Сопли в меду

Не хотел я работать педагогом. Видит бог. Плохая это идея. Не лучше, чем взять на работу оборотня или сумасшедшего или колдуна с Воландемортом на затылке. У меня нет Воландеморта на затылке, но это не делает меня замечательной кандидатурой в профессоры. Ну какой из меня профессор? Если сам умеешь колдовать, не значит, что можешь научить другого. Никакой я не профессор. Мне мое семейное древо не позволяет быть профессором. А вдруг наследственность наружу полезет? Люди же обычно что от родителей наследуют? Характер, упрямство? Таланты, способности? Интересы? Ужас. Не дай Мерлин. Уж очень я опасался всегда, что моя наследственность пробудится, если дать мне много ответственности. Это кажется, что ничего такого. Но на самом деле учить юных колдунов и колдуний — такая власть, такой контроль. Кроме того, я этого не умею совсем. Учить. Это Альбус умеет, а я нет. Я боюсь очень. Слишком это важно. Тут слово неверное скажешь — загубишь чей-нибудь потенциал. Или гадостям каким-нибудь случайно научишь. Это кажется, что все так просто. А ведь любое слово может породить за собой черт знает что… Нет. Это все очень серьезно. Я вот курить могу научить. И ругаться. Ну, может, про драконов что-нибудь интересное рассказать могу, но на этом все. Какая там защита от темных искусств. Уж не от меня ли, Альбус, защита, а? Я боюсь того, что могу сделать. Но все равно работаю, чему-то обучаю. Глаза боятся, а руки делают. Альбус на этот счет всегда имел обратное мнение. Он почему-то был уверен, что из меня выйдет прекрасный учитель. Он предлагал мне эту работу каждый год, с тех пор как я закончил Хогвартс. Это ж надо таким терпением обладать. Сначала так предлагал, как вариант, если мне будет интересно. Но с каждым годом все настойчивее. А педагоги уходили с этой должности как на зло каждый год, уходили и уходили. Текучка это называется, профессор Дамблдор. Вот так. Задумайтесь. А несколько лет назад он стал говорить, что вообще никого, кроме меня, на этой работе не видит, но ему приходится искать мне замену, потому что я упрямлюсь. А я разве упрямлюсь? Я не упрямлюсь. Я говорю: я не могу. И вы прекрасно знаете, почему. Есть вещи, которые нельзя изменить. Плоть и кровь из которых мы сделаны — одна из таких. Альбус говорил: перестань, это все бред апполосской пушишки. Я протестовал. Говорил, нет, Альбус, вы же знаете, в чем причина моих отказов. А он возражал, говорил, это все ерунда, которую я сам себе придумал, и я хороший, прекрасный, добрый человек, блестящий колдун, и все в таком духе. Я спорил в ответ, мол, а если все это ерунда на постном масле, почему вы тогда не хотите быть министром магии? Ну-ка напомните мне причину, по которой вы отказались? А он мне, мол, это совсем другое. А я ему: нет, это то же самое. Но Альбус человек терпеливый. Если он во что-то поверил, так все, пиши пропало. Вышло, что поверил он в меня. И никак у меня не получалось его разубедить. «Тебе это понравится — во-первых, и пойдет тебе на пользу, во-вторых, — сказал он одним чудным летним вечером. — А в-третьих, у меня сейчас нет кандидатов, кроме тебя. Закончились. Теперь это должен быть ты. Мы с тобой оба это знаем, дорогой, так перестань же упрямиться». Он как следует напоил меня медовухой и почти убедил в том, что быть учителем — мое призвание. «Я очень сильно матерюсь», — в отчаянии выдал я, как последний аргумент для профнепригодности. «Я знаю», — легко ответил он. Я прикончил бутылку, обнял его и согласился. Не могу я ему наотрез отказать. Раз он так сильно предлагает, значит надо согласиться. Я ж его люблю, этого дедулю, страшно. И всем ему обязан. Ни докси бы не смог без него. Все, что у меня есть хорошего — благодаря ему. Тогда, наверное, все и пошло-поехало. Не поверил бы, если бы мне рассказали, куда это все меня приведет. Это эффект Хогвартса. Вот так живешь себе, живешь, и вроде дел много, и вроде работаешь, но все рутина какая-то, скучная взрослая жизнь. Исследования, снятия проклятий да печатные машинки. А стоит сунуть нос в Хогвартс, как все тут. Ну как на первом курсе, ей богу. Я тогда трясся, как крыло ветренницы, все не мог поверить, что меня сюда приняли. Чего я только не ожидал. Нас же учили как: школа — это место, где нужно быть послушным, исполнять все указания четко, быстро, не рассиживаться, не ныть, рта лишний раз не открывать, шагу лишний раз не делать. Подъем в шесть утра, потом уроки с семи часов утра до семи часов вечера. Если ты постарше, обладаешь выдающимся способностями и отлично учишься, то можно в это расписание включить квиддич. Но если ты ленивый и не исполнительный, то можно и плетьми. А еще коленями на горох или на цепи у потолка за запястья. Так нам рассказывали про школу. Про Дурмстранг. Мы должны были пойти туда. А я страсть как хотел стать настоящим волшебником, выучиться всему. Мне было неважно. Казалось, я готов ко всему такому. Давайте ее сюда, эту вашу дисциплину. Но на наше счастье, мы оказались в Хогвартсе. В сказке. Не было никакого хождения строем, а было звездное небо над головой. Настоящее небо, в большом зале. На столе пир, гора еды. И радостный вопль ребят после того, как шляпа на моей голове прогорланила: «Гриффиндор!» Все благодаря Альбусу. Это он нас принял. Мы же оборванцы. Приемыши. Наши родители, мельники, подобрали нас из помойной ямы и оставили у себя в Гаурадемунтедепартата. Люблю пугать людей этим названием. Наше румынское село. Глушь невозможная, но красиво там, как нигде. Горы рядом, и драконий заповедник. И мы с Каталин, двое малявок, парень и девчонка, которые непонятно, откуда взялись. Я позже понял, что родителям страшно было отправлять нас в Дурмстранг. И денег не было. Все их дети учились там и не платили, потому что были родом из колдовской семьи, пусть и бедной. А никто тогда не знал о том, кто меня зачал. Счастливое неведение. У нас же ни документов, ни родословной. А вдруг мы не из семей колдунов? Уж не чистокровки мы это точно, тогда бы не остались беспризорниками. Да и несладко нам бы, таким, пришлось в Дурмстранге. Учить нас дома — никто не нанимался. На мельнице дел хватает. Хотите учиться — помогайте в поле, пасите овец или найдите дядю из заповедника, прилипните к нему, и тогда он вам, может, какую-нибудь работку несложную даст. Собрать драконей чешуи или еще чего. А хотите колдовать — это вам в Дурмстранг. Вот родители и написали письмо в Хогвартс с просьбой нас принять. Там же Альбус Дамблдор, так что с нашим происхождением проблем быть не должно. Главное, чтобы согласились принять иностранцев, да еще и без денег. Альбус, конечно, согласился нас взять. Просто так нас взял, безвозмездно, потому что мы попросили нам помочь. Не из-за меня, нет. Тогда даже он не подозревал, кто я такой. Я никогда не забуду его взгляд, когда он впервые меня увидел. Он всегда невозмутим, всегда ко всему готов и знает обо всем в разы больше остальных, но моя физиономия застала его врасплох. Он весь с ног до головы окаменел. Этого он не ждал. Не знал, не предвидел. Я тогда, конечно, ничего не срастил. Я был совсем ребенком и не мог даже толком предположить ничего. Еще так испугался, подумал, все, это все ошибка, на самом деле нас не приняли сюда — вон как директор удивлен появлению какого-то шкета. Но оказалось все куда интереснее. Оказалось, дело в моем настоящем отце. Будь я постарше, знай я Альбуса так же, как знаю сейчас, я бы без труда обо всем догадался. Тут и к врачу ходить не надо. Но да ладно. После пира нас, первоклашек, всех отвели в роскошную гостиную в бордово-золотых тонах, мы улеглись спать в огромные кровати с балдахинами. Потом болтовня до трех часов. Я болтал, как мог. По-английски я тогда ни бум-бум, я же немецкий для Дурмстранга учил. А на английском знал несколько фраз, и то половину из них по дороге в Лондон выучил. Акцент у меня был жуткий. К концу года стал намного лучше. Я на всю жизнь запомнил, что первой парой была Трансфигурация. Профессор Макгонаголл была единственным человеком в Хогвартсе, которого я знал, до того, как оказался здесь. Она прибыла в наше село лично, и вручила наши письма. Почему-то именно так я в детстве представлял себе шотландок. Она была такая статная и строгая женщина в темно-зеленой мантии, говорила кратко и, наверное, по делу, нас четверых окинула таким красноречивым взглядом, будто предупредила, что «дисциплина» — это слово, которое мы должны написать у себя на лбу несмываемыми чернилами. Я до ужаса хотел произвести хорошее впечатление и под ее влиянием вытянулся в струну, кивал, старался выглядеть очень серьезно и умно, хоть и не понимал ни слова. Макгонаголл явно развеселило то, как сильно я пыжусь, и на одно мгновение она мягко улыбнулась и в мою сторону сказала: «Не переживайте». В ту же секунду я проникся к ней симпатией. Я подумал, она добрейший человек. И был прав, вообще-то. Только не так, как думал. Когда мы все уже проделали путь до Лондона, а потом и до Хогвартса, и распределяющая шляпа коснулась моей головы, я взмолился, чтобы меня отправили туда, где учит профессор Макгонаголл. Шляпа сказала, что как раз выбирала между Гриффиндором и Когтевраном, так что учтет мое пожелание и отправит на Гриффиндор. Мне это совершенно ни о чем не говорило, но я все равно был очень рад. Меня приняли. Здорово. Я учусь в школе. Буду учиться колдовству. Это было удивительно. Шляпа, которая сказала, хорошо, будет так, как тебе больше нравится. Я тогда это понял, но думал, может, ошибся. Поверить в это не мог, думал, да ну… Я, сопляк, мелочь пузатая, оказывается, могу что-то выбирать. Слава богу или Мерлину, не успел я раскатать губу. Мне быстро показали, что сопляки, они, может, право голоса и имеют, но как сопляками были, так ими и остались. Профессор Макгонаголл-то, оказывается, не самая сердечная и мягкая, как я подумал после ее «не переживайте», а совсем даже наоборот. Мое счастье, что я попал к ней, и она не дала мне спуску. Обленился бы и забил бы на все после первого же учебного дня. На первой Трансфигурации мы превращали спичку в иголку. Я изловчился превратить ее в булавку с ушком, толстую, как шило, толще самой спички. И был ужасно смущен, когда Макгонаголл продемонстрировала мое творение классу и едва заметно улыбнулась мне уже во второй раз. Мне было стыдно, но внутри я очень радовался. Никто из других ребят не преуспел в этом задании, и тогда все повернулись ко мне с любопытством. Что же это за иностранный мальчик такой. Мне казалось, будто бы все меня разглядывают, как и мою несчастную толстую булавку. Даже те ребята, с которыми мы проболтали до ночи, как будто впервые меня увидели. У меня уши горели. Один мальчик с первой парты так на меня таращился, как будто я детеныш перуанского змеезуба: и жутко любопытно поглазеть и потрогать, и боязно заразиться драконьей оспой. Мальчик был черноволосый, с ямкой на подбородке и с зеленым слизеринским галстуком. Весь выглаженный, с иголочки — ни один первокурсник так не был одет. У всех вроде одинаковая форма, но никто так больше не выглядел. Причесан аккуратно, отпущенные волосы убраны с лица. Мне тогда стало совсем не по себе, и, как только Макгонаголл отвернулась, я скорчил рожицу и показал ему язык. Я думал разряжу так обстановку что ли. А мальчик принял крайне деловое выражение лица и отвернулся. Он потом, годы спустя, часто так делал. Только я знал, что напускная она, вся эта надменность. Это такая маска. Она у всех своя. У меня тоже есть: я начинаю страшно ругаться и размахивать руками, если поставить меня в неловкое положение. Он, чуть что — сразу гордый аристократ, а я, чуть что — орать и матом крыть. Только сейчас, десятилетия спустя, я смотрю на него, и никаких масок нет на нем. Он глядит на меня так же, как, наверное, я на него. Как тогда, на первом курсе, когда я превратил спичку в шило-булавку. И вот мы стоим, глазеем друг на друга как идиоты. А я не знаю, что мне делать. Не знаю, что ему сказать. Ничего не могу выдавить из себя. Я боюсь сделать вдох, словно он может от этого исчезнуть. А он никак не помогает. Стоит тут живой, на двух ногах, смотрит на меня. Такой же чистенький и аккуратный, правда не в факультетском галстуке, а в накрахмаленном сером пальто и в федоре. Эту его привычку быть безупречным никуда не деть, все-таки. Аристократию, ее, милую, не пропьешь. Хотя он уже совсем не мальчик с первой парты. Мужчина. Красивый, элегантный. А я в последний раз видел его юношей. Как же это так вышло. Руки в перчатках, в руках палочка. Новая палочка, я помню его старую палочку, а эта другая, из другого дерева. Но такая же отполированная, конечно. Он всегда ее полирует. И глаза живые такие. Блестят. Весь живой. Грудь вздымается от дыхания. Губы приоткрыты. Слегка потрескались. На подбородке ямка. Он гладко выбрит. На носу маленькая горбинка. Бледный весь. И красивый, зараза, до невозможности. Замер, как будто его по голове огрели. Как Альбус, который впервые увидел мое лицо на распределении и узнал в нем кое-кого. Хоть бы что-нибудь сказал, а, хвосторог, а то просто стоит и смотрит. У меня так сердце колотится. — Карл? — вдруг говорит он, будто у него нечаянно вырвалось. Я открываю и закрываю рот, как рыба. Я, оказывается, до этого момента, не помнил его голоса. А теперь вспомнил. Он, может, стал глубже, что ли. Но это его голос, точно его. Его, его, его. — Карл! — повторяет он и улыбается. Улыбается. Улыбка его такая яркая. Она очаровательная. Он всегда преображался, когда улыбался, хотя и казалось, что это невозможно. Он улыбается. Улыбается мне. Это он. Это он, он, он. — Регулус… Он шагает ко мне ближе, но останавливается на допустимом расстоянии. Тоже не верит, что ли? Разглядывает меня с ног до головы. На лице у него чистый, ни с чем не смешанный восторг. Будто ему повезло, как никогда в жизни. Будто на него десять тысяч галлеонов с неба свалились. Будто он румынский деревенский мальчик, и его приняли в Хогвартс. — Ребята, все в порядке, — говорит он, искрясь от радости. — Я его знаю… Я сам с ним поговорю. Как я до этого докатился? Зря я не хотел быть педагогом? Это ведь все Хогвартс. Нигде больше чудеса не случаются, только здесь. Что ж, ладно. Ничего не понимаю. Не знаю, как это, Мерлин меня забери, случилось. Но случилось. Это Регулус, он стоит передо мной. Еби меня под колено, называется. Моя первая любовь вернулась из мертвых. Пиздец одним словом, друзья-товарищи. Хоть стой, хоть падай. Все началось в Хогвартсе, с Альбуса, который спаивал меня медовухой. Я стал профессором в прошлом году. Министерство тогда вспомнило, что был когда-то такой Турнир Трех Волшебников, и решило, что самое время его провести. Международное магическое сотрудничество и все остальное. Затейники. Лучше бы министр Фадж придумал, что делать с нищетой среди колдунов Британии, честное слово. Нет, конечно, нет ничего плохого в том, чтобы ребята пообщались с учениками колдовских школ из других стран. Дурмстранговцам вообще, наверное, приятно было бы выехать и побывать в другом мире. Да и Шармбатонцам, конечно, интересно. Это все здорово. Но Турнир Трех Волшебников — ребята, вы чего? Старинное соревнование, ля-ля-ля, кубок огня, три испытания, абсолютный чемпион, вечная слава, хуе-мое. А на деле не что иное, как игра на выживание. Помер — извини, неповезло. Не чемпион, получается. Во — идея. Почему нет. Молодцы. От овцы. Мы с Альбусом здорово перетерли на эту тему перед самым началом семестра. Всем министерским косточки перемыли. Конечно, ни про кого ничего плохого, только здравая критика. Альбус всегда меня осаживает, как только я как следует разгоняюсь. «Неправда, Карл, они не бюрократы. Каждый на своем месте, каждый делает свою работу настолько, насколько может, и это замечательно, это правильно», — сказал он, когда я взвился на отдел магического правопорядка и на отдел тайн. «Но бумажки превыше всего», — возражал я. «А еще моментик: некоторые из них оказались на своем месте, как бы это сказать… Волею судеб? — ответил я. — В кого не ткни, каждый — чиновник в четвертом поколении. При любом удобном случае начинают кичиться своим благородным происхождением. Как школьники. «А ты знаешь, кто мой отец?» Ну дурка же. Так и подбивает сказать какому-нибудь Яксли «А ты знаешь, кто мой отец?» Альбус смутился и захохотал, бормоча «дурачок». Пришлось принять все эти министерские обстоятельства. Я, как умел, прикинул, чем буду заниматься со студентами, и начался учебный год. В Хогвартс слетелись ученики из других стран. Ребята были в восторге. Мое знакомство с ними со всеми прошло совсем не плохо. Ну, то есть, плохо, но не совсем. Да ладно, неправда это. Все было очень даже хорошо. Я старался, чтобы всем было весело, хвалил за любые успехи, даже за самые небольшие. Они хохотали со мной, шутили. С занятий выходили очень довольными. Воодушевленными такими. Мне так радостно было от этого. Кому-то было прямо тяжело, и я злился на себя — не умею я делать все эти педагогические штучки. Не знаю я, как учить. Подумал, пусть повторяют за мной. Буду просто показывать им все, что знаю. Плохой пример постараюсь не подавать. Я этого боюсь, конечно. Но я собой владею — это я про себя хорошо знаю. Если вдруг пойму, что меня заносит, что лезет из меня что-то от моего предка — сразу к Дамблдору пойду. А пока все в порядке, буду учить всему, что сам знаю. Я так и делаю: прихожу на урок, и мы колдуем. Потому что по-другому не научишься. Можно перечитать все учебники вдоль и поперек, но мастерства тебе это не добавит. Нужно брать палочку и колдовать, колдовать. Учиться на лету, на плаву. Но и читать тоже, конечно, надо обязательно. Чем меньше колдун начитан, тем больше он банален. Надо как можно больше впитывать. Только вот научиться фильтровать. Хорошее от плохого отделять. Это кажется, что его нет — добра и зла. Еще как есть. В каждом и то, и то есть. Главное научиться отличать белое от черного. А еще много полезного впитывать и очень много колдовать. Тогда все получится. Так мне кажется. Так я сам всему учился и до сих пор учусь. У нас педагоги были замечательные, и не только профессор Макгонаголл. Каждый что-то свое привносил. Все были разные. Даже те самые профессоры по Защите от темных искусств, которые менялись каждый год — и те, каждый чему-то научил своему. Все мне помогли. А я, прямо сказать, всегда был распиздяем. Мне многое давалось легко, и я не уделял этому должного внимания. Трансфигурация, Заклинания, Защита от темных искусств — это дисциплины, к которым я, наверное, никогда не готовился. Я мог что-то изучить для себя, если мне было интересно. Но чтобы готовиться к урокам — никогда. Я знал, что все равно выплыву — так зачем? Придурок самый настоящий. Все я знаю, все я умею, все у меня получается. Ага, щас. Ну это ничего, меня жизнь потом не раз проучила. Показала, где мое место. Все свое колдовство я оставлял для внеучебного времени. Почти всегда получал за него отработки от Макгонаголл. Так на третьем курсе я однажды ночью превратил кровать соседа в настоящего льва, большого такого, косматого. Очень по-гриффиндорски. Это было на спор. Мы перевернули спальню вверх дном, чтобы убраться от него подальше. Всех в гриффиндорской башне перебудили, конечно. А львы, оказывается, такие огромные. Голова размером с чемодан. И нервные, когда голодные. И рычат, клыки свои желтые показывают. Когда я понял, что дело плохо, и все это уже не так весело, я попытался превратить его обратно, а он едва не оттяпал мне руку вместе с палочкой. Я справедливо получил за это по шее от профессора Макгонаголл и три месяца ходил к ней на отработки каждую неделю. Она была жутко зла на меня. Это потому, что я показывал какие-никакие успехи в ее дисциплине, и, пользуясь этим, выкинул такой опасный фокус. Как говорится, эту энергию да в мирное бы русло. Если трансфигурируешь, то трансфигурируй во имя мира и добра. И думай хоть немного, что ты творишь вообще. Мне было очень стыдно перед ней. Плакал потом ночью, когда все спали. Я никогда больше так не экспериментировал в школе и в дальнейшей жизни, когда рядом был кто-то, кто мог пострадать. Но иногда мне уж очень хотелось показать, какой я крутой. Только ссытся, и глухой. Осенью на четвертом курсе мы с Регулусом часто гуляли после отбоя рядом с Запретным лесом. Пока нас не поймали и не заставили месяц чистить трофейную без волшебства. Мы разговаривали без умолку, ржали, слушали звуки леса и спорили, что за существа могли бы их издавать. Мы хвастались друг другу тем, чему научились сами, вне уроков. И тут я начинал выебываться по-крупному. Больше всего мне хотелось видеть его восторженное лицо, и знать, что это я так его впечатлил. Когда это происходило, меня распирало от счастья, я не мог спокойно сидеть на месте, крутился, как волчок, пытался придумать что-нибудь еще круче, лишь бы он оценил. Мне тогда казалось это было желание посоревноваться. Но это было совсем другое желание. В одну такую ночь, когда мы гуляли, он пожаловался, что ему надоел холод и сырость, и больше всего он сейчас хотел бы весну. В ту неделю каждый день шел дождь. Утихал только иногда. Когда мы вышли гулять, дождя не было, но было очень зябко. Даже звезд не было видно над нашими головами. Хотя обычно по этому небу над Хогвартсом, а особенно над Запретным лесом, можно легко изучать астрономию без всяких карт и луноскопов. «Сейчас сделаем», — самонадеянно хмыкнул я. И, как полный кретин, продырявил в дымке облаков узенькую полоску, в которую выглянули несколько звезд. Сделал на облаках царапину как раз над тропой, по которой мы гуляли. Получилась расщелина со звездами прямо над нашими головами. Конечно, менее пасмурно от этого не стало, теплее тоже не стало. Но я ведь такой искусный колдун: облака разогнал. А увидев его восхищение, я продолжил, не отдавая себе никакого отчета в своих действиях. Я высушил тропинку от грязных лужиц, и по краям ее вырастил свежей зеленой молодой травы на несколько футов в ширину. Вместо жухлой ноябрьской травы, готовой к зиме, выросла молодая весенняя травка. Я бежал, наслаждался одобрением Регулуса и тем, что делал. Потом перешел на деревья на окраине леса. Они будто оживали: на них появлялись почки молодые листики. Среди кленов и дубков я нашел липу и заставил ее по-июльски цвести. Яркий запах смешался с холодной свежестью и наполнил все вокруг. Естественно я ничего не вернул, как было. Так нас и обнаружили. Утром мадам Стебель пошла собрать свежих рябогрибов. Прошлась по нашей тропинке и очень впечатлилась. Солнце пробивается сквозь облака, как в трещину, в одном единственном месте — над тропинкой. Мало того, за ночь вокруг этой тропы поросла трава, а на голых деревьях — молодые листья. Кто-то здесь явно колдовал. Короче, дело к ночи, наши ночные прогулки за пределами Хогвартса прекратились. Мадам Стебель сразу рассказала об этом колдовстве другим деканам. Сложить два и два было несложно: какие-то ученики шастали за пределами школы ночью. Мы спалились из-за моих попыток показать, сколько я всего красивого умею и как много могу сделать. Ты посмотри, аж облака в разные стороны разогнал! А зелени сколько взрастил? Это ж надо! Кстати ее правда оказалось немало, ночью толком не было видно, где жухлая трава, а где молодая. Смешно, конечно, но романтика. Я думал, я так свои таланты демонстрирую. А на самом деле — это ведь романтика сопливая, в чистом виде, без примесей. Такая слащавая, что аж зубы скрепят. Сопли в меду. Сделал я ему весну в ноябре. Облака для него разогнал. А чего уж тогда серенаду не спел? А ведь тогда я еще не понимал ничего. Поддавался каким-то естественным порывам и ни о чем не думал. Регулус гораздо раньше меня допер. Он мне потом рассказывал. По этому размашистому «почерку» — аллея травы, разогнанные облака — профессор Макгонаголл меня и узнала. А Регулус не хотел бросать меня, и признался, что тоже там был. Вот мы и отравились на отработки вместе. С одной стороны, думаю, мне, конечно, тогда любовь глаза застилала, хоть я и не отдавал себе в этом отчет. Меня страшно тянуло к нему, и я от неумения это выразить, делал что-то, как умел. Но с другой стороны, долбоеб я редкостный. А еще профессор. Изменилось ли что-то с годами? Если бы. Мозгов, может, немного и прибавилось, но долбоебом я быть не перестал. Я даже подозреваю, что это не лечится. А может, оно и к лучшему. Не будь я долбоебом, может, между нами ничего бы и не случилось. Может, не двигай мной любопытство, я бы и не обнаружил его сейчас здесь живого. Этого просто не могло быть. Он ведь погиб тогда. Инферналы утянули его под воду, и он остался с ними. А все думали, что он пропал без вести. Мы с ним тогда уже совсем не общались. Но я все равно тайно собирал о нем какие-то сведения. Ничего такого, просто жив ли он, здоров ли. А потом кто-то пустил слух о том, что он пропал. Мы всем Орденом пару раз выходили против Пожирателей — то у Хогвартса, который они собирались брать штурмом, то у какой-нибудь магловской деревеньки, которую они хотели уничтожить. Я никогда звука не издавал. Сражался, что есть мочи. Но все время искал среди них его. А они, суки, в масках. Толком не разберешь. Лишь однажды мы столкнулись с ним лицом к лицу против друг друга. Это было летом, в Лондоне, возле Косой аллеи. Это было мое первое самостоятельное задание от Ордена. Пожиратель смерти забирал что-то очень важное из банка Гринготсс, и я должен был его остановить. Я практически схватил его за шиворот. Это оказался Регулус. Я честно старался сражаться. Во мне горела боль, обида, я старался выместить все это в заклятиях, но ни одно из них не вышло достаточно сильным. А он колдовал прекрасно, я едва успевал от него отбиваться. Потом он просто остановился и сказал: «Уходи». Очень хотелось ответить: «Нет, не уйду». Но я ушел. Я знал, что сегодня он дал мне уйти. Я продул дуэль, а он меня пожалел. С тех пор я его не видел. В школу на седьмой год обучения он не вернулся. А к концу года, по Слизерину прошелся слух, что он пропал. Как я себя только ни утешал. Для меня что угодно могло стать доказательством того, что он жив. Небо сегодня голубое — значит, Регулус жив. Сегодня утром я выпил стакан тыквенного сока — значит, Регулус жив. Воландеморт день за днем творит все больший беспредел — значит, Регулус жив. Я закончил школу с тремя «удовлетворительно» за экзамены — значит, Регулус жив. А спустя полгода, Воландеморт самолично подстерег меня на улице. Он хотел со мной поговорить. Стал мне льстить, заливал, что его заинтересовала моя персона. Мол, талант зря пропадает. А мне не о чем было с ним разговаривать. Так все и обернулось дуэлью прямо посреди города, в ходе которой он пару раз предолжил мне присоединиться к нему. Я смачно послал его на хуй и в первый раз, и во второй. В общем, из этих переговоров я не вынес для себя ничего полезного. Он только впроброс сказал, понятия не имеет, куда подевался этот «мальчишка Блэк». Ничего хорошего это не значило. Не новость о его смерти, но и ничего хорошего. Спустя еще полгода его признали пропавшим без вести. Я наведался в дом его родителей, где дверь захлопнули у меня перед носом. Я даже постучаться толком не успел. Когда я собрался уходить, меня догнал домовой эльф и очень долго ревел навзрыд. Он слова не мог сказать. А я все понял. Эльф немного пришел в себя, и, как мог, рассказал, что случилось. Озеро, инферналы, и все такое прочее. Как Регулус разозлился на Воландеморта, когда узнал, что тот сделал с несчастным эльфом. Как решительно поперся на эту окраину земли черт знает зачем. Я думал, а что, если бы он посвятил эльфа в свои планы? Если бы он хоть кому-нибудь об этом рассказал? Но это было уже неважно. Его уже не было. В ту ночь я совсем не спал. Меня тошнило от еды. За месяц осунулся, стал похож на скелет. Потом снова заявился в дом его родителей. Предложил похоронить, как положено. Мать была совсем плоха. Отец воспринял мое предложение нормально. Мы с ним вдвоем похоронили его на кладбище у Хогсмида, а не в склепе Блэков. У Блэков же собственный склеп, они там все должны лежать. Но Орион Блэк почему-то во всем со мной соглашался. Он тоже тогда был так себе — без слез не взглянешь. Мы вырыли могилу лопатами, положили туда пустой гроб. Он слова не проронил о том, что делает это сам, своими белыми рученьками, да еще и вот так унизительно, как магл. Ничего такого. Казалось, ему это было нужно. Аберфорт Дамблдор тоже пришел и очень помог. Мы построили оградку, поставили деревянный крест. Я вырезал на нем его имя перочинным ножиком Аберфорта. Мы немного постояли там, и Аберфорт увел Ориона в свой паб. Я остался. Наколдовал венок с цветами липы. Почему-то вспомнил тот день, когда мы гуляли ночью, и ему хотелось весну, а я ее наколдовал. И так стоял, даже не помню сколько времени. Когда стемнело, за мной пришел Альбус. Он обнял меня, и меня прорвало. Я впервые за все время плакал о нем. Стоял, уткнувшись Альбусу в плечо и тихо рыдал. Внезапно мне захотелось как можно скорее оттуда убраться. Помню, как сидел потом в кабинете директора, запивал лимонный шербет огневиски. Слез больше не осталось. Хотя, наверное, они остались, но если бы я вновь дал себе волю, я бы утоп в этих рыданиях, я бы оттуда не выбрался. Альбус гладил меня по голове, по плечам. Мы с ним сидели молча. Я думаю, с того дня мы и стали так близки, как сейчас. Как будто только мы друг у друга и остались. Хотя кто мы друг другу? Вроде бы никто. Вроде не родственники. Не отец и сын. Но кое-что мы друг о друге знаем. И это нас связывает. Или что-то большее связывает, я не знаю. Знаю только, что я для него не чужой человек. И он для меня не чужой. А в тот момент рядом оказался именно он. Он мне и был нужен. Что бы я все-таки без него делал. После похорон мне полегчало. Я принял все это как данность. Никого не проклинал, не бился в истерике. Все по-прежнему, только теперь без него. Неважно даже то, что он, кажется, отрекся от своей веры в Воландеморта. Сделал какую-то глупость, я даже не помнил, какую. Эльф поведал мне все такими отрывками, да и я тогда был не в себе, так что ничего не понял. Но это не имело значения, потому что его больше не было. Теперь нужно было не подвести его и жить дальше. Потому что он хотел бы, чтобы я жил дальше. Я очень старался, и у меня получалось. Я специально часто и твердо называл его имя, чтобы оно звучало без дрожи в голосе. Вспоминал все самое веселое, какие-нибудь наши старые тупые приколы, которые знали только мы. Старался так не дать себе зачахнуть. Это помогало. Вспоминать его фразочки, шутить, как он — это почему-то работало почти целительно. «Как с хуя сорвались» — эта мне очень нравилась. Регулус, как играет наша гриффиндорская команда по квиддичу? Да вы как с хуя сорвались. Или как нужно колдовать на дуэли? Как с хуя сорвался. Меня всегда это жутко смешило. Один раз я у него спросил: «А как это? Что ты имеешь в виду? Я не понимаю. Покажи». И он показывал. Бежал, орал и руками размахивал. Я едва не падал со смеху. Из таких, самых частых, был еще «ебырь с моторчиком». Он однажды придумал такое название для парней, которые считали себя альфа-самцами и особенно любили повыпендриваться. Чаще всего это прозвище звучало в адрес его брата Сириуса. И подобного было очень много. С помощью таких фразочек я и выкарабкивался. И что, разве так бывает? Человек если умирает, то умирает раз и навсегда. Регулус же явно не умирал ни раз и навсегда, ни временно, никак. Я похоронил его. А он, получается, жив. Все это время был жив черт знает где. Кстати, где. Это, наверное, самое, блядь, интересное. Либо я пизданулся, либо у жизни очень хуевое чувство юмора. Иначе этот феномен я не могу объяснить. Бред сумасшедшего. — Какой сейчас год? Здесь? — спрашиваю я. Мне понадобилось очень много силы воли, чтобы воспрять из ступора. — Тысяча девятьсот тридцать второй, — отвечает Регулус с готовностью и сует руки в карманы пальто. Он все еще улыбается мне. — Может, хочешь присесть? — Да, я бы с удовольствием, — киваю я. Присесть было бы здорово. А то ноги мои меня не держат. — Замечательные времена. Тридцать второй. То, что надо. — Через одежду я щупаю маховик времени на своей груди и мысленно выдыхаю, что он все еще там. — Ты как здесь?.. — осторожно спрашивает Регулус и указывает мне на стул рядом с собой, как того требует этикет. Сам грациозно садится напротив. Мы с ним в маленьком школьном кабинете, но мне кажется, будто мы в опросной, или что-то в таком духе. — Садись, чего же ты стоишь. — Я послушно сажусь. — Выручай-комната, — отзываюсь я не своим голосом. — Я обходил школу перед началом учебного года… Альбус… Профессор Дамблдор попросил меня все проверить, все ли в порядке, все ли на месте… Нет ли где каких-нибудь неприятных сюрпризов… А все говно обычно таскают в Выручай-комнату, вот я и решил проверить… Воцарилась красноречивая тишина. Регулус перестает улыбаться. На его лице отображается серьезный процесс. — Выручай-комната! — неожиданно горячо и трагично восклицает он и хлопает себя по лбу со страшной силой. Такое яркое проявление чувств за ним можно было наблюдать очень редко, я хорошо это помню. Он человек совершенно не импульсивный. Тут, получается, дело серьезное. — Блядина! Мерлин меня забери! Почему я об этом не подумал? Почему Дамблдор?.. А-а-а… — рычит не то от досады, не то от облегчения. Вскидывает глаза к потолку, словно молится, и хватается за шляпу. — Точно. Я бы точно смог вернуться назад через Выручай-комнату. Там был бы маховик времени или какой-нибудь другой способ. Или я бы зашел, а вышел бы в своем времени. Конечно. Мерлин. Нет, ну, то, что мне это раньше в голову не пришло… Я, конечно, полный идиот. — Да, я как раз нашел там маховик… Ну то есть как, нашел, он один там лежал посреди комнаты, и больше ничего там не было… И я уж как-то сообразил, что не спроста… Он был уже откручен на нужное время… А мне везде надо сунуть свой нос… — Тараторю в беспамятстве и не понимаю, насколько связна вообще моя речь. Кажется, у меня вновь прорезался мой старый акцент, с которым я приехал в Хогвартс в первый год обучения. Регулус больше не сокрушается, а молчит и смотрит на меня. У меня снова внутри что-то вниз падает. Желудок, что ли. — Прости меня, — вдруг говорит он. — Ты как? Ты себя нормально чувствуешь? — Я чувствую, что у меня шарики за ролики заехали, — честно признаюсь я. — Регулус. Откуда ты здесь? — Это… Вообще долгая история, но если кратко, то я и сам не знаю. — Я думал, что ты погиб. Примерно лет пятнадцать-шестнадцать назад. На кладбище возле Хогсмида твоя могила. Тишина. Мы молчим. — Такая хуйня, — добавляю я зачем-то. — Мне стоило догадаться, — говорит он, еще немного помолчав. И глаза опустил, будто ему стыдно, больше на меня не смотрит. — Я здесь застрял… Оказывается, ни в двадцатые, ни в тридцатые маховики времени еще не изобрели, представляешь? Мы оба молчим. Я, наверное, слишком долго дырявлю его взглядом. И ни к какой разгадке это меня не приближает. Так что лучше я буду дырявить взглядом стол. — Там министерские… Я у них на хорошем счету, так что я придумаю, что им наплести, и они тебя не тронут. Но у них очень много вопросов, откуда ты взялся. В последнее время министерство очень тщательно следит за всеми перемещениями… И реагируют они мгновенно. Я думаю, больше всего их беспокоит то, что ты материализовался в Хогвартсе. Несанкционированные появления они сразу обнаруживают. С этим очень строго. На днях вот, кстати, запретили Ньюту Скамандеру выезд за границу по какой-то идиотской причине, совершенно далекой от действительности… В стране беспокойно. Хоть Гриндевальд и старается держаться подальше от Британии, нас все это все равно касается… Я стараюсь помогать Дамблдору, чем могу. Все-таки переборщить тоже нельзя, я же из другого времени. В общем, все под его присмотром… — Пауза. Я жду, когда он продолжит и внимательно разглядываю свои ладони на столе. — Я думал, останусь здесь навсегда… Или просто буду ждать появления первого маховика времени и только потом вернусь. Если доживу, конечно. — Молчим. Я слушаю его дыхание. — Я так рад тебя видеть. А чего я, в самом деле, окаменел, как горгулья? Вот же он. Живой. Рад меня видеть. Кому-нибудь еще так везло? Такое чудо еще случалось с кем-нибудь, кроме меня? Вот уж вряд ли. — Прости меня, — повторяет Регулус виновато. — Мне так жаль. Мне очень жаль, что все вышло вот так. Я столько раз пожалел о том, каким был идиотом… Я все понял, до меня дошло, и я поплатился, если так можно выразиться… Я встаю, поддаваясь резкому импульсу. Он растерянно глядит на меня. Не прячется за своей фамильной надменностью. Не давит из себя уверенность. Смотрит виновато, уязвимо. Он был таким открытым со мной до того, как я… До того, как мы оба, пожалуй, возвели между друг другом эту непробиваемую стену. Я тяну его за руку наверх, чтобы он поднялся. Он поддается, будто был готов. Я обнимаю его. Возможно не стоило делать этого так резко, возможно мне вообще не стоило его касаться. Может, он бы не захотел. Но он обнимает меня в ответ так же пылко, так же крепко. И я, давя слезы, думаю о том, что прижиматься к его телу, гладить его спину, чувствовать тепло кожи его шеи и то, как напряжены его плечи из-за того, что он обнимает меня — лучшее, что я когда-либо испытывал. Кажется только сейчас я начинаю понимать, что он на самом деле настоящий. Мы как-то одновременно друг друга отпускаем. Он улыбается и бегает глазами от моих глаз до воротника моей рубашки. Мне показалось, что он только сейчас выдохнул. А прижимаясь ко мне, совсем не дышал. Наверное, правда, поспешил я с объятиями. Нам обоим очень неловко, как подроткам, хоть мы и взрослые дяди. Но теперь он расслабился и не кажется таким виноватым. А я не хочу, чтобы он считал себя виноватым. Я не считаю его виноватым. — Все хорошо, — говорю я невпопад через ком в горле. Проглотить его очень тяжело, я стараюсь из последних сил. Не буду я сейчас реветь, я что, с банана слез? — Я тоже тебе очень рад. — Пойдем, нам нужно к Дамблдору, — мягко отвечает он. Мне даже кажется, будто его слегка бросило в краску. — Я обещал ему сегодня зайти… И я все тебе объясню. Ты должен знать, что случилось… Я, конечно, натворил дел и себя загнал в угол, но я пытаюсь все поправить, насколько это возможно. И я многое переосмыслил… Как-то так. Ладно, не сейчас. Идем. Ты ведь не должен срочно вернуться назад? — Нет, маховик-то у меня, — я пожимаю плечами. — Думаю, воспользуюсь им в случае чего. Это не очень срочно. Я же могу вернуться в любую минуту, которая мне будет нужна. — Хорошо. Тогда идем.