Поколение пепла.

На дворе стоял 1931 год. Тегу задыхался от летнего зноя, а пыль на окраинах города была такой мелкой, что просачивалась сквозь закрытые ставни. Это было время хрупкого затишья, когда война казалась лишь страшной сказкой из газет, которые взрослые читали с каменными лицами. Чонгук жил в доме, где из углов сквозило сиротством. Его отец погиб в шахте, когда мальчику было пять, и с тех пор жизнь превратилась в бесконечную борьбу за выживание. Мать работала на ткацкой фабрике, возвращаясь домой за полночь с красными, воспаленными от пыли глазами. Чонгук, в свои тринадцать, уже вовсю подрабатывал на рынке, таская тяжелые тюки, отчего его плечи стали непривычно широкими, а взгляд — прямым и тяжелым. Он знал цену каждой горсти риса и умел молчать, когда внутри всё выло от усталости. Его единственным другом был младший сын генерала Мина. Юнги был болезненно худым девятилетним ребенком, который рос в стерильной, пугающей тишине генеральского особняка. В этом доме не было женщин. Юнги воспитывали двое мужчин: папа-омега, который тихой тенью исчезал в библиотеке, и отец-альфа, чей командный голос, казалось, мог заставить замолчать даже цикад в саду. В тот день на пустыре Чонгук пытался собрать из старых ящиков и ржавых листов кровельного железа подобие планера. Он работал молча, сосредоточенно забивая кривые гвозди камнем. — У тебя угол атаки неправильный, — раздался за спиной тонкий, но уверенный голос. Чонгук обернулся. Юнги стоял, засунув руки в карманы отглаженных шорт, и смотрел на конструкцию с нескрываемым презрением. Его белая рубашка была безупречно чистой — яркое пятно на фоне серого пустыря. — Угол чего? — буркнул Чонгук. — Иди домой, Юнги-я. Тебя папа искать будет. — Угол крыла относительно потока воздуха, — Юнги подошел ближе, игнорируя предупреждение. — Если ты оставишь так, его просто придавит к земле. Он никогда не взлетит. Даже если ты сбросишь его с утеса. — Это просто игра, — Чонгук выпрямился, возвышаясь над младшим. — Мы дети, Юнги. Мы не строим настоящие самолеты. Юнги поднял на него взгляд. В его глазах, слишком глубоких для ребенка, застыла странная решимость. — Я не играю. Я хочу знать, как это работает. Потому что однажды я буду сидеть в кабине, где вместо гвоздей — заклепки, а вместо дерева — дюралюминий. — Ты омега, Юнги-я, — мягче сказал Чонгук, присаживаясь на корточки, чтобы быть на одном уровне с ним. — Омеги не летают на истребителях. Твой отец никогда не позволит. Да и силы в тебе... ты пропеллер не провернешь. Юнги не отшатнулся. Он медленно протянул руку и вцепился в воротник чонгуковой рубашки. — Сила не в руках, Гук-и. Сила в том, чтобы не закрывать глаза, когда падаешь. Помоги мне затащить эту рухлядь на крышу сарая. Я проверю свою теорию. Они тащили тяжелую раму наверх больше часа. Юнги задыхался, его лицо стало пугающе бледным, а ладони, непривычные к грубому труду, быстро покрылись ссадинами. Чонгук видел, как младшему больно, как дрожат его колени, но не смел предложить помощь — знал, что Юнги взбесится. Когда «крыло» наконец было установлено на коньке, Юнги сел на край, свесив ноги. Перед ними расстилалась долина. — Мой отец говорит, что через десять лет мир сгорит, — тихо произнес Юнги, глядя на заходящее солнце. — Он говорит, что небо будет черным от дыма. Чонгуку стало неуютно. Ему было тринадцать, и он хотел думать о еде и о том, как заработать лишнюю монету для матери, а не о сгорающем мире. — Если мир сгорит, я пойду в пехоту. Там всегда нужны те, кто умеет крепко держать винтовку. Маме будут платить пособие. — Ты хочешь просто служить, — Юнги повернул к нему голову, и в сумерках его лицо казалось фарфоровой маской. — А я хочу управлять этим пламенем. Чонгук, обещай мне. — Что обещать? — Что когда придет время, ты не будешь меня жалеть. Не будешь говорить «ты омега» или «ты слабый». Пообещай, что будешь смотреть на меня как на равного. Чонгук посмотрел на свои огромные ладони, потом на маленькие, исцарапанные пальцы Юнги. — Обещаю, — выдохнул он, хотя сердце кольнуло нехорошее предчувствие.

***

Вечер в доме генерала Мина всегда начинался с тяжелого молчания за ужином. Генерал сидел во главе стола, его китель был застегнут на все пуговицы даже дома. — Ты снова хромаешь, Юнги, — это не был вопрос. Это была констатация факта. Папа Юнги, Джинхо, замер с ложкой в руке, тревожно глядя на сына. — Я тренировался на пустыре, отец. Генерал медленно отложил приборы. Звук металла о фарфор прозвучал как выстрел. — Тренировался в чем? В том, чтобы калечить себя ради пустых фантазий? Я видел чертежи в твоей комнате. Баллистика, аэродинамика... Зачем это тебе? — Я хочу поступить в летную школу через пять лет. Генерал Мин коротко рассмеялся — сухим, лишенным тепла смехом. — Летная школа — это дисциплина и физический предел, который твое тело не вынесет. Ты омега. Твоя природа — созидание и сохранение, а не разрушение. Ты не пройдешь даже вступительный марш-бросок. Это не для тебя, Юнги. Это логика. А против логики не пойдешь. Юнги сжал салфетку под столом так сильно, что ногти вонзились в ладонь. — Ваша логика не учитывает мою волю. Генерал лишь сузил глаза. — Воля не заменит объем легких и крепость костей. Иди к себе. Ночью Юнги не спал. Он вышел во двор, когда луна залила плац холодным светом. Там стояли высокие брусья. Юнги подошел к ним, чувствуя, как ночной холод пробирает до костей. Ему было девять, и он был слаб. Но он помнил взгляд отца — взгляд, в котором он был лишь «неудачным вложением». Он подпрыгнул, хватаясь за металл. Один. Мышцы задрожали. Два. Перед глазами поплыли черные круги. На третий раз он сорвался. Упал в пыль, больно ударившись плечом. Земля была жесткой и пахла сухой травой. Юнги лежал и смотрел на окно кабинета. Свет там горел — отец работал допоздна. Силуэт генерала застыл у окна. Он видел падение сына. Он не вышел. Он просто смотрел, как маленький омега пытается подняться, путаясь в собственных ногах. Юнги встал. Снова вцепился в металл. Его ладони горели, кожа лопалась, оставляя на брусьях темные следы, которые утром придется смывать. Он делал это снова и снова, пока небо не начало сереть. Утром генерал Мин спустился к завтраку и молча положил на стол перед сыном тяжелую книгу в кожаном переплете — «Теория двигателей внутреннего сгорания». — Если ты намерен убиться, — холодно произнес он, — хотя бы понимай механику процесса. Это не было любовью. Это было признанием войны, которую Юнги объявил самому себе.

***

Чонгук ждал его на их месте. Он увидел дрожащие руки Юнги и то, как тот прячет их за спину. Старший ничего не сказал. Он просто вытащил из кармана кусок хлеба, завернутый в чистую тряпицу, и протянул его другу. — Нам нужно много тренироваться, — тихо сказал Чонгук. — Если ты хочешь в небо, я буду бегать с тобой каждое утро. Я буду твоим балластом. Юнги посмотрел на него, и в этом взгляде уже не было ребенка. Была сталь, которая через десять лет превратится в обшивку истребителя. — Мы успеем, Чонгук-и. У нас есть время. Они сидели на крыше сарая, глядя на горизонт. Шел 1931 год. До великого ужаса оставалось десять долгих лет — целая жизнь, за которую они должны были успеть вырасти и научиться убивать.