Теория (не)управляемого хаоса: от хаоса к порядку

«Ничто так не унижает человека, не делает его таким жалким, как тщеславие; оно ярчайшая примета посредственности»

(Люк де Клапье Вовенарг)

POV от лица Кристи Мартин

Лето прошло не зря. Нет, я не валялась на пляже, покрываясь корочкой как куриные окорока в духовке для семейного ужина, как кто-то мог бы подумать. И даже не крутила роман с каким-нибудь красавчиком-сёрфером с загорелой кожей и золотистыми локонами — хотя это было бы в моём стиле и, честно говоря, я заслужила небольшой отпуск после всего, что пережила за всё это время. Но нет. Я продуктивно провела эти три месяца. Стажировка в местной телекомпании «WBULL24». С первого взгляда может показатбся, что я была на побегушках и подшивала бумажки, да варила кофе. Как бы не так. Я была везде. Я проникала в разные уголки закулисья телевидения как ртуть. Я впитывала информацию как губка. Я наблюдала, как работают настоящие профессионалы. Я училась держаться перед камерой, правильно поворачивать голову, чтобы свет падал на лицо, а не создавал уродливые тени. Я училась говорить так, чтобы каждое моё слово звучало весомо. Мистер Голдберг, наш продюсер — пузатый мужичок с волосатыми пальцами, увешанными золотыми перстнями, и зловонным гнилостным дыханием, которое даже мятная жвачка не могла замаскировать полностью, — был мной очень доволен. — Кристи, детка, ты — будущая молодая звезда, — сказал он, похлопывая меня по плечу своей потной ладонью. — У тебя есть харизма. Внешность. Наглость. С этим ты далеко пойдёшь. Хоть в политику, хоть на телевидение. Но я бы на твоём месте выбрал телик. Ты хорошо смотришься в кадре. Я лишь скромно улыбнулась. — Но, — он поднял палец с пожелтевшим ногтем, — нужно поработать над имиджем. И кое-что для тебя у меня есть. Реклама. Твой первый шаг к большой сцене. Сердце забилось быстрее. Реклама! Я всегда знала, что достойна большего, чем школьные сплетни и дурацкие выходки Мэнди. Я — Кристи Мартин — буду на экране! Меня увидят тысячи людей! — Что же это за реклама? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, а не визгливо, как у пони. — Потом узнаешь. Это пока секрет. Сначала будут съёмки. Потом чуть попозже подпишем контракт. Деньги. Слава. Всё пучком, — он подмигнул. Я кивнула. Деньги. Слава. Всё пучком. Я пришла на студию в назначенный день. Меня провели в гримёрку — маленькую комнатку с пыльными зеркалами и запахом старых сигарет. Визажист, женщина с фиолетовыми волосами и проколотой бровью, нанесла мне макияж. Немного. Естественный. Они сказали, что нужно выглядеть «свежо и натурально». Одежду мне не выдавали, сказали, что я и так отлично выгляжу. — Вот сценарий, — сказал ассистент, сунув мне в руки несколько листов. Я начала читать. Первая страница. Вторая. Третья. Мои глаза расширились. Я замерла, как статуя в музее восковых фигур мадам Тюссо. Это. Что. ТАКОЕ?! — Это… Это… — я подняла взгляд на ассистента, но тот уже испарился. Вместо него появился мистер Голдберг. Он жевал свою извечную жвачку и довольно улыбался, сверкая унитазным рядом виниров. — Ну как, детка? Впечатляет? — Это реклама мази от ГЕМОРРОЯ! — выпалила я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — Вы хотите, чтобы я — Я! — стала лицом… Или, что ещё хуже, ЗАДНИЦЕЙ… геморроидальной мази?! Голдберг замахал руками. — Тихо-тихо, детка. Во-первых, это не «геморрой». Это «Релиф-Про». Звучит благородно, правда? Во-вторых, в рекламе не будет звучать слово «геморрой». Мы будем говорить «деликатная проблема», «чувствительный вопрос», «комфорт и лёгкость». В-третьих, ты хочешь быть звездой или нет? Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. — Но… Моя репутация! Что скажут люди?! — Люди увидят красивую девушку, которая заботится о своём здоровье, — отрезал Голдберг. — Поверь, детка, тебе ещё повезло. Я тут одной кандидатке предлагал сниматься в рекламе слабительного. Она отказалась. До сих пор локти кусает и мне названивает. А всё, поезд славы ушёл. Я представила себя рекламирующей слабительное. Не знаю даже, что хуже. Геморрой или слабительное. — И, кстати, — добавил он, понижая голос, — гонорар хороший. Очень хороший. Сама понимаешь, тема деликатная, платят за неё соответственно. Я вздохнула. Деньги. Слава. Всё пучком. Это то, что я говорила себе снова и снова. — Ладно, — процедила я сквозь зубы. — Что я должна делать? — Сидеть на стуле, — сказал режиссёр — мужик с сальным хвостиком и козлиной бородкой, который всё время пил кофе из картонного стаканчика с логотипом человечка с кофейным бобом вместо головы. — И изображать облегчение. — Облегчение? — переспросила я. — Да, — кивнул он, не отрываясь от своего кофе. — Как будто ты долго не могла сходить в туалет и наконец-то до него дошла. Я вытаращила на него свои глаза. — Вы… Вы серьёзно? — Детка, это реклама, — вздохнул Голдберг. — Здесь всё серьёзно. Давай, садись на стул. Жопа твоя в кадр не попадёт, не переживай. Я села. Стул был жёстким, пластиковым, из тех, что ставят в школах на собраниях. Я выпрямила спину, сложила руки на коленях и попыталась изобразить облегчение. Наверное, у меня получилось не очень, потому что режиссёр поморщился и отставил кофе. — Нет-нет-нет. Слишком напыщенно. Ты не принцесса, которая только что избавилась от вылезшей из лифчика косточки. Ты — обычная девушка, у которой была проблема… Ну, ты поняла… И эта проблема прошла. Выдохни. Расслабь плечи. Представь, что ты сидела на унитазе полчаса, а теперь встала и чувствуешь лёгкость во всём теле. Вдох. Выдох. Я вдохнула и выдохнула. Расслабила плечи. Представила. — Лучше, — кивнул режиссёр. — А теперь улыбнись. Но не широко. Ты не радуешься выигрышу в лотерею. Ты… Удовлетворена. Спокойна. Наслаждаешься моментом. Дыши ртом. Я слегка улыбнулась и блаженно вздохнула. Наверное, у меня получилось, потому что он продолжил. — Хорошо. А теперь скажи фразу: «Наконец-то я могу жить полной жизнью». — Наконец-то я могу жить полной жизнью, — повторила я, стараясь, чтобы голос звучал искренне. — Ещё раз. С чувством. — Наконец-то я могу жить ПОЛНОЙ жизнью! — воскликнула я, изображая энтузиазм. — Отлично! — режиссёр хлопнул в ладоши. — Теперь подними руки вверх, как будто ты сбрасываешь с себя оковы. Я подняла руки. Почувствовала себя идиоткой. Но внутри что-то щёлкнуло. Этот позор — инвестиция в моё профессиональное будущее. Инвестиция. Инвестиция. ИНВЕСТИЦИЯ! Съёмки длились не знаю сколько, потому что у меня не было возможности посмотреть время, но я изрядно вымоталась. Я сидела на стуле, вставала со стула, садилась на стул снова. Я улыбалась, хмурилась, изображала задумчивость, облегчение, радость и даже лёгкую застенчивость, когда режиссер за кадром сказал: «А теперь представь, что ты стесняешься говорить о своей проблеме, но рада, что нашла решение». К концу съёмок я чувствовала себя выжатой досуха, как лимон, из которого сделали уличный лимонад из тех, что продают дети на улицах Булворта, хотя нет, вру, обычно они делают лимонад из готовой сухой смеси. Но это всё неважно. Потому что Голдберг был доволен. — Золотце, ты просто чудо, — сказал он, похлопывая меня по спине. — Реклама выйдет через пару недель. Будешь получать предложения. Я уверен. Я кивнула, вытирая пот со лба. — А контракт? — спросила я. — Мы будем подписывать контракт? Голдберг почесал затылок. — Ну, детка, ты несовершеннолетняя. Придётся договариваться с родителями. Юридические формальности. Сама понимаешь. Я поморщилась. Мама? Она будет лезть со своими советами, своими «а вдруг тебя обманут», «а вдруг это непорядочные люди». Она всё испортит. Я слишком хорошо её знаю. — А если я подожду до декабря? — спросила я. — У меня в декабре день рождения. Мне исполнится восемнадцать. Смогу подписать контракт сама. Голдберг пожал плечами. — Твоё право. Но имей в виду, спрос высок. Если не ты, то мы найдём другую кандидатуру. Так что в декабре ты уже должна дать своё письменное согласие. — Я свяжусь с вами, — быстро сказала я. — Обязательно. После дня рождения. А пока… Можно получить гонорар за сегодняшнюю работу? Он усмехнулся, достал из внутреннего кармана пиджака конверт и протянул мне. — Держи, наша маленькая звёздочка. Я взяла конверт, сунула его в сумочку и вышла на улицу. Деньги. В конверте шуршали хрустящие купюры. Я чувствовала их тепло через ткань сумки. Нужно было перекусить. И кофе. Кофе мне сейчас просто необходим. Голдберг, когда мы уже прощались, посоветовал кофейню «Кофейный Боб», когда я спрашивала, где можно попить кофе. Сказал, у них отличный капучино. А ещё я краем уха слышала, как он говорил режиссёру, что «там работает одна сочная молоденькая бариста». Мерзость. Я толкнула дверь кофейни, и надо мной звякнул колокольчик. Внутри пахло кофе, корицей и жареным хлебом. Несколько столиков, пара посетителей — какой-то мужик с газетой и девушка в наушниках, которая строчила что-то в ноутбуке. Я подошла к стойке. За ней стояла бариста. Я не сразу её узнала — сначала взгляд упал на форму: чёрный фартук, белая рубашка, бейдж с именем «Ханна». Ханна. Ханна Хубер. Я приподняла солнцезащитные очки и глянула на неё из-под дуг изящно выщипанных бровей. Она застыла. В руке — тряпка, которой она только что протирала столешницу. Лицо — каменное. Но глаза… Глазенки нервно бегают туда-сюда. — О. Ну приветик. И давно ты тут...? Я не закончила фразу. Но хотелось добавить «давно ты тут прислугой работаешь, как самая последняя неудачница?» или что-нибудь ещё похуже. — Недавно. С сентября, — рублено ответила она, надевая свою дежурную улыбку, ту же, с которой она продавала всем свою дешманскую косметику. — Ну так что будешь заказывать? Я накрутила на палец локон цвета ржавой меди, любуясь своими хищно-красными острыми ноготками. Да, я сучка. Но зато какая. — Мне, пожалуй, капучино с красным перцем, — сказала я. — Да побыстрее. Я тороплюсь. Она кивнула. Назвала цену. Я отсчитала четыре однодолларовые купюры — они были мятыми, потому что лежали в кармане моих заниженных узких джинсов вместе с ключами. Ханна приняла оплату, и её пальцы дрожали, когда она опускала деньги в кассу. Потом она подошла к кофемашине и начала колдовать. Я наблюдала. Она просыпала кофе мимо, смахивая осыпавшийся порошок со стола кончиками пальцев. Хах. А где же термоядерный маникюр? На её ногтях уныло поблескивал скучнющий френч. — Так… Куда торопишься? Не на свидание ли? — спросила она, пытаясь изображать лёгкую беседу. Дружескую. Игривую. Прямо как в старые времена, когда она ещё была «милой Ханной», а не обслугой в забегаловке. Я покачала головой, усмехнувшись про себя. Свидания? Сейчас? Когда у меня намечается карьера на телевидении? — Пф, свидания? У меня нет на это времени. Ты же знаешь… У меня вроде как намечается карьера на телевидении. Вот-вот уже подписываю свой первый рекламный контракт. Представляешь? Ханна застыла. Я заметила, как она жадно сглотнула. Она побледнела. Она поставила передо мной чашку с дымящимся кофе. Поставила так, что несколько капель пролилось на блюдце. — Ваш заказ, — сказала она. Голос — чужой, гулкий. Я задержала на ней взгляд. На секунду. Она всё равно это заметила. Её глаза — эти серые, полные печали глаза — метнулись в сторону, а потом она отвернулась и упёрлась взглядом в потолок, будто там, на побеленной поверхности, была написана её судьба. Я взяла чашку и отошла к столику в углу. Села, поставила сумочку на колени, отхлебнула кофе. Горький. Слишком горький. И перца многовато. Я даже кашлянула. Она и вправду не умеет его готовить. Значит, не врала, что здесь недавно. Но... Вкус победы делает его определённо… Слаще. Ты думала, что можешь смеяться надо мной, Ханна? Намекать на то, что я шлюха? Жизнь посмеялась над тобой. И знаешь что? Мне даже почти тебя жалко. Почти. Я достала телефон и начала строчить сообщение Анджи. Нет, не про Ханну. Пока не про Ханну. Пусть это будет моим маленьким секретом. Моим козырем. При случае я им воспользуюсь. А сейчас… сейчас я просто наслаждалась кофе. Горьким, как её жизнь. И сладким, как моя.

POV от лица Ханны Хубер

Сегодня моя очередная смена в кофейне, в которой я подрабатываю после школы. «Кофейный Боб». Какое дурацкое название. Угадайте, как зовут владельца? Папе было мало того, что я всё лето проработала, помогая тому слепому адвокату — его «очень хорошему знакомому», — так теперь я ещё и подрабатываю баристой. Боже, какой позор! Вдруг меня кто-то увидит? Я выбрала эту кофейню специально. Подальше от школы. Ближе к окраине города. Здесь меня никто не знает. Здесь я никому не нужна. Здесь я просто… Девушка за стойкой. Без груза прошлого. Просто Ханна с именем на бейджике. Сюда не зайдет кто-то из моих «подруг». Или, упаси бог, Джинджер... Джинджер. Гэри — социопат, это я уже поняла. А она? Она — моя сестра. Моя двойняшка. И она… Насколько нужно ненавидеть свою сестру, чтобы трахаться с её бывшим? Мне не больно. Мне не больно. Мне… Почти не больно. Я вздохнула, поправила бейдж и принялась протирать столешницу. Тряпка скользила по деревянной поверхности, оставляя влажные разводы. За окном моросил дождь. Октябрь. Раньше я любила этот месяц, потому что у меня 31 октября день рождения. А сейчас... Я даже и не жду этот день. И праздновать ничего не буду. Лучше уж отложить эти деньги. Вдруг колокольчик над дверью звякнул. — Здравствуйте, что будете заказывать? — сказала я, поворачиваясь к покупательнице. И замерла. Огненно-рыжие локоны. Солнцезащитные очки в помещении. Да. Она носит солнцезащитные очки. В октябре, в Булворте, где солнце бывает только самым знойным летом, а в остальное время небо изливается истерическими слезами дождей на его несчастных жителей. Её хищные клюющие ногти. И эта походка — уверенная, с лёгким покачиванием бёдер, будто она идёт по подиуму, а не по грязному полу дурацкой кофейни. Кристи. Кристи Мартин. Ну конечно. Как в каком-то дурацком фильме, главная сплетница школы пришла именно в ЭТУ кофейню именно в мою смену. Как будто сама вселенная решила поиздеваться. Я застыла, сжимая в руке тряпку. Пальцы онемели. Кристи приподняла очки , и её глаза — зеленые, кошачьи, насмешливые — уставились на меня. — О. Ну приветик. И давно ты тут...? Она не закончила фразу. Но я знала, что она имеет ввиду. Искусство девичьих разговоров заключается в том, чтобы обернуть самую острую шпильку в мягкую розовую подушку недосказанностей и намёков. И Кристи определённо владела этим искусством. — Недавно. С сентября, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не дрожал. — Ну так что будешь заказывать? Я натянула дежурную улыбку. Пластмассовую. Фальшивую. Ту, которой научилась, когда работала с адвокатом и подавала кофе его клиентам. Кристи накрутила на палец локон. Её ноготь — красный, как капля крови — блеснул под тусклым светом ламп. — Мне, пожалуй, капучино. Да побыстрее. Я тороплюсь. Торопится. Ага. Конечно. Интересно, куда же? — С вас 4 доллара, — сказала я. Она протянула мятые купюры. Я приняла их, опустила в кассу, чувствуя, как пальцы дрожат. Чёрт. Не показывай, что нервничаешь. Я подошла к кофемашине. Начала готовить. Руки дрожали, и порошок просыпался мимо. Я смахнула его со стола кончиками пальцев, надеясь, что Кристи ничего не заметит. Надо отвлечься. Надо завести разговор. Нейтральный. Ни к чему не обязывающий. Как будто мы просто две знакомые, которые случайно встретились и теперь болтают о мелочах. — Так… Куда торопишься? Не на свидание ли? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал игриво. Кристи покачала головой. Усмехнулась. — Пф, свидания? У меня нет на это времени. Ты же знаешь… У меня вроде как намечается карьера на телевидении. Вот-вот уже подписываю свой первый рекламный контракт. Представляешь? Я застыла. Телевидение. Это была моя мечта. Моя. Я хотела стать либо моделью, либо ведущей. Неважно. Важно то, что я всегда хотела, чтобы меня узнавали на улицах. Я всегда хотела... Но никому не... Кристи Мартин украла мою мечту. Чертова сука. Это что, карма? За косметику? За ту ситуацию с Мэнди? За всё, что я сделала? Прошло всего полгода, но по ощущениям — целая жизнь. Жизнь, полная обмана и несбывшихся надежд. Мама уже давно не объявляется. Я даже не знаю, куда она делась. Она бросила меня. Как когда-то бросила Джинджер в интернате, сказав, что «не справляется». А я верила. Верила в то, что можно играть в игры матери и выигрывать, если быть достаточно хорошей. Достаточно послушной. Достаточно красивой. Но мама всё равно ушла. Всё равно бросила. Почему? Я хотела бы спросить её лично. Но она даже не берёт трубку. Я поставила перед Кристи чашку с кофе. Поставила так, что несколько капель пролилось на блюдце. Руки дрожали. — Ваш заказ, — сказала я. Кристи задержала на мне взгляд. Всего на секунду. Но я увидела. Я увидела осуждение в её глазах. Жалость. Или насмешку. Не знаю. Но мне стало противно. Она взяла чашку и отошла к столику в углу. Села, достала телефон, начала что-то строчить. Я вздохнула. Оперлась о стену. Посмотрела на потолок. Белый. Как чистый лист, который можно расписать как угодно. Интересно, а я смогла бы переписать свою жизнь? Или уже поздно? Ещё три часа, и смену можно будет закрывать. Я опустила взгляд на свои руки. Обычные аккуратные ногти. Теперь я делаю маникюр сама. Потому что надо экономить. Копить на лучшее будущее. Но не пройдёт ли вся жизнь в настоящем, пока ты ждёшь этого «лучшего момента»? Я не знала ответа. Я украдкой взглянула на Кристи. Она пила кофе. Улыбалась и что-то строчила в телефоне. Это она про меня что-то пишет? Сто процентов. Теперь все в школе будут знать, где я работаю. Какой ужас. Хочу провалиться в ад сквозь пол этого чёртового места. Она поднялась, поправила сумочку и направилась к выходу. У двери обернулась. Улыбнулась. Такая сладкая, приторная улыбка, которую я так ненавижу. — Пока, Ханна. Удачи тебе. В… Эээ… В твоих начинаниях. Дверь закрылась. Колокольчик звякнул на прощание. Я осталась одна. Подошла к её столику, чтобы убрать за ней. Посмотрела на чашку. На дне осталась гуща. Говорят, на кофейной гуще можно гадать. И к чему я об этом подумала? Не знаю. Я убираю чашку и несу к мойке. Скоро закончится моя смена. Скоро.