оскар, у которого немного заложило уши, — спустишься с небес на землю и все улетучится. Ландо постучал пальцем по иллюминатору, указав на крыло, прежде чем повернуться: — «Не переступайте за пределы границы», — прочитал он, — мне не нравится, когда мне указывают. — Но ты любишь границы, — Оскар не согласился, — вокруг тебя неприступный форт, с чего бы меня туда пускать? — Я люблю свободу, — фыркнул Ландо и продолжил: — Знаешь, в чем твоя проблема? — ответа, конечно, он не не дождался. — В твоих метафорах. Ты неправильно видишь картину: никакого форта нет, а если и был, то оборона давно прорвана. Это ты все еще сиротливо сидишь под стенами и не решаешься зайти. — Ты себе противоречишь, — у Оскара сжало виски от напряжение и давления в салоне, — свобода и брак плохо пересекаются. — Они отлично пересекаются, — возразил Ландо, и фыркнул уже Оскар, в корне не согласный, но решивший не спорить, — я не предлагаю тебе свободные отношения, если что — вообще-то, это тебе нужно сделать мне нормальное предложение, с кольцом и все такое, — но ты никогда не давил, не пытался меня изменить, не осуждал, не привязывал к себе, не диктовал, что мне делать. Я не потеряю свободу рядом с тобой. — Ландо, — тихо предупредил Оскар, сжав его ладонь, которую тот так и не отпустил. — Я тоже тебя люблю, — эти слова прозвучали удивительно просто и легко: дико, но вместе с тем правильно. Правдиво, хотя Оскар никогда не говорил того же. — Возможно, мне потребовалось больше времени, чтобы понять и привыкнуть к этому. Осознать, что это безопасное чувство, перестать постоянно ранить себя об идею, что я его не заслуживаю. Перестать глушить мысли за диджейской стойкой и топить эмоции в алкоголе, расставить все на свои места. — Ты со всем справился, — Оскар ободряюще улыбнулся. — О боже, как ты любишь закрывать глаза на свои достижения, — закатив глаза, Ландо почесал шелушащийся нос свободной рукой, — ничего из этого не было бы без тебя. Твой единственный недостаток — кроме носков, приятель, и того, как ты швыряешь скомканные вещи в чемодан, это отвратительно, — в том, что замыкаешься в своих выводах и оправдываешь мои границы своими. — Ты мог бы, не знаю, намекнуть мне, когда все изменилось. — Половина моей одежды — ладно, может, треть, у меня много одежды, — разбросана по твоей недвижимости. Я ношу твои вещи, когда мне грустно — и ты это видел, я приехал в Тоскану в твоей футболке, — и я намекнул, когда почти согласился стать твоим бывшим мужем. Я иногда путаю щетки и чищу зубы твоей, Оскар, фу, мы уже женаты. Оскар устало помассировал переносицу, улыбаясь: разумеется, ему не хотелось признавать, что Ландо частично — по большей части — прав. Хорошо, что тот и так это знал. — Может, постараешься их не путать? Это отвратительно, — Оскар боднул его плечом. — И ты ужасен в намеках. — Ты зануда, ты в курсе? Не думал, что мне придется тебя уговаривать, — Ландо шумно выдохнул, надув щеки, — можем отложить идею со свадьбой и просто съехаться для начала. Если тебе нужно убедиться, что я никуда не сбегу через полгода. — Я поставил бы на месяц, — Оскар освободил руку и приобнял Ландо, притягивая к себе. Тот слегка опустился в кресле, вытянув ноги, чтобы уютно уронить голову ему на плечо. — А я думал, что ты в меня веришь, — его голос звучал слегка грустно, но провокационно, словно он нуждался в том, чтобы Оскар его переубедил. Оскар был готов на все: даже на риск, который Ландо отрицал. — Я в тебя верю, конечно. Ему требовалось немного времени, чтобы поверить в «мы», сформировавшееся на высоте одиннадцати тысяч километров. — Хорошо, — он поцеловал Ландо в вихрастую макушку, суховатую из-за двух недель, проведенных под солнцем, — давай сделаем это. Он дотянулся рукой до иллюминатора под недовольное ворчание Ландо, кинул последний взгляд на предостерегающее о границах крыло самолета и опустил шторку.