Пусть будет так, как должно

В этот съемочный вечер, кажется, Семён перестал ощущать всё, на что он способен. Это «всё» превращается в игру и пора, наконец, её заканчивать. В этот вечер могло бы измениться многое, но всё изменилось, пожалуй, ещё те пару-тройку недель назад. На каких крыльях, или реактивных башмаках ведьмак взлетает ещё быстрее в подъезде на лестничной клетке, – определить сходу невозможно. Лесков всё ещё ждёт ответного удара, в конце концов, гравитации, чтобы вкусить полноценный вкус заведомо проигрыша, но… Это ведь то, что должно быть по своей сути. С той самой квартиры на четвертом этаже идут превосходные запахи, видимо, грузинской кухни. Наконец, Анзор первым открывает дверь, явно ощущая Семёна в раздумьях актуального, разочарованного и поникшего, впускает его, плотно закрывая дверь. Лесков скидывает промокшую куртку на автомате на вешалку слева, почему-то грустно и расслабленно, одновременно как-то открыто улыбается. Ведьмака хватает на одно лишь слово-выдох: – Всё. Одишария слегка манерно и наиграно разводит руками, но потом возвращает коллеге своё приподнятое состояние и настроение (он ведь даже когда уходил, – думает Семён – держался так уверенно), прижимая худощавое тело к своему сильному и горячему. – Я тебя очен’ долго ждал, но зато всё смог успет’. Не расстраивай'ся, проходи. Лесков, хлестнув пару раз довольно ледяной водой по лицу, вытер его насухо, как и руки практически до скрипа наощупь приятным, но жёстким полотенцем. Таким образом, ведьмак дал паузу переизбытку событий за последние несколько недель. Всё. Но значит, так и должно было быть. Так – ничем, в общем-то не хуже. Облокачиваясь на дверную раму двери небольшой кухни, ведьмак обращает внимание на отсутствие суеты возле грузина, который в своём темно-коричневом длинном халате выглядит ещё стройнее и сильнее. – Этот превосходный запах был ещё в подъезде… Что это? – довольно устало, но воодушевлённо интересуется Семён. – Чахохбили всего лиш’ и хачапури по-мегрельски. Ты потрясающий. – Я знаю, спасибо, Сэмён, – всё же немного наигранно, но, всё-таки, легко смущаясь и по-доброму, открыто улыбаясь, в шутку говорит Анзор, что его коллега не понял, произносил ли он это вслух. – Только боюсь… – ведьмак спокойно присаживается на стул перед большой тарелкой. – Что… больше, чем два куска осилить не смогу. – Тогда ты меня расстроиш’. Не больше, чем ты сам сейчас. Я бы предложит’ тебе вина, но… будет' только хуже, я чувствую. Одишария, наконец, присаживается рядом, с другой стороны перпендикулярно, и пытается уже вблизи уловить этот поникший взгляд. Который обычно отдаёт жарким морозом, если такое сочетание возможно. – Прости, я… Сам понимаешь, – Лесков, наконец, выпрямляется, ощущая себя вновь предрасположенным, старается принять эту невесомую (или весьма серьезную и очевидную) поддержку грузина. – Понимаю, родной. Понимаю. Неделя назад я свою, своё также переживал. Также мог расстраиват’ся. Ты, как у тебя получал'ся, был рядом, и… не сказал ничего, но это был так много. Анзор отводит глаза, боясь, будто бы сказать ещё больше и лишнего, хотя у них не было таких проблем за это близкое время в последние пару недель… И Семён успевает ухватить его за руку, которая соскальзывала со стола вниз, видимо, на колени. Грузин в ответ легко сжимает и отпускает. – Тебе нужно покушат’. Всё остынет, – пока слабо, но прося, говорил Одишария, Лесков успевает черпануть вилкой соус и кусок курицы. – Возможно, так и должно быть, мне помешала любовь, – ожидая, всё же, оценку грузинского блюда от носителя, вдруг слышит от ведьмака Анзор и не сразу, разумеется, до него доходят все фразы неродного языка, и не мгновенно выстраиваются в общую картину. Такого же никогда никто не говорил, такое же не каждый день услышишь. Семён, будто бы не замечая пылающих щёк и без того пылающего силой – всесторонней – мужчины, уже смело улыбается, снова находя рядом под столом руку грузина. – Так думают все и… они правы, пусть не знают всего… Спасибо, это очень вкусно. – Я рад, что тебе понравилос’. Я готовился и… Я тоже… Эти слова помню, когда учил русский язык. Никогда не думат’, что они мне понадобят’ся и так скоро, – Одишария уже не отводит взгляд, напротив, хочет, чтобы всё так же изнутри его понимали. Это ведь так трудно говорить. Я тебя тоже. – Мне жаль, что я… не смогу привезти тебя домой, чтобы представит’ тебя, как… Принято, положено. Я будто бы не смогу дат' всего, – но под столом всё ещё грузин сжимает в ответ прохладную, уже согревшуюся руку. Вот она. Без невесты и прочего, что он обещал себе и зрителям. Сегодня это звучит ещё более абсурдно. У славянской потенциальной жены тоже есть свои традиции и перекраиваться под кого-то во благо чего именно? Дети должны знать свою историю, происхождение, язык и культуру, иначе в это время всё будет окончательно потерянным. Терпеть сейчас времени нет. Безвыходного – тоже нет. Если есть возможность уйти – пусть будет так, уходи. Неважно, откуда, если это доставляет... если всё говорит о явной поре завершения. – Не расстраивайся из-за этого, – внезапно мужчины меняются местами. Семён ободрительно поддерживает грузина. – Я уже у тебя дома. Я с тобой. В атмосфере, вкусе, запахе, энергетике, исходящей от тебя. У тебя всё получится, даже если будем порознь. – Ты скучаешь? Хочешь уехать? Я думал, что… ты уже уехал, – вдруг полярно признаётся ведьмак. – Иногда. Нет. Я должен был ждат’ тебя, – спокойно и уверенно говорит Анзор, разумеется, подразумевая не то самое «должен», а потому, что… он этого хотел бы. Грузин, наконец, улыбается и жестом левой свободной руки «ищет» ещё иной раз труднодоступные ему слова. – Это полностью против моей… как это называт’? Когда все думают о всех кавказских мужчин одинаково? – Стереотип, ты это имеешь ввиду, – соглашается Семён, коротко улыбаясь, и на секунду отводит и возвращает взгляд. Сегодня вечером слишком много раз он падал, хотя дальше некуда. Но и это всё – полностью против. Лесков помнит этот волнительный и смутный готзал – он был будто бы вчера, когда Анзор молча (на камеру, а как иначе) уступил место «поддержки» Варе, ведь Семён так хотел. И грузин ещё ни разу это не просто не высказал, но и не имел никакого желания этого делать. А что поменяется? Кроме явных результатов голосования того вечера? Они ведь тоже были заведомо предопределены. Или это действительно важно: с кем. – Да, наверное, сложный слово, – Анзор будто бы всё ещё волнуется, старательно, не напрягаясь, ещё больше путая окончания. И уверенно думает, скрываясь за этим волнением, что Семён об этом не вспомнит. Всё в порядке. Это не должно стать помехой чему-то большему. – Спасибо за то, и прости меня, – к сожалению, ведьмак это всё-таки тут же вспоминает и тут же вспоминает, какого рода их вообще связь. – Я всё ешё не хочу об этом говорит’. Не вижу смысла и не хочу, чтобы ты волновался ешё больше, – окончательно из-за стола встаёт Одишария, подходя к умывальнику. – Ты сейчас' здес' со мной, не где-то… там. – Дома, – отвечает на подразумеваемое Семён. – Может так, – снова тепло и наконец улыбается грузин. – Ты тоже это знаеш’, что там по-другому. И нам нужно будет обязательно там отдохнут'. Ведьмак подходит уверенно со спины и обнимает грузина с той же приятно обжигающей прохладой, наверное, потому, что неожиданно. Пусть так ожидаемо. Анзор поворачивается лицом к Семёну и кладёт тому руки на плечи. – А пока всё не закончится, то хотя бы здесь, – более расслабленно, чем было в начале вечера или, в принципе, в их начале, заключает Лесков. И, почему-то, совсем потеряв страх (как он посчитал бы), опускает свои руки со спины ниже на бедра грузина. – Сейчас любов’ ничему не помешат', – Одишария улыбнулся широко, но там сквозило лёгкое смущение от того, что это, в общем-то не просто в первый подобный раз. А, наконец, в новый раз, уже в новый. Пусть каждый из нас до сих пор чем-то расстроен. В этот съемочный вечер, кажется, Семён перестал ощущать всё, на что он способен. Он никогда не ощущал подобное, даже осознавая, что такой период – временный. Пусть будет так, как должно быть.