La Sombra

🎵Lali-“Como tu” Я приехал в Буэнос-Айрес в сезон дождей, чтобы убить человека. Это не было метафорой. Это была работа — грязная, простая, как выстрел в упор. Контракт на три дня, цель — местный чиновник, который кому-то перешёл дорогу. Я не спрашивал, кому и зачем. Я просто делал своё дело. Мне заплатили вперёд, и я планировал исчезнуть сразу после выполнения, как делал всегда — десять лет, пять континентов, ни одного провала. Город встретил меня влажной духотой. Буэнос-Айрес в феврале — это ад, замаскированный под рай. Воздух густой, как патока, пахнет прелой листвой, бензином и солью с Атлантики. Улицы Сан-Тельмо вымощены брусчаткой, дома раскрашены в ядовитые цвета — жёлтый, бирюзовый, ржаво-красный, — как будто город пытается притвориться весёлым, но под краской проступает гниль. Я снял комнату над баром — узкую, как гроб, с окном, выходящим на ржавый портовый кран. Бросил сумку на пол, проверил снаряжение, лёг на кровать и стал ждать. Я знал расписание цели наизусть. Знал, где он пьёт кофе, где обедает, с кем спит. Через три дня я должен был встретить его в подземном гараже, сделать два выстрела и уйти через чёрный ход. Просто. Чисто. Как всегда. Но на третий день всё пошло к чёрту. Потому что на третий день я увидел её. Она сидела в уличном кафе на углу Дефенса и Чили, под полосатым тентом, который хлопал на ветру. Её волосы — каштановые, с рыжиной, которую я помнил даже во сне, — были собраны в небрежный пучок. Из него выбились пряди и прилипли к влажной шее. Она грызла кончик магловской ручки — привычка, от которой меня передёрнуло, потому что я видел это тысячу раз. Она хмурилась и перечитывала написанное. Перед ней стояла чашка кофе, уже остывшего, судя по плёнке сверху, и стопка книг в мягких обложках. Я замер на другой стороне улицы. Сердце ударило в рёбра — раз, другой, третий. Я не мог пошевелиться. Я не мог отвести взгляд. Она была здесь. Чёрт возьми, она была здесь. Гермиона Грейнджер. Женщина, которую я не видел десять лет. Женщина, из-за которой я когда-то предал Тёмного Лорда. Женщина, которая хранила мою футболку на своей подушке. Женщина, которая сказала мне «мы не можем быть вместе» — и я уехал. Исчез. Умер для всего мира. Стал тем, кем стал. Я смотрел на неё — на то, как она сидит, склонив голову, — и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Я думал, что забыл её. Я врал себе десять лет. Я не забыл ни одной чёрточки. Я помнил каждую родинку на её теле. Каждый звук её голоса. Каждый раз, когда она кончала подо мной и выкрикивала моё имя. И сейчас, глядя на неё через улицу, я чувствовал то же самое, что и в семнадцать. Одержимость. Голод. Бешенство. Я перешёл улицу. Она подняла голову. Наши глаза встретились. Ручка выпала из её пальцев и покатилась по столу, упала на брусчатку. Она не заметила. Она смотрела на меня так, будто увидела мертвеца — и не могла решить, рада она или в ужасе. Я знал это выражение. Я видел его раньше — в Выручай-комнате, на Астрономической башне, на пороге её квартиры. — Драко, — прошептала она. Это был не вопрос. Она узнала меня мгновенно, как узнают люди, которые видели твою душу голой. — Грейнджер. Я не называл её по имени. Боялся, что если назову — сломаюсь. Она встала. Её руки дрожали. Я видел, как подрагивают её пальцы, и мне хотелось схватить их и прижать к губам. Я не сделал этого. Мы стояли друг напротив друга — два человека, которые когда-то значили друг для друга всё, — и молчали. — Ты жив, — сказала она наконец. — Как видишь. — Я думала, ты умер. После войны. Твой отец сказал... — Мой отец соврал. Я уехал. Исчез. — На десять лет, — её голос дрогнул. — Ты исчез на десять лет, Малфой. Ты не мог прислать сову? Ты не мог дать знать, что жив? — Не мог. — Почему? — Потому что если бы я связался с тобой, тебя бы использовали против меня. Или меня — против тебя. Ты была в Министерстве. Ты была на виду. Я не мог так рисковать. Она закрыла глаза. Её ресницы дрожали. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё скручивается в тугой узел. Чёрт. Чёрт. Я думал, что контролирую себя. Я думал, что десять лет тренировок сделали меня неуязвимым. Но одна встреча с ней — одно её «Драко» — и я снова семнадцатилетний мальчишка, который не может дышать, когда она рядом. — Зачем ты здесь? — спросила она, открывая глаза. — В Буэнос-Айресе? — Дела. Бизнес. Она прищурилась. Она всегда знала, когда я вру. — Бизнес. В Аргентине. У тебя. — Да. У меня компания по экспорту зелий. Я здесь для заключения контракта. Это была ложь. У меня действительно была компания — прикрытие, которое позволяло путешествовать по миру, не вызывая подозрений, — но я был здесь не для контракта. Она смотрела на меня долго. Слишком долго. Потом, кажется, решила не давить. — Приходи сегодня в бар, — сказала она. — «La Sombra». Это в Сан-Тельмо. Я буду там с друзьями. В десять. — Зачем? — Не знаю. Может, чтобы попрощаться. Может, чтобы убедиться, что ты не призрак. Я кивнул. Она взяла свои книги, блокнот и ушла, не оборачиваясь. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри разгорается что-то опасное. Что-то, что я не мог контролировать. Бар «La Sombra» прятался в подвале старого особняка. Чтобы попасть внутрь, нужно было спуститься по узкой лестнице, где стены были обиты красным бархатом, а воздух становился всё гуще и прянее с каждой ступенью. Внутри царил полумрак. Свет давали только свечи в кованых подсвечниках и тусклые лампы, свисающие с потолка на длинных цепях. Пахло вином, табаком, кожей и чем-то мускусным — женскими духами, потом, ожиданием. Граммофон в углу играл танго — низкое, тягучее, как расплавленная смола. Скрипка стонала так, будто ей было больно. Бандонеон дышал, как живой. Я увидел её сразу. Она сидела за длинным столом в глубине зала, в компании аргентинцев — трёх женщин и двух мужчин. Они громко смеялись, жестикулировали, перебивали друг друга на испанском. Гермиона смеялась вместе с ними. Её испанский был быстрым, свободным — она явно жила здесь давно. Но я смотрел не на это. Я смотрел на неё. Она была одета в чёрное платье. Длинное, облегающее, с высоким разрезом до бедра. Когда она сидела, разрез распахивался, открывая ногу — длинную, гладкую, с тонкой серебряной цепочкой на щиколотке. Спина платья была открыта до самой поясницы, и я видел, как двигаются её лопатки, когда она жестикулирует. Её волосы были собраны в высокий, тугой узел, открывающий шею. В ушах покачивались длинные серьги — гагаты, тёмные камни, которые мерцали в свете свечей. На запястье — тонкий серебряный браслет. На плече — татуировка. Я замер, когда увидел её. Созвездие. Дракон. Изогнутая линия, соединяющая звёзды, — тонкая, изящная, выбитая прямо над левой ключицей, там, где кожа переходит в плечо. Она была открыта — платье не скрывало её. Она хотела, чтобы её видели. И я видел. Я, блядь, видел. Она выбила моё имя на своём теле. Дракон. Драко. Я. Я подошёл к столу. Она подняла голову и улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбалась мне раньше — тайной, уголками губ. А широкой, открытой, для всех. Но когда наши глаза встретились, что-то промелькнуло. Узнавание. Огонь. — Это Драко, — сказала она друзьям по-испански. — Старый друг из Англии. Они закивали, заулыбались. Один из мужчин — пожилой, с седыми висками — пожал мне руку. Женщина с ярко-красной помадой что-то сказала по-испански и рассмеялась. Я не понял ни слова. Мне было плевать. Я сел рядом с Гермионой и заказал виски. Она пила вино. Мы чокнулись. Мы говорили о пустяках. О погоде. О книгах. О том, как она ненавидит магловские самолёты, а я — портключи. Мы не касались прошлого. Не касались войны. Не касались нас. Но оно висело в воздухе между нами, как запах дыма. Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Я хотел её. Прямо здесь, прямо сейчас. Хотел схватить её за волосы, развернуть к себе и поцеловать так, чтобы она забыла, как дышать. Хотел задрать это чёртово платье до талии и взять её на глазах у всех, чтобы они видели, чья она. Я сжимал стакан так, что побелели костяшки. Она, кажется, замечала это. И улыбалась уголками губ — та самая улыбка, которую я помнил. А потом началось танго. Конферансье — пожилой аргентинец в берете — вышел на сцену и объявил что-то по-испански. Зал оживился. Гермиона повернулась ко мне. — Конкурс танго. Каждую пятницу. Очень популярно. — Ты танцуешь? — Немного. Научилась здесь. А ты? — Нет. — Я приглашаю тебя. — Я не танцую. — Боишься? — Не боюсь. Просто не хочу. Она пожала плечами — как будто ничего не случилось. Но когда заиграла музыка, она встала. И к ней подошёл он. Её партнёр. Я заметил его ещё раньше — он сидел за соседним столом, один, и пил красное вино. Высокий. Смуглый. Чёрные брюки обтягивали его длинные ноги. Чёрная рубашка была расстёгнута на две пуговицы, открывая смуглую кожу и серебряную цепочку. У него были резкие черты лица — острые скулы, твёрдый подбородок, — и тёмные глаза, которые смотрели на неё так, будто она была единственной женщиной в зале. Он был красив, сукин сын. Той опасной, хищной красотой, от которой у женщин перехватывает дыхание. И он подал ей руку. Она приняла её. Я смотрел. И, блядь, я хотел убить его. Не как цель. Не как работу. Просто — убить. Голыми руками. Разорвать на куски за то, что он касается её. За то, что его ладонь лежит на её открытой спине. За то, что она улыбается ему. За то, что они двигаются вместе, как единое целое. А они двигались. Танец был медленным, тягучим. Его рука лежала на её талии — низко, почти на бедре. Её бедро касалось его бедра. Её спина выгибалась, когда он вёл её в поворот. Её голова запрокидывалась, открывая шею. Разрез платья распахивался, когда она делала шаг, и я видел её ногу — длинную, гладкую. Я видел, как его пальцы скользят по её позвоночнику. Я видел, как она закрывает глаза на секунду — и открывает снова, глядя ему в лицо. Я видел всё. Моё тело реагировало раньше, чем я успевал это осознать. Член твердел — до боли, до ломоты. Я чувствовал, как кровь приливает к низу живота, как пульс бьётся в висках, как кулаки сжимаются сами собой. Я хотел её. Сейчас. Немедленно. Я хотел встать, выйти на середину зала, отшвырнуть этого урода и взять её — прямо там, на глазах у всех. Я представлял, как задираю это чёртово платье до талии. Как стягиваю с неё трусики — чёрные кружевные, я знал, что на ней чёрные кружевные, потому что знал её вкус. Как вхожу в неё под эту грёбаную музыку. Как она выкрикивает моё имя, а он смотрит. Я сжал зубы. Выпил ещё виски. Не помогло. Музыка стихла. Она поблагодарила партнёра — кивком, улыбкой — и повернулась ко мне. Её глаза горели. Она подошла. Протянула руку. — Теперь ты, Малфой. — Я же сказал... — Я помню, что ты сказал. Но я тебя приглашаю. Не бойся. Просто держи меня. Я взял её за руку. Мы вышли в центр зала. Граммофон зашипел, и новое танго заполнило комнату — медленное, густое, как кровь. Я положил ладонь на её спину — на голую кожу, туда, где только что была рука того мужчины, — и мои пальцы непроизвольно сжались. Она не отстранилась. Прижалась ближе. — Просто веди, — прошептала она. — Я подстроюсь. И я повёл. Я не знал движений. Не знал правил. Но моё тело знало её. Знал каждый изгиб, каждый поворот. Шаг влево — её бедро скользнуло по моему. Шаг вправо — её грудь прижалась к моей. Поворот — её спина выгнулась в моих руках. Я наклонил её — низко, почти до пола, — и разрез платья распахнулся до самого бедра. Созвездие Дракона оказалось прямо перед моими глазами. Я наклонился и коснулся его губами — быстро, пока никто не видел. Она вздрогнула. — Ты, — прошептала она, когда я поднял её. — Ты умеешь танцевать. — Я не танцую. Я просто держу тебя. — Тогда держи крепче. Музыка ускорилась. Я вёл её через зал, и каждый шаг был как удар сердца. Моя ладонь на её спине чувствовала каждую мышцу, каждую косточку. Её дыхание касалось моей шеи. Её пальцы сжимали моё плечо. Я чувствовал, как она мокрая — не от пота, от желания. Я чувствовал её запах, даже сквозь запах вина и табака. Розы. Ваниль. Что-то пряное. — Я хочу тебя, — прошептал я ей в ухо. — Прямо сейчас. Здесь. — Знаю, — её голос дрожал. — Я тоже. — Ты танцевала с ним. Ты позволила ему касаться тебя. — Я хотела, чтобы ты смотрел. — Я смотрел. Я чуть не убил его. — Я знаю. Я хотела, чтобы ты ревновал. Я сжал её талию сильнее — до боли. Она не отстранилась. Танец закончился. Мы не аплодировали. Я взял её за руку и вывел из бара. На улице шёл дождь. Летний ливень — тёплый, пахучий, обрушившийся на город, как водопад. Тяжёлые, жирные капли падали с неба, выбивая из раскалённого асфальта запах пыли и мокрой гнили. Мы не успели сделать и десяти шагов, как промокли до нитки. Нас накрыло в один момент — водой, жарой, бешенством. Я впечатал её спиной в стену ближайшего переулка. Шершавый камень, холодный дождь и её бешено колотящееся сердце под моей рукой. Я не целовал её — я брал своё. Это был укус, яростный и голодный, как будто я хотел выпить её целиком, чтобы она текла по моим венам вместо крови. Мой язык ворвался в её рот, сминая любое сопротивление. Грейнджер застонала, вцепившись пальцами в мои мокрые волосы, оттягивая голову назад, но лишь для того, чтобы подставиться под новый удар. Дождь заливал глаза, смешивался со слюной, превращая мир в хаос. Её чёртов шёлк стал второй кожей, прозрачной и беспощадной. Я чувствовал, как её соски, ставшие твердыми от холода и возбуждения, впиваются в мою грудь сквозь мокрую рубашку. Мои ладони скользнули вниз, грубо сминая ягодицы, притягивая её таз к своему, чтобы она чувствовала, как сильно я хочу её уничтожить. — Десять лет, — прорычал я ей в губы, задыхаясь от ярости и вожделения. — Десять лет я гнил заживо. Я хочу тебя так, что готов сдохнуть прямо здесь. — Так возьми меня, — выдохнула она, и в её голосе было столько же боли, сколько и нужды. — Возьми, Малфой. Хватит слов. Отель «Конститусьон» был в трёх кварталах. Мы почти бежали — держась за руки, скользя по мокрой мостовой, — и ворвались в комнату, не зажигая света. Он был не нужен. Комнату наполнял только серый, размытый сумрак наступающего утра и наше дыхание — частое, сбитое. Я развернул её спиной к себе. Медленно, дюйм за дюймом, с наслаждением садиста, потянул молнию вниз. Мокрый шёлк с тихим, влажным шлепком осел у её ног — и она осталась передо мной. Бледная спина. Лопатки, которые дрожали, как крылья бабочки. Созвездие Дракона, выжженное на коже, — каждая звёздочка, каждая линия горели у меня под веками. Я прошёлся губами по её позвоночнику — медленно, позвонок за позвонком, — слизывая капли дождя. Солёный вкус. Вкус её кожи. Она дрожала, и эта дрожь передавалась мне, пробирала до костей, до зубного скрежета, выламывала суставы. Она пахла жасмином и штормом. Я вдохнул её — глубоко, до дна лёгких. Платье упало. Она повернулась ко мне. На ней было чёрное кружево — тонкое, почти невидимое. Я стянул бретельки вниз. Кружево последовало за платьем. Я опустился на колени и прижался лицом к её животу — тёплому, влажному, — чувствуя, как она судорожно втягивает воздух, как напрягаются мышцы под моими губами. Её пальцы зарылись в мои волосы, прижимая меня к себе, когда я стянул с неё последние клочки мокрой ткани и впился ртом в её плоть. Она закричала — хрипло, надрывно, запрокинув голову. Я вылизывал её с одержимостью зверя, дорвавшегося до воды после долгой засухи. Не было нежности. Была жажда. Было желание, чтобы она помнила вкус моего языка на себе каждую секунду оставшейся жизни. Чтобы, даже когда я уйду, она чувствовала меня — там, глубоко внутри, куда никто не добирался. Когда она начала содрогаться в моих руках, теряя опору, я поднялся, рывком развернул её к себе и вошёл — до упора, до самого конца, вышибая из неё остатки воздуха. Она вскрикнула, впиваясь ногтями в мои плечи, оставляя алые дорожки. Я замер на секунду, глядя в её глаза — карие, расширенные, полные слёз и желания. В них отражалось всё моё безумие. И всё её — тоже. — Ты моя, — прошипел я, вбиваясь в неё снова. Голос был низким, хриплым, чужим. — Слышишь? Ты, блядь, моя. Никаких танго с чужаками. Никаких взглядов через зал. Только я. — Только ты, — всхлипнула она, обхватывая мои бёдра ногами, притягивая глубже, в самую сердцевину. — Всегда был только ты. Я двигался быстро, жёстко, не давая пощады ни ей, ни себе. Кровать билась о стену в ритме нашей агонии. Её стоны переросли в крик, и я накрыл её рот ладонью — она укусила меня за пальцы, до крови, до острой, ослепительной вспышки удовольствия в мозгу. Я только ускорился, чувствуя, как всё моё существование сводится к этой точке, к этому запаху, к этой женщине. — Ты моя, — повторял я, как мантру. — Моя. Моя. Моя. Она кончила, выгнувшись дугой и впившись зубами в моё плечо. Я последовал за ней через мгновение — с глухим рыком, чувствуя, как тело опустошается до дна, как мир вокруг рассыпается в прах и собирается заново. Позже, в сером свете наступающего дня, я смотрел на неё спящую. Она лежала, разметавшись по подушке, и её лицо было спокойным — впервые за эту ночь. Моя Грейнджер. Моя погибель. Моё единственное, что имело значение. Я оделся, не сводя с неё глаз. Наклонился и едва коснулся губами её лба. Потом — татуировки. Каждой звёзды созвездия. Дракон. Я. — Я вернусь, — прошептал я в тишину. И вышел в рассвет, сжимая в кармане рукоять пистолета. У меня всё ещё была работа.