«Until We Crash»

Ночь — единственное время, когда Ким Сынмин может выдохнуть. Точнее, вжать педаль газа в пол, заглушить двигателем внутреннего демона и сделать вид, что мир вокруг существует только в виде смазанных пятен фонарей. Белый Porsche с тёмно-синими вставками ревёт на пустой трассе, и Сынмин улыбается — холодно, краем губ, так, как он улыбается всегда, когда ему кажется, что его никто не видит. За спиной остались: — очередная «девушка на две недели» (звали её… без разницы), — контрольная по сопромату (которую он слил, потому что всю ночь гонял), — и этот долбаный взгляд. Стоп. Сынмин встряхивает головой, переключает передачу, и Porsche выстреливает вперёд. Тёмно-синие вставки на кузове ловят луну, и машина кажется почти живой. Как и её владелец: собранный снаружи, сгорающий внутри. — Ты себя нормальным считаешь, да? — голос в голове звучит подозрительно похоже на Чонина, и Сынмин тихо, но очень сочно матерится. — Отъебись, — говорит он пустоте. Потому что никого в салоне нет. Но Чонин, сука, везде, куда бы Сынмин ни поехал. В гараж они съезжаются как стая акул на запах крови. Джисон уже там — сидит на капоте своей розовой Mazda, жуёт чипсы и умудряется одновременно делать три репоста в сторис. — О, Сынми-и-ин! — тянет он, когда белый Porsche залетает на парковку с дрифтом, от которого у Джисона чипсы вылетают из пачки. — А я слышал, ты сегодня Юну бросил. Или её звали Юна? Сонми? — Её звали «мне было похер», — Сынмин выходит из машины, даже не глядя на Джисона. Толстовка на нём сидит идеально, волосы чуть растрёпаны — всё как всегда. Никто не узнает, что внутри пустота и зуд. — Ой, да ладно, — Джисон спрыгивает и идёт за ним, как назойливый щенок. — Я видел её лицо. Ты ей сказал «мне не интересно» через десять минут после того, как познакомился. Это рекорд. — Я экономлю чужое время. И своё. — Ага. А ещё ты боишься, что кто-то залезет тебе под броню. Но это так, мысли вслух. Сынмин резко оборачивается, и в его глазах — лёд. Но Джисона не прошибешь: он просто хлопает ресницами и улыбается во весь рот. — Не беси меня, Джисон. — Не могу, это моя подкорка. Минхо подъезжает на чёрном Dodge без звука — как тень. Выходит, опирается плечом на свою машину и просто смотрит. Ни слова. Но Сынмин чувствует этот взгляд на затылке и понимает: Минхо уже всё знает. Про Юну. Про взгляд. Про то, как Сынмин сорвался сегодня на красный, хотя терпеть не может нарушать правила. — Чего уставился? — бросает Сынмин через плечо. — Любуюсь, — Минхо кривит губы в лёгкой усмешке. — На процесс саморазрушения сбоку интересно смотреть. — Я не саморазрушаюсь. — Конечно. Ты «нормальный», а мы все странные. Помним. Сынмин закатывает глаза, но не успевает ответить — потому что в гараже меняется звук. Низкий, сочный рёв бордового Dodge перекрывает всё. Чонин. Сынмин чувствует это ещё до того, как видит фары. Потому что его затылок начинает зудеть, пальцы сжимаются в карманах толстовки, а дыхание… дыхание делает странную вещь: оно перестаёт быть равномерным. «Твою мать», — думает Сынмин. Вслух он не говорит ничего. Чонин паркуется напротив — специально, чтобы выйти прямо на него. Бордовый Dodge блестит под неоном, и Ян Чонин выбирается из него, как будто это не машина, а сцена, а он — главная звезда этого цирка. Джинсы низко, майка обтягивает плечи, на губах — вечная полуулыбка человека, который знает больше, чем говорит. — О, а вот и наш Казанова на две недели, — Чонин снимает солнечные очки (ночью, да, он такой) и смотрит на Сынмина с той степенью веселья, от которой хочется либо вмазать, либо поцеловать. — Слышал, ты очередную девочку бросил. Бедняжка. Что на этот раз? Слишком громко дышала? — А тебе какое дело, Чонин? — Сынмин не повышает голос. Он вообще никогда не повышает голос. Но его тишина всегда громче крика. — Следи за своим бордовым ведром и за теми, кто соглашается сесть в него. Чонин ухмыляется и делает шаг вперёд. Один шаг. Сокращает дистанцию так, что Сынмин слышит его парфюм — дорогой, чуть сладковатый, с табаком. — Моё ведро быстрее твоей игрушки на треке, и ты это знаешь. Но давай, продолжай переводить стрелки. Это работает, да? Пока ты бесишься на меня, не надо думать о том, почему ты сбегаешь от каждой, кто задерживается дольше двух свиданий. — Я не сбегаю. — А что ты делаешь? — Спасаю их от скуки, которую неизбежно принёс бы им я. — Ах вот оно что, — Чонин наклоняет голову, и его взгляд скользит по лицу Сынмина — слишком медленно, слишком нагло. — Ты просто добрый мальчик, да? Сынмин-добрячок. Бросает девушек ради их же блага. Герой. — Отъебись, Чонин. — Ударь, если сможешь. Между ними воздух искрит. Настоящие, физические искры, кажется. Джисон уже достал телефон и снимает на видео, прикрыв рот ладошкой, потому что ржёт молча. Минхо просто скрещивает руки на груди и смотрит на эту сцену как на теннисный матч: подача, приём, подача, приём. — Вы либо подерётесь, — подаёт голос Минхо, не меняя позы, — либо трахнетесь. Третьего не дано. — Заткнись, Минхо, — одновременно говорят оба. И смотрят друг на друга с такой ненавистью, за которой — кто бы знал — прячется самое страшное. Потому что Сынмин только что поймал себя на мысли: он заметил, что у Чонина сегодня новая цепочка на шее. И она отлично смотрится в вырезе майки. И ему хочется вмазать. И ему хочется стянуть её зубами. Мысль приходит и уходит за долю секунды. Сынмин давит её, как окурок. «Я гетеро. Меня это не касается. Чонин — мудак, которого я хочу прибить. Всё». — На трек, — бросает Сынмин, разворачиваясь. — Десять кругов. На деньги. — На желание, — поправляет Чонин ему в спину, и голос у него становится ниже, хрипловатым. — Проигравший выполняет одно желание победителя. Без ограничений. Сынмин замирает на секунду. Обернись, шепчет что-то внутри. Посмотри ему в глаза и улыбнись так же грязно, как он. Сынмин не оборачивается. — Идёт, — бросает он и садится в Porsche, хлопнув дверью так, что вздрагивает Джисон. Минхо выдыхает дым (он не курит, но в такие моменты кажется, что надо) и качает головой: — Ну всё, — говорит он Джисону. — Этой ночью кто-то либо разобьёт машину, либо признается в любви. Ставлю на второе. — Ставлю на первое, — Джисон жуёт чипсы и смотрит вслед двум доджам и одному порше, выруливающим на старт. — Сынмин скорее в стену въедет, чем скажет правду. — О, — Минхо усмехается, садясь в свой чёрный Dodge, — он уже въехал. Просто пока не понял куда. Старт — и Сынмин проваливается в другую реальность. Здесь нет мыслей. Нет Чонина, который смотрит так, что хочется содрать с себя кожу. Нет девушек, от которых он сбегает, нет ночных кошмаров, где он целует парня. Есть только асфальт, скорость и белый Porsche, который слушается его как продолжение тела. Но Чонин не отстаёт. Бордовый Dodge идёт по хвосту, давит, толкает психологически. Они проходят поворот за поворотом, и Сынмин чувствует: сегодня Чонин играет грязно. Он подрезает на прямых. Зажимает в поворотах. И — сука — он улыбается. Сынмин видит это в зеркале заднего вида: Чонин улыбается, как маньяк, потому что ему весело. Ему всегда весело, когда Сынмин рядом. Даже если они матерятся. «Не отвлекайся», — приказывает себе Сынмин. Но поздно. На последнем круге Чонин идёт на обгон по внутренней траектории — там, где не должен, где рискованно. Их бамперы почти целуются, и Сынмин на секунду смотрит не на дорогу, а в боковое стекло — прямо в глаза Чонину. В них — вызов. И что-то ещё. Что-то, от чего у Сынмина холодеют пальцы на руле. Он пропускает поворот на полсекунды. И Чонин вылетает вперёд, финишируя первым. Сынмин тормозит так резко, что покрышки воют. Он выходит из машины, не глуша двигатель, и идёт прямо к Чонину, который уже стоит, прислонившись к своему Dodge, и смотрит на него с триумфом. — Ты играл нечестно, — цедит Сынмин. — А ты отвлёкся, — парирует Чонин. — Проиграл. Теперь желание. — Какое? Чонин делает шаг вперёд. Ещё один. Они теперь так близко, что Сынмин чувствует тепло его тела. — Я скажу, — Чонин наклоняется к самому уху Сынмина, и его голос становится шёпотом, который проходится электрическим током по позвоночнику. — Когда останемся вдвоём. И отстраняется. Улыбается. Разворачивается и уходит, насвистывая.