Исчезнувшие души

Кромешная тьма поглотившая город навевала страх, который оседал глубоко в душе, не давая сделать полноценный вдох, чтобы насытить легкие драгоценным кислородом, которого в последние время было так мало.

Всё началось месяц назад — 25 апреля. Обычная рабочая пятница. Для кого-то этот день был долгожданным: впереди целые выходные, которые сулили покой и умиротворение после городской суеты. Многие спешили домой, чтобы поскорее увидеть близких и отдохнуть; кто-то торопился закончить дела и отправиться веселиться в ночной клуб, где ждали друзья; а кто-то просто задумывался о своём никчёмном существовании. О днях, что проходили в печально-сером оттенке, и о мыслях, что ему никогда не стать нормальным. Перестать быть грёбаным психом, у которого после детских травм развились ПТСР и биполярное расстройство — из-за них он перестал контролировать свои эмоции и действия. Да, таблетки уменьшали число вспышек агрессии и психозов, но они не могли искоренить проблему изнутри. В этот день пропал первый человек. Им оказался Том Марссель, живший через пару домов от апартаментов. Обычный двадцатилетний парень, утопающий в алкоголе и траве после переезда от гиперопекающего отца, о котором ходило множество слухов. Поговаривали, что тот насиловал своего сына, а Том так боялся его, что до восемнадцати лет не мог ничего сделать. Впрочем, это не так важно. Его пропажу заметили не сразу: только через неделю сосед по дому понял, что не видел парня уже семь дней. Раньше Том постоянно выходил на общее крыльцо и выкуривал там минимум пять сигарет, растягивая это удовольствие на час. Впрочем, это тоже не так уж важно. Именно с того дня люди поняли: с этим делом что-то не так.

***

Тем временем Сал коротал свой тоскливый вечер в ледяном одиночестве. Он сидел неподвижно, уставившись в окно, озарённое хищным, кровавым закатом. Создавалось жуткое впечатление, что ещё немного — и весь проклятый город вспыхнет, охваченный неистовым пламенем умирающего солнца. Багровые лучи скользили по стенам, превращая привычную комнату в чужой, зловещий склеп. Его безрадостный вечер так бы и канул в липкую, тягучую тишину, если бы внезапно не разорвал воздух настойчивый, режущий звонок от лучшего друга. От того самого человека, который был ему дороже собственной израненной души. Дороже всех мимолётных радостей и никчёмных надежд. Не задумываясь ни на мгновение, Сал перешагнул бы через любую грань — сжёг бы целый мир, испепелил бы всё живое на пути, лишь бы этот человек продолжал дышать. Возможно, такая всепоглощающая, слепая преданность — это болезнь. Возможно, это ненормально. Но Сал давно перестал мерить себя чужими мерками. Вся его никчёмная, вывернутая наизнанку жизнь была сплошной ошибкой с самого первого вздоха. Он не должен был родиться на этот свет. Не должен был влачить жалкое существование среди теней. И уж тем более — не должен был, вопреки всему, иметь под боком любящего человека, ради которого готов пройти сквозь самое пекло. Салл принял звонок. Едва услышав первое слово, он сразу понял: что-то не так. В самом приветствии Ларри Джонсона — хриплом, сломанном, едва живом — веяло такой ледяной печалью и беспросветной тоской, что у Фишера похолодело внутри. Он давно не слышал от друга такого мёртвого тембра. Ларри всегда был тем самым человеком, который заливался звонким, мальчишеским смехом даже в самые мрачные дни. Тем, кто умел вытаскивать Салла из липкой, чёрной трясины его же мыслей. Но сейчас в голосе друга не осталось ни капли прежнего света — только серая, тягучая, как застывшая смола, безнадёжность. Салл не стал расспрашивать по телефону. Он знал: такие вещи не обсуждают через динамик. Нужно смотреть в глаза, чувствовать дрожь чужих рук, слышать тишину между словами. Они договорились встретиться. Ларри жил в сыром, промозглом подвальном помещении, а голубоглазый обитал на четвёртом — в тесной, как клетка, комнатушке с вечно скрипящей дверью и видом на мрачную, серую стену соседнего дома. Парень медленно спустился по лестнице. Каждая ступенька глухо и тоскливо скрипела под его ногами, будто жаловалась на свою никчёмную, бетонную жизнь. Стены подъезда были облезлыми, грязно-жёлтыми, в некоторых местах отслаивалась штукатурка, обнажая холодный, равнодушный кирпич. Пахло сыростью, старыми окурками и чем-то кислым, затхлым — тем запахом, который въедается в одежду, в волосы, в самую душу. В нос ударил резкий, сладковато-горький запах дешёвого виски и перегара. Ларри сидел прямо на грязном бетонном полу, прислонившись спиной к облезлой, влажной стене. Рядом с ним валялась наполовину пустая бутылка мутной, подозрительной жидкости. Глаза у друга были красными, опухшими, с тёмными, как синяки, кругами под ними. Он сжимал в дрожащих пальцах какую-то старую, истрёпанную фотографию, и его плечи мелко, судорожно вздрагивали. Тихими шагами он подошел к другу и просто сел рядом. Они сидели так долго. Молчали. Дышали одним холодным, спёртым воздухом подвала. Ларри постепенно перестал дрожать, только иногда всё ещё всхлипывал, уткнувшись в плечо друга. Салл не торопил его, не задавал лишних вопросов. Он просто был рядом — твёрдый, молчаливый, как старая, надёжная стена, о которую разбиваются самые злые волны. — Салл, — прошептал он осипшим голосом. — Я… я должен тебе сказать. Это ужасно. Это безумие какое-то. Я не знаю. Салл нахмурился, инстинктивно напрягшись. Такое выражение лица друга он видел всего несколько раз в жизни — и каждый раз после этого случалось что-то необратимое. Но он не стал ничего говорить, а просто не сводил взгляд с друга. — Говори, — коротко бросил он. Ларри судорожно сглотнул, провёл дрожащей ладонью по лицу, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Потом полез в карман своей поношенной, давно не стиранной куртки и вытащил оттуда мятую, истрёпанную фотографию. — Эшли пропала, так же как и другие... Вдруг в душе что-то треснуло. Голова сразу наполнилась самыми ужасными и чудовищными мыслями, сердце закололо, а лицо приобрело бледный оттенок. Салл перевёл взгляд на снимок, который протянул ему его друг. На фотографии было три человека: он сам, Ларри и… пустота. Ровно там, где должна была стоять Эшли, зияла смазанная, серая, пугающая пустота. Будто кто-то безжалостным ластиком стёр не только её лицо, но и саму фигуру — оставив лишь размытый, бесформенный силуэт, похожий на дыру в самой реальности. — Что за… — начал он, но Ларри перебил его, зашептав быстро, сбивчиво, с надрывом: — Это ещё не всё. Я проверил. Все фотографии, где была Эшли. Старые. Новые. Даже те, что хранились у меня в телефоне. На каждой — одно и то же. Её лицо исчезло. Не стёрлось, не засветилось — именно исчезло. Как будто человека никогда и не существовало. Никто из соседей не помнит, как она выглядела. Я спрашивал. Говорят: «Ну, была какая-то девушка… вроде училась с нами… или нет… не помню…» — и всё. Лица нет. Только смутное, тающее воспоминание. — Что за… — начал он, но Ларри перебил его, зашептав быстро, сбивчиво, с надрывом: — Это ещё не всё. Я проверил. Все фотографии, где была Эшли. Старые. Новые. Даже те, что хранились у меня в телефоне. На каждой — одно и то же. Её лицо исчезло. Не стёрлось, не засветилось — именно исчезло. Как будто человека никогда и не существовало. Никто из соседей не помнит, как она выглядела. Я спрашивал. Говорят: «Ну, была какая-то девушка… рыжая вроде… или нет… не помню…» — и всё. Лица нет. Только смутное, тающее воспоминание. Он не мог поверить, что это настигло и их жизни.