Таблетки

Две таблетки успокоительного: утром, чтобы справиться с наступившим днём, и вечером, чтобы заснуть в срок и набраться достаточно сил. После вечерней нужно спать минимум восемь часов; иногда это спокойный приятный сон с ненавязчивыми сновидениями, а иногда Жан встаёт с ощущением, будто ночь провёл лицом в пыльную подушку. Никто не знает, что он пьёт таблетки, даже Петер, который едва ли осудил бы: сам на них сидит. Лишь собаки, Маршал да Рамбутан, — невольные свидетели его тайного утреннего и вечернего ритуала. …Они же и будят Жана задолго до истечения восьми часов. Голова тяжёлая и ватная, с трудом отрывается от подушки, но раз воспитанные собаки вдруг заскулили среди ночи — значит, надо встать. — Ну, что такое, малыши? — хрипло спрашивает Жан, протирая глаза. Взрослых дирхаунда и волкодава, мордами достающих до пояса, едва ли можно назвать малышами, но в памяти они всё ещё резвые и ласковые щенки, врученные Петером незадолго до ухода на войну. Хлопот с ними Жан хлебнул, хотя ему, среднему из пяти детей, было не привыкать; и теперь, глядя на умильные мохнатые морды, думает: они стоили всех этих хлопот. Маршал отбегает к приоткрытой двери, смотрит на Жана, призывно подняв уши, и Жан спускает ноги на прикроватный коврик, ёжится (мёрзнет, ещё сонный, несмотря на свитер) и сначала встаёт с кровати, а уже потом думает: собаки не стали бы будить по пустякам. Неужели… Сердце замирает. Неужели что-то с Петером? Но тогда подняла бы вой и его стая, разве нет? Выйдя из комнаты, Жан понимает: она и подняла. Дирхаунды толпятся у спальни Петера, тонко поскуливают, а завидев Жана, дружно машут хвостами. Но если дверь не снесли, так, значит, и ничего серьёзного? Он стучится по привычке, из вежливости, и тут же заходит. Петер, свернувшийся клубком на кровати, спрятавший лицо под подушкой, вцепившийся бледными, изрезанными, изуродованными войной пальцами в одеяло… Петер скулит, будто щенок, и потому вслед за Жаном, точно получив позволение, в спальню вваливаются его собаки, запрыгивают на кровать, топчутся возле подушки, пытаясь поддеть её мордами и добраться до лица. — Нет, нет, — слабо отпихивается Петер, — уходите, пожалуйста, я не хочу… я боюсь… Жан знает: после возвращения с войны ему часто снятся кошмары, и он опасается, растревоженный ими, нечаянно навредить собакам; и, может быть, поэтому гонит их даже сейчас, проснувшись. — Ну-ка, малыши. Собак Петера тем более малышами не назвать: они уже пожилые, но слушаются, отступают, и Жан ложится рядом с Петером, бережно разжимает пальцы, вцепившиеся в одеяло, убирает с лица подушку. Петер щурится на него опухшими от слёз глазами и, рывком придвинувшись ближе, прячет лицо на груди. И хрипит: — Уходи, пока я не навредил тебе. И вцепляется — как цеплялся за одеяло — в свитер. Но Жан то ли ещё не проснулся (о, благословенное действие успокоительного!), то ли израсходовал весь запас страха, пока боялся за Петера на войне, — он мурлычет: — Таким меня не напугать. — И приглаживает волосы Петера, седые и влажные от пота. Петер весь пахнет по́том и грязной, давно не стираной одеждой; Жан отмечает это машинально, не морщась, и думает: набрать бы ванну, капнуть ароматического масла, уложить, чтобы расслабился, а одежду пока в машинку закинуть… Ты об этом мечтал, Жан? Когда вступил в игру с английским маршалом, когда согласился на сан архиепископа, когда переехал в Англию и выбрал кафедру в Йорке — такой ты видел свою жизнь? А когда примчался в Шрусбери по просьбе Джайлза, когда тормошил Петера в надежде заставить жить, когда узнал, что он снова отправляется на войну, когда, вымотанный приступами тревоги (как он там, Господи, как же он там?), записался к психиатру — в твоей голове была всё та же картина или она уже пошла трещинами? Раньше Жану казалось: всё решил послевоенный приём в честь Петера, и седые волосы, и мрачный вид — ширма, за которой чудилось нечто жуткое, поломанное, уже не совсем человеческое. Но сейчас, прислушиваясь к неровному дыханию и сдавленным всхлипам, Жан думает: нет, пожалуй, всё было предрешено давным-давно, в тот момент, когда он почувствовал интерес не просто к английскому маршалу, но к Петеру Каучону. И сколько же лет понадобилось, чтобы этот интерес вырос, и стал важнее всего на свете, и заставил перевернуть жизнь вверх тормашками, и… Жан не осознаёт, когда засыпает, продолжая обнимать Петера, только чувствует, как кто-то из собак — кажется, Рамбутан, это он обычно так делает — устраивает морду на его ступнях и тяжело вздыхает. А может быть, это вздыхает Петер, устраиваясь удобнее в объятиях, прежде чем тоже заснуть.