The Strength in Shaking Hands

Когда-то она была ребенком. Когда-то она была девочкой, чьи руки были так малы, что помещались в хватке дедушки, чей смех разносился по тренировочным полям, чьи ноги касались пыли легенд. Сенджу, шептались они, гений, звали они её, но что ребёнок знает об истории? Что девочка знает о тяжести ожиданий, о бремени предков, кто создали лес из ничего, кто помтроили империю из крови, дыхания и жертвы? Ей говорили: сила — твоё право по рождению. Ей говорили: исцеляй павших. Ей говорили: не сомневайся, неси имя богов. Но боги склонны падать. Она была слишком юной, чтобы понимать, каково нести имя, в слогах которого жили целые поколения. Сенджу. Однажды имя что-то значило, имя означало силу, означало мудрость, означало историю, означало всё, что имело значение в мире шиноби. Оно означало, что их руками велись и выигрывались войны. Оно означало, что под их ногами расли леса. Оно означало, что деревня выстояла, ибо её кровь полила корни. Но что девочка знает о войне? Что ребенок знает о смерти? Её руки: твёрдые, уверенные, божественные в своей точности. Её руки: нежные, умелые, поцелуй скальпеля, обращенный к хрупкой бренности. Её руки: неуверенные, дрожащие, окровавленные кровью Дана, кровью Наваки, кровью всех, кого она не смогла спасти. Внутри она несёт мёртвых. В пустоте рёбер, в пространстве между костяшками, в боли челюсти, когда она сжимает её против имен, что она не может сказать, не ощущая их гибели. Дан. Наваки. Сенсей. Слишком много, чтобы сосчитать. Иногда они снятся ей. Голос Наваки, высокий от юности, говорящий о становлении хокаге, о том, что он будет на вершине мира, о том, что сделает деревню сильнее. Его улыбка, широкая, как небо. Как он бежал к ней, безрассудный и яркий, словно он гнался за самим будущим своими двумя руками. Затем ей снится, как она находит его — обломки, тишина, его тело, которое больше не было телом. (Нет ничего хуже, чем видеть того, кого любишь, разорванным на кусочки.) А потом Дан — его тепло, его нежные руки, как он целовал кончики её пальцев, когда она лечила синяки на его коже. Как он смотрел на неё, как будто она одновременно была самой могущественной женщиной в мире и самой важной. Он тоже мечтал стать хокаге. Он тоже хотел стоять на вершине. И она посмела — о, она посмела — поверить, что, может, может, она могла бы разделить эту мечту. Затем ей снится он на поле битвы: его сломанное тело под её руками, его кровь, накатывающая на её пальцы волнами, приливами, потоками, которые она не могла сдержать. Она прижимала ладони к его груди и вливала чакру в него, в его слабое сердце, в его холодную кожу, в мужчину, которого она позволила себе любить- Живи. Живи, живи, живи, живи- Но она всегда была азартной, не так ли? И дом всегда побеждает. Она пьёт, чтобы забыть. Она пьёт, чтобы вспомнить. Она пьёт, потому что когда мир кружится, по крайней мере, она может сказать: это из-за алкоголя, а не из-за призраков, прижимающихся к ней со всех сторон. Она пьёт, потому что горе — живое создание, дышащая тварь, с острыми зубами, впивающимися в кости и шёпотом в ушах. Ты могла спасти их, ты могла спасти их, ты могла спасти их. Она пьёт, потому что её научили, что быть сильной значит терпеть, однако единственный способ, каким она научилась терпеть — топить себя в вине и оставлять свое имя в местах, мимо которых она проходит. Её зовут легендой. Её зовут трусихой. Люди говорят: принцесса Цунаде, принцесса поля битвы. Люди говорят: Цунаде, последняя Сенджу. Люди говорят: Цунаде, игрок, путешественница, женщина, пережившая всех, кого любила. Она гадает, какая версия правда. Она гадает, важно ли это. Что значит быть сильным? Она слышала слово всю свою жизнь, но значит ли оно сломать мужскую челюсть взмахом запястья? Значит ли оно крушить булыжники кончиками пальцев, отправлять врагов в полет едва ли отталкиванием ладонью? Или значит ли оно опускаться на колени рядом со сломанным, сшивать разбитое, говорить «живи», когда все силы во вселенной кричат «умри»? Она видела людей, кто сильны телом, но слабы душой. Она видела воинов, кто никогда не заплачут, никогда не преклонятся, никогда не прошепчут имена мёртвых, когда никто не слушает. Она видела силу в тишине, в дрожащих руках медика, давящего на рану, в дрожащих пальцах солдата, вытирающего кровь с брови. Она была сильной так долго, что забыла, каково быть слабой. Но потом — мальчик. Перед ней стоит мальчик с золотыми волосами и невозможной мечтой, а в его глазах горит тот же безрассудный свет, что она когда-то видела на лице брата. Он глупый. Он громкий. Он упорный. Он — надежда в виде плоти и костей, и о, как она ненавидит его за это. Но надежда — упрямая штука. Она просачивается в трещины даже самых сломанных душ, отказываясь умереть, не важно, насколько часто ты стараешься утопить её в виске, плохих ставках и нарушенных обещаниях. Поэтому впервые за годы она встаёт. И она возвращается в деревню, которую оставила позади. И она принимает мантию хокаге, не потому, что она этого хочет, а потому что кто-то должен это сделать. Потому что Коноха всё ещё стоит. Потому что будущее всё ещё дышит. Потому что они ожидали от неё такого. Женщина, кто потеряла всё, всё ещё может строить. Женщина, кто потеряла всё, всё ещё может исцелять. Женщина, кто потеряла всё, может по-прежнему учить, формировать и руководить. Пятая хокаге. Последняя Сенджу. Женщина, которая держала мир в руках и позволила ему ускользнуть сквозь пальцы — и всё же, она не отпускает. Цунаде. Имя произносится с мстительностью. Имя произносится со страхом. Имя произносится с любовью. А когда укладывается пыль, когда заканчиваются войны, когда с улиц смыта кровь и зарыты мёртвые, а над деревней встаёт ещё существующее солнце, она дышит. И впервые за десятилетия она не чувствует себя так, словно убегает. Впервые за десятилетия, она позволяет себе поверить, что, возможно, только возможно, она выиграла.