white lace on honey skin

Утром в день свадьбы в номере Сонхва царила спокойная суета. Минги и Уён — его друзья ещё с университета — пришли помогать. Минги раскладывал на кровати аксессуары, Уён поправлял шторы, чтобы свет падал мягче. Они негромко перешучивались, стараясь не мешать Сонхва сосредоточиться. Сначала визажистка нанесла лёгкий макияж: тональный крем, почти невесомый, чуть подчеркнула скулы, добавила прозрачный блеск на губы. Глаза — только тушь и едва заметная стрелка, чтобы взгляд стал глубже. Ничего лишнего. Сонхва хотел оставаться собой. Потом началась небольшая фотосессия. Фотограф, молодой француз, щёлкал камерой, пока Сонхва позировал у окна, на фоне кровати, у зеркала. Минги и Уён подбадривали его, иногда попадая в кадр и тут же прячась. — Сияешь, — сказал Минги, глядя на экран камеры. — Не отвлекай, — отмахнулся Сонхва, но улыбнулся. Костюм висел на манекене в углу. Сонхва подошёл, провёл пальцами по ткани — мягкий, струящийся материал оттенка тёплого айвори, не белый, а словно свет, внутрь которого замешана лёгкая тень. Пиджак свободный, без жёсткой конструкции, мягко драпированный, с глубоким V-образным вырезом вместо классических лацканов — он запахивался почти как халат, но с чёткими, архитектурными линиями. Никакой рубашки под ним: открытая кожа от ключицы до солнечного сплетения, плавно переходящая в ложбинку живота. Светлая ткань ложилась на медовую, тёплую кожу Сонхва, не пряча её, а подчёркивая естественный оттенок. Талию перехватывал тонкий чёрный пояс — матовый, из плотного шёлка, похожий на кушак. Он добавлял графику, структуру, превращая мягкий пиджак в осмысленную форму. Брюки — того же сливочного оттенка, прямые, удлинённые, с лёгким напуском на обувь. Ткань жила в движении, струилась при каждом шаге. На ногах — чёрные матовые лоферы из мягкой кожи, без лишних деталей, чистой формы. Украшений почти не было — только тонкое обручальное кольцо на безымянном пальце, да часы с тёмным циферблатом, спрятанные под рукавом. Всё вместе выглядело не как «наряд», а как продолжение самого Сонхва: светлый, текучий, но с чёрной опорой внутри. Уён присвистнул, когда Сонхва надел пиджак. — Вот это я понимаю. Будешь затмевать всех. — Не правда, — тихо сказал Сонхва, поправляя воротник. — Просто буду собой. Он посмотрел в зеркало. Светлые волосы, мягкая вышивка на пиджаке, чёрный пояс. Мысли закружились: понравится ли Хонджуну новый цвет? Не слишком ли бледный? А костюм — не выглядит ли вульгарно этот глубокий вырез? Сонхва знал, что это не неуверенность в себе. Просто для него всегда было важно нравиться Хонджуну. Нравиться таким, какой есть. И сегодня — особенно. Он глубоко выдохнул, отгоняя сомнения. — Всё, — сказал он, переводя дыхание. — Я готов. Минги, стоявший у окна, взглянул на телефон: — Хонджун уже выехал. Нам тоже пора. Час до шато, не больше. Родители уже в пути, всё готово. Уён подошёл ближе, посмотрел на Сонхва восхищённо, взял телефон и начал фотографировать — то сбоку, то спереди, то поймал отражение в зеркале. — Ты просто нереально выглядишь, — сказал он. — Прости, не могу остановиться. Сонхва последний раз поправил воротник, вздохнул и кивнул. Они вышли в коридор — тихий, приглушённо-светлый. В лифте ехали молча. Минги нажал кнопку первого этажа, Уён стоял с телефоном, но не снимал — просто ждал. Сонхва смотрел на цифры, меняющиеся над дверями, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Внизу у выхода уже ждал просторный минивэн. Минги открыл дверь, помог Сонхва забраться — подал руку, придержал пиджак, чтобы не помять. — Спасибо, — тихо сказал Сонхва. — Не за что, — ответил Минги. — Поехали. Уён сел спереди, обернулся и снова начал фотографировать — ловил свет, падающий на лицо Сонхва, его профиль, улыбку. Тот смущённо отворачивался, но потом сдавался и позволял. Букет лежал на соседнем сиденье: белые орхидеи вперемешку с бежевыми пионами, перетянутые чёрной нитью с маленьким бантиком. Пахло свежестью, чуть сладко. Сонхва смотрел в окно. Париж оставался позади, сменяясь полями и редкими деревьями. Он волновался — кусал нижнюю губу, теребил край пиджака. Минги, сидевший рядом, слабо хлопнул его по руке: — Перестань. Весь блеск съешь. Сонхва виновато улыбнулся, отнял пальцы от губ. Но волнение никуда не делось. В другой машине, ехавшей впереди, Хонджун сжимал колено Бомджуну и судорожно выдыхал. Он тоже волновался — не меньше. Представлял, как Сонхва выйдет, в каком образе, как посмотрит. Глаза щипало, но он сдерживал себя, глотал слёзы, которые наворачивались от переполнявшего счастья. «Сегодня он станет моим мужем», — вертелось в голове, и в это всё ещё не верилось. Старинное здание встречало мягким бежевым светом из окон. Гости уже сидели на деревянных скамьях по обе стороны от центрального прохода. Воздух был пропитан ароматами сухоцветов и воска — спокойный, чуть пряный, как в старом деревенском доме. Никто не шумел. Шепот, редкие смешки, шорох тканей. Ведущий — невысокий мужчина в чёрном костюме, с тёплой улыбкой — вышел в центр и начал говорить негромко, почти доверительно: — Сегодня мы собрались не просто засвидетельствовать союз двух людей. Мы собрались засвидетельствовать историю, которая началась с того, что один из них вошёл в аудиторию в бежевом льняном костюме, а другой — с огненно-рыжей макушкой и дырявой толстовкой. Их называли противоположностями. Они сами считали друг друга врагами. Но та ночь в мастерской всё изменила. Записка — «Не промахнись в следующий раз». И как оказалось, они не промахнулись. Гости переглянулись — кто-то улыбался, кто-то уже вытирал глаза. Мама Хонджуна сжимала платок, отец Сонхва смотрел строго, но глаза блестели. — Они научились не просто слышать, а слушать. Не просто терпеть, а принимать. И сегодня они здесь, чтобы сказать друг другу главные слова. Юнхо шмыгнул носом, Минги положил ладонь ему на плечо. Уён замер с телефоном, забыв нажать на кнопку. Хонджун вышел к алтарю первым. Встал, заложив руки за спину, и смотрел в ту сторону, откуда должен был появиться Сонхва. Грудь ходила ходуном, губы дрожали, но он улыбался — той улыбкой, которую никто никогда не видел, кроме Сонхва. И вот появился. Сонхва шёл под руку с отцом — медленно, почти торжественно. Светлые волосы мягко обрамляли лицо, пиджак струился при каждом шаге, чёрный пояс подчёркивал талию. Глубокая V-образная горловина открывала медовую кожу, такую тёплую, с ложбинкой, спускающейся к животу. Букет орхидей и пионов он держал чуть ниже пояса, пальцы чуть подрагивали. Хонджун смотрел, не дыша. Глаза наполнились слезами, и он не стал их прятать. Моргнул — и одна скатилась по щеке, потом вторая. Он улыбнулся, зашептал одними губами, почти беззвучно: — Ты такой красивый… В его взгляде не было ничего, кроме восхищения. Он смотрел на Сонхва как на чудо — как на произведение искусства, которое создавалось не один год и наконец предстало перед ним во всей своей красе. Отец Сонхва передал руку сына Хонджуну. Никто не расслышал, что он сказал — возможно, «береги его» или «я доверяю тебе». Ким кивнул, сглотнул, не в силах вымолвить ни слова. Сонхва подошёл ближе, встал напротив. И только сейчас по-настоящему смог разглядеть его. Чёрный матовый костюм, почти не отражающий свет, а впитывающий его, как ночное небо. Асимметричный пиджак: одно плечо жёсткое, с чёткой линией, другое — мягче, словно срезанное. Смещённая застёжка, высокий ворот-стойка, чуть деформированный, будто ткань нарочно сдвинули. А по швам — тонкие бежевые вставки, едва заметные, как просветы в темноте, как его собственный светлый костюм, отражённый в чёрном. Сонхва замер, разглядывая детали: драпировку, спадающую на одно плечо, брюки с асимметричной линией пояса, массивные, но изящные туфли. Всё в этом образе было вызовом. Хонджун стоял перед ним, собранный, напряжённый, и от этого красивый почти до боли. — Ты… — прошептал Сонхва, не находя слов. — Что? — Ким смотрел встревоженно. — Ты просто… — Пак выдохнул, улыбнулся, не договорив. Потому что всё, что он хотел сказать, передали глаза. Они встретились взглядами — залитые слезами, счастливые, до смешного мокрые. — Ты плачешь, — прошептал Сонхва, и голос его дрогнул. — А ты нет? — так же тихо ответил Хонджун. Сонхва только выдохнул и улыбнулся. Уён, сидевший в первом ряду рядом с Саном, сжал его ладонь. Он старался сдержать слёзы, смотрел на этих двоих — как они смотрят друг на друга, счастливые, потерявшие счёт времени. Уён шмыгнул носом, Сан молча погладил его по руке. Ведущий выждал несколько секунд, позволяя всем успокоиться, и спросил, обращаясь к Хонджуну: — Ким Хонджун, согласен ли ты взять в мужья Пак Сонхва, любить его, беречь, поддерживать во всём, быть рядом и в радости, и в горе, пока смерть не разлучит вас? Хонджун выдохнул, снова сглотнул и произнёс твёрдо, глядя в глаза Сонхва: — Да. Согласен. Ведущий повернулся к Сонхва: — Пак Сонхва, согласен ли ты взять в мужья Ким Хонджуна, любить его, уважать, заботиться, делить с ним и свет, и тьму, пока смерть не разлучит вас? Сонхва не смог говорить сразу — губы дрожали, из глаз снова потекли слёзы. Он кивнул, потом прошептал: — Да. Конечно, да. Бомджун, сидевший в стороне, поднёс кольца. Маленькая бархатная подушечка, на ней два обручальных кольца — изогнутое, с россыпью камней, которое должно было лечь рядом с помолвочным, и гладкое, с камнями по кругу, для Хонджуна. Хонджун взял первое — то, для Сонхва. Пальцы дрожали, но он аккуратно надел кольцо на палец мужа, поверх помолвочного. Идеально. Изгиб точно повторил контур центрального камня, россыпь света легла вровень с тонкой оправой. Сонхва посмотрел на свою руку и замер. Потом поднял взгляд на Хонджуна. — Ты… ты знал, — прошептал он. — Что я хочу носить оба. Ты даже не спросил. Но ты знал. — Знал, — ответил Ким, и голос его сорвался. — Потому что я знаю тебя. Сонхва судорожно выдохнул, подбородок затрясся, но он улыбался — широко, счастливо, сквозь слёзы. Он взял второе кольцо — гладкое, с тонкой линией камней по кругу — и надел на палец Хонджуна. Ким сжал его ладонь и не отпускал. Ведущий объявил: — Можете поцеловаться. Сонхва шагнул вперёд, обхватил лицо Хонджуна обеими ладонями и поцеловал — глубоко, нежно, так, будто хотел раствориться в этом мгновении. Губы встретились, и мир вокруг исчез. Не было ни гостей, ни шато, ни Парижа — только тепло, только дыхание, только пальцы, вцепившиеся друг в друга. Хонджун прижал его к себе — одной рукой за талию, второй за затылок, не давая отстраниться, вжимая в свои объятия так, словно боялся, что Сонхва исчезнет. Сонхва гладил его шею — легонько, дрожащими пальцами, и из-за разницы в росте чуть склонялся, подаваясь навстречу. Поцелуй длился, затягивался, становился всё глубже, будто они пытались надышаться друг другом за все годы, что провели рядом, и за все, что ещё впереди. Гости сначала замерли, а потом взорвались: кто-то визжал, кто-то хлопал, кто-то считал вслух — «пять, шесть, семь…» Бомджун свистнул, мама Сонхва вытирала глаза платком, а Юнхо и Минги переглянулись и улыбнулись. — Двенадцать, тринадцать, четырнадцать… — продолжал считать чей-то голос. Хонджун отстранился первым — едва-едва, продолжая касаться губами губ Сонхва. — Люблю тебя, — прошептал он. — И я тебя, — так же тихо ответил Сонхва. Их лбы соприкоснулись, глаза были закрыты, а ресницы ещё влажными. — Двадцать! — выкрикнул кто-то, и гости захохотали. Ведущий объявил: — А теперь, согласно традиции, незамужние подруги и друзья пары — прошу сюда, в центр. Жених будет кидать букет, и кто поймает, тот следующим свяжет себя узами брака. Девушки и парни засмеялись, зашумели, выстроились плотной кучкой позади Сонхва. Минги встал в первый ряд, подмигнул Юнхо, который остался в стороне и только качал головой. Сонхва, не глядя, бросил букет через плечо. Белые орхидеи и бежевые пионы взметнулись в воздух, описали дугу и приземлились прямо в руки Минги. Тот поймал его обеими руками, замер на секунду, а потом закричал: — Я поймал! Я поймал! — и запрыгал на месте, высоко подкидывая букет. Гости захлопали, засвистели. Минги, сияя, рванул к Юнхо, стоявшему чуть поодаль, и с разбегу обнял его, чуть не сбив с ног. Чон охнул, но тут же рассмеялся, обхватил его в ответ. Сонхва смотрел на них и улыбался. Потом перевёл взгляд на Хонджуна — тот наблюдал за суетой, но почувствовав на себе чужой взгляд, повернулся и тоже улыбнулся. Их глаза встретились, и оба подумали об одном: как хорошо, что они не на месте этих двоих, а уже здесь, рядом, навсегда. Всё это время фотографы не умолкали — щёлкали камеры, снимали телефоны. Минги с букетом, счастливый Юнхо, обнимающаяся парочка, смеющиеся гости, родители, вытирающие слёзы, и сами женихи — смотрящие друг на друга с таким теплом, что воздух вокруг, казалось, становился слаще. Ведущий хлопнул в ладоши, привлекая внимание: — А теперь, дорогие гости, прошу всех в зал. Фуршет ждёт, а заодно и рассадка — кто где сидит, подскажут наши помощники. Гости потянулись внутрь здания, негромко переговариваясь, обсуждая церемонию и украдкой поглядывая на молодожёнов. Кто-то из ассистентов уже стоял у входа с планшетом, указывая места. А молодожёнов тем временем увёл второй фотограф — ловить кадры на фоне старинного шато. Сначала они встали у старых каменных стен, увитых плющом. Хонджун обнял Сонхва со спины, уткнулся носом в его плечо, и они оба улыбнулись в объектив. Потом Сонхва забрался на невысокий каменный парапет — широкий и плоский, — сел, свесив ноги. Хонджун встал между ними, почти вплотную, положил ладони на его бёдра, погладил через ткань брюк и замер, глядя снизу вверх. Сонхва наклонился, взял его лицо в ладони и поцеловал медленно, так, что фотограф успел сделать десяток кадров. — Повернитесь к солнцу, — попросил он. — Ещё, ещё, чуть боком…. Следующий кадр: Сонхва снова оказался у стены — старой, каменной, покрытой мхом. Хонджун прижал его к ней, почти вжал, и начал целовать шею — жадно, смакуя, опускаясь от уха к ключицам. Сонхва запрокинул голову, глаза прикрылись, брови чуть сдвинулись к переносице, рот приоткрылся в беззвучном выдохе. Хонджун не мог от него отлипнуть. Каждую свободную секунду он тянулся к мужу: целовал в висок, в уголок губ, в плечо, в пальцы. Сонхва смущался — улыбался, чуть отстранялся, шептал: «Джуни, нас снимают». Но Хонджуну было всё равно. Он только усмехался: — Пусть снимают. Я хочу, чтобы на всех фотографиях было видно, как я тебя люблю. Фотограф, молодой француз, даже не комментировал — только менял объективы и тихо улыбался, понимая, что попал на съёмку, о которой мечтают многие. Он сделал несколько портретных кадров. Сонхва стоял один, свет падал на его лицо, золотил светлые волосы. Он улыбался — широко, счастливо. Поднял левую руку, показал в камеру два кольца — помолвочное и обручальное, изогнутое, которое легло точно под камень, как будто всегда там было. Он смотрел на них, на свою руку, и светился — не от солнца, а откуда-то изнутри, как будто вся любовь, которую он чувствовал, наконец нашла выход. Хонджун стоял в стороне, не попадая в кадр, и наблюдал. Губы сами собой растянулись в улыбку. Он не мог отвести взгляд. Потому что Сонхва теперь был его. Его мужем. Целиком, без остатка. И это чувство — обладать, но не владеть, а принадлежать друг другу — наполняло его до краёв. Последний кадр они придумали сами. Встали лицом к лицу, улыбнулись, высунули языки и кончиками коснулись друг друга. Получилось смешно, живо и без постановочной красоты. Фотограф сделал фото и рассмеялся: — Вот это я вставлю в альбом на первую страницу. — Всё, — сказал фотограф, опуская камеру. — Можете идти к гостям. Хонджун подошёл, обнял Сонхва за талию. — Идём, Ким Сонхва. Сонхва рассмеялся: — Ты первый раз меня так назвал. Звучит… — Странно? — Отлично, — поправил Сонхва. — Будто всегда так было. Они вошли под аплодисменты, держась за руки, не отпуская. Организатор мягко проводил их к отдельному столику для молодожёнов — небольшому, на двоих, но стоящему так, что все гости могли видеть. Родители заняли соседний стол: мама Сонхва, папа Сонхва, мама Хонджуна, отец Хонджуна и Бомджун. Рядом, за другим, расположились друзья — Уён, Сан, Минги и Юнхо. Уён с телефоном наперевес снимал всё подряд: скатерть, свечи, бокалы, смеющихся гостей. — Молодожёны! — крикнул он, поймав их в кадр. — Помашите! Хонджун и Сонхва послушно помахали, улыбаясь. — А теперь поцелуйтесь нормально! — добавил Уён. Сонхва наклонился к Хонджуну, переспрашивая: — Что он сказал? Но Хонджун уже притянул его за шею, прижался губами к его губам — жадно, крепко, будто никого вокруг и не было. Сан, сидевший напротив, вытаращил глаза. Юнхо присвистнул, а Минги только усмехнулся. Отстранившись, Хонджун посмотрел мужу в глаза и хитро улыбнулся. Потом они оба, не сговариваясь, подняли правые руки в сторону камеры, показывая кольца. Заметили, что движения совпали, и рассмеялись — громко, заразительно. — Синхронно! — крикнул Уён и тоже засмеялся. Сонхва, не убирая улыбки, обхватил щёки Хонджуна ладонями и принялся часто-часто чмокать его в губы — коротко, звонко, между смехом. Хонджун не сопротивлялся, только ловил эти поцелуи, щурился от счастья. — Горько! — крикнул кто-то, и все засмеялись, застучали ложками по бокалам. Хонджун поднял руку, прося тишины. Встал, поправил воротник, кашлянул. — Прежде чем пить и есть, — сказал он, — у меня для вас кое-что есть. Он кивнул в сторону экрана, который помощники развернули в торце зала. Свет погас, остались только свечи и мягкое свечение проектора. Гости затихли. На экране появилась первая анимация — мастерская, ножницы, летящий рукав, записка «Не промахнись в следующий раз». Мама Сонхва, сидевшая за соседним столиком, прижала ладонь к груди и прошептала: «О, боже». Дальше — кадры победы на конкурсе, общий выход на сцену, их руки, поднимающие кубок. Потом пошли реальные видео: Сонхва за швейной машинкой под гирляндой в их первой квартире, Хонджун, спящий на куче эскизов. Смех, объятия, быт. Когда дошло до интервью — Сонхва говорит в камеру: «Мы дополняем друг друга, как чёрный и белый. Как тишина и крик», — мама Хонджуна не выдержала, достала платок. А следом — сам Хонджун, красный, смущённый, бормочет: «Я без него ничего не могу, но не говорите ему». Юнхо, сидевший с краю, шмыгнул носом, уткнулся в плечо Минги. Тот молча положил ладонь ему на затылок. А потом на экране появилась машина. Хонджун за рулём, бледный, с трясущимися руками. Его голос, срывающийся: «Привет, будущий я… Сейчас я еду к родителям Сонхва. Буду просить у них разрешения…» Он говорил, сглатывал, слёзы текли по щекам. «Я люблю его. Очень люблю. И надеюсь, они скажут «да». Сонхва смотрел на экран, и слёзы катились по его лицу — он не вытирал их, только сжал пальцы в кулак под столом. Он знал, что Хонджун ездил к его родителям, но не представлял, насколько тяжело тому далась эта поездка. Видеть его таким — растерянным, плачущим, молящимся о согласии — было почти невыносимо и одновременно самым трогательным, что он когда‑либо видел. Дальше — анимация: Хонджун заходит в дом родителей, садится на стул, сжавшись в комок, и просит: «Мама, папа, разрешите мне взять в мужья вашего сына». Родители на анимации улыбаются, обнимают его, и он плачет. Слёзы из анимации капают на бумагу. Мама Сонхва вытирала глаза; её муж, обычно сдержанный, сидел неподвижно, но его подбородок дрожал. Мама Хонджуна плакала открыто, вытирая лицо салфеткой, которую ей протянул Бомджун. Когда экран погас, Сонхва сидел, опустив голову, плечи его вздрагивали. Он поднял лицо — всё в слезах, но улыбающееся. Посмотрел на Хонджуна, который тоже едва сдерживал слёзы, и прошептал одними губами: «Спасибо». Уён прикрыл лицо рукой. Сан сжимал руку Уёна, не стесняясь слёз. Свет снова зажёгся, Хонджун встал. Взял бокал, но пить не стал. Посмотрел на Сонхва — того, кто сидел рядом, с мокрыми щеками, счастливый. — А теперь я скажу, — начал он, и голос его дрогнул. Он сжал пальцами ножку бокала, выдохнул. — Мы очень разные. Я — крик, он — тишина. Я — хаос, он — порядок. Мы ругаемся почти каждый день, и каждый день миримся. Но именно это нас и держит. Потому что он даёт мне то, чего я никогда бы не достиг сам: спокойствие, уверенность, умение слушать. А я даю ему то, чего ему не хватало: безумство, импульс, смелость быть собой. Гости замерли. — Сонхва… — Ким повернулся к нему лицом, — ты не просто мой муж. Ты мой бизнес-партнёр, моя семья, моё самое дорогое. Я горжусь тобой. Тем, как ты работаешь, как ты думаешь, как ты спокойно решаешь проблемы, от которых я хочу разнести всё в щепки. Я горжусь тем, что иду по жизни рядом с тобой. И я немного завидую сам себе, потому что у меня — лучший муж на свете. Он поднял бокал. — За нас. За то, что мы нашли друг друга. За то, что мы — это мы. Сонхва поднялся, подошёл к нему, обнял. Прямо при всех, не стесняясь. Уткнулся носом в его плечо, прошептал: — Я люблю тебя. — А я тебя, — ответил Хонджун. — Я тоже хочу сказать, — Сонхва мягко отстранился, взял у Хонджуна микрофон. — Не переживай, я недолго. Он повернулся к гостям, выдохнул. — Меня уже несколько лет спрашивают одно и то же. «Сонхва, как ты его терпишь? Как ты его выносишь вообще?» Я отвечал и буду отвечать: я не терплю, я принимаю. Таким, какой он есть. Взрывным, несдержанным, иногда невыносимым, но самым честным и самым любящим человеком из всех, кого я знаю. Помню, ещё на первом месте работы, в Minju Kim, — продолжил Сонхва, — к нам подошла девушка-стажёр, спросила: «Пак-сси, а какой магний вы пьёте? Мой парень тоже буйный, я не справляюсь». А я ответил: «Любовь. Очень много любви». Гости улыбались, кто-то кивал. Хонджун сидел, опустив глаза, и теребил край скатерти — впервые в жизни ему было неловко от комплиментов. — Ещё на первом курсе, когда мы ненавидели друг друга, я уже чувствовал, что меня к нему тянет. Не понимал, что это, злился, пытался убедить себя, что меня просто бесит его хаос. А на самом деле я уже тогда любил его. Просто боялся себе признаться. Думал: если признаюсь — рухнет всё, что я выстроил: мой идеальный образ, моя правильная жизнь. Но в глубине души знал: если я его упущу, то буду последним дураком. Он сделал паузу, посмотрел на Хонджуна, который теперь смотрел в ответ — уже не прячась, но щёки его горели. — Он — лучший лидер, которого я знаю. Наш бизнес держится на нём. Если бы я был главным, мы бы давно разорились, потому что я слишком мягкий и позволяю людям слишком много. А он умеет собрать команду, встряхнуть, заставить работать. Он держит всех в узде, и это спасает нас каждый день. Мама Хонджуна плакала открыто, вытирая слёзы. Отец Сонхва, обычно сухой, кивнул и сжал челюсть, чтобы не разреветься. Уён уже всхлипывал, уткнувшись в плечо Сана. — И знаете что? — Сонхва улыбнулся. — Благодаря ему я наконец чувствую себя собой. Я не обязан быть идеальным. Я могу быть странным, носить каблуки, красить волосы, улыбаться, когда хочется плакать, и плакать, когда хочется орать. Он показал мне, что жить лучшую жизнь — это не про правильность. Это про честность. Он повернулся к родителям — своим и Хонджуна — и низко поклонился. — Спасибо вам за воспитание. За то, что вырастили. За то, что приняли нас, поддержали. Без вас ничего бы не получилось. Мама Сонхва вытирала глаза, её муж положил руку ей на плечо. Мама Хонджуна всхлипнула и прижалась к отцу. Сонхва снова посмотрел на Хонджуна. Тот уже не скрывал слёз — они текли по щекам, он шмыгал носом и улыбался, и в его глазах было столько благодарности, что Сонхва чуть сам не разревелся. — Я люблю тебя, — тихо сказал он, не в микрофон, а ему одному. — Спасибо, что ты есть. Гости захлопали, засвистели, кто-то крикнул «Браво!». Уён разрыдался в голос, прижимаясь к Сану, и бормотал: «Идиоты, я их так люблю». Сан обнимал его, гладил по спине и улыбался, сам едва сдерживая слёзы. Вечер медленно плыл в полумраке свечей. Зал наполнился ароматами трав и дыма от горящего дерева в камине. Музыка звучала приглушённо, давая гостям возможность говорить, смеяться, чокаться. На столах догорали свечи в чёрных подсвечниках, золотистые блики скользили по фарфору, по кольцам, по лицам. Кто-то уже раскраснелся от шампанского, кто-то только пробовал закуски. Но все, не сговариваясь, то и дело поглядывали на центральный столик — туда, где сидели двое в чёрном и сливочном, переплетя пальцы под скатертью. Первым поднял бокал Бомджун, старший брат Хонджуна. Он смотрел на них долго, а потом сказал коротко: — Я ждал этого дня. И знаете что? Сонхва, ты единственный, кому я могу доверить своего бешеного брата. Спасибо, что ты его укротил. А ты, Хонджун, спасибо, что нашёл такого человека. За вас. Выпили. Хонджун шмыгнул носом, Сонхва улыбнулся и сжал его ладонь. Потом встала мама Сонхва — с дрожащим голосом, с влажными глазами. Поблагодарила всех, кто пришёл, и сказала: — Я всегда знала, что мой сын особенный. Но с Хонджуном он стал ещё и счастливым. Для матери это главное. Будьте бережны друг к другу. Отец Хонджуна — обычно молчаливый — ограничился кратким: «Пейте до дна. Люблю вас». Гости засмеялись, но в глазах у многих стояли слёзы. Ведущий объявил викторину «Кто лучше знает молодожёнов?». Вопросы были на грани сложного и смешного: любимый сорт мороженого Сонхва, самая нелепая привычка Хонджуна, город, где они впервые поссорились всерьёз. Команды делились по столам, но Минги и Уён вскоре оторвались ото всех. Они соревновались с азартом — почти как в университете, только теперь призом была бутылка лимитированного шампанского. — Какого цвета была рубашка Сонхва в день их третьей годовщины? — прочитал ведущий. Минги выкрикнул: «Чёрная, в тонкую полоску!» Уён замер, потом выдохнул: «Чёрная, но без полос!» Правильный ответ — с полоской. Минги запрыгал, Уён зарычал и погрозил ему кулаком. В итоге Минги набрал больше очков, получил шампанское и тут же подарил бутылку родителям Сонхва. Те растрогались. Под торжественные аккорды вынесли торт — два яруса, чёрный и бело-золотой, с монограммой «S & H». Сонхва и Хонджун встали, взялись за нож, сделали первый разрез. Гости засветили телефонами, засвистели. Сонхва отломил кусочек и поднёс к губам Хонджуна. Тот съел, зажмурился: — Ваниль с малиной. Идеально. Сонхва попробовал сам, вытер пальцы салфеткой и улыбнулся. — Ты прав, идеально. Он взял ещё кусочек и аккуратно намазал крем на нос Хонджуна. Ким возмущённо дёрнулся, но потом рассмеялся и в ответ вымазал щёку мужа. Гости захохотали, защёлкали камеры. Они стояли, перепачканные, счастливые, и смотрели друг на друга. Сначала заиграла быстрая музыка. Все вышли в центр зала — мамы танцевали с папами, друзья отрывались в кругу, Бомджун поддался и изобразил нечто похожее на дискотеку 80-х. Мама Хонджуна схватила за руки маму Сонхва, и они закружились, смеясь. Сан и Уён устроили баттл — Уён почти профессионально, Сан нарочито нелепо, но оба под аплодисменты. Юнхо и Минги просто обнялись и качались в ритме, не скрывая нежности. Потом диджей сменил пластинку, и полилась медленная, тягучая мелодия. Хонджун подошёл к Сонхва, галантно протянул руку. — Потанцуем? — С тобой — всегда. Они вышли в центр, и гости расступились, образовав кольцо. Сонхва положил ладони на плечи Хонджуна, Ким обнял его за талию, притягивая вплотную. Они медленно покачивались, почти не двигаясь с места. — Как я соскучился по тебе, — прошептал Хонджун в ухо. — Ты не представляешь. — Я тоже, — ответил Сонхва. — Но мы же всё время рядом. — Дело не в расстоянии. Дело в том, что сегодня ты — мой муж. Я не могу привыкнуть к этому. И не хочу. Он чуть отстранился, заглянул в глаза, провёл пальцем по скуле Сонхва. — Ты такой красивый. У меня сердце останавливается каждый раз, когда я на тебя смотрю. — Перестань, — смутился Сонхва. — Не перестану. Они замолчали, и музыка сама вела их — плавно, невесомо. Сонхва уткнулся лбом в плечо Хонджуна, Ким поглаживал его по спине. Никто не хлопал, не свистел — просто смотрели. За полночь гости начали расходиться. Объятия, поцелуи в щёки, «спасибо за вечер», «будьте счастливы». Мамы обнимались уже в пятый раз, папы жали руки и хлопали по спинам. Сонхва и Хонджун стояли у выхода, провожая каждого, улыбаясь до боли в скулах. — Вы самые лучшие, — сказал Юнхо, шмыгая носом. — Козлы вы, но мы вас любим, — добавил Минги. Уён молча обнял обоих, разрыдался и уткнулся в плечо Хонджуну. Сан подхватил его под локоть, мягко отвёл в сторону, погладил по спине, что-то тихо зашептал на ухо — успокаивающее, тёплое. Уён кивал, шмыгал носом, но всё ещё улыбался сквозь слёзы. Сан терпеливо ждал, пока тот придёт в себя, и только потом повёл к выходу, кинув на прощание короткое: «Поздравляю». Наконец зал опустел. Остались только официанты, убирающие посуду, и двое мужчин в свадебных костюмах, стоящих на пороге. Хонджун взял со стола два бокала с остатками шампанского, протянул один Сонхва. — Давай, последний раз за сегодня. За нас. Сонхва взял бокал, но сделал лишь глоток и поставил обратно. — Всё, мне хватит. Хочу быть в трезвом уме, когда мы вернёмся в отель. Хонджун усмехнулся, поставил свой бокал, шагнул к нему вплотную. Коснулся губами шеи, чуть ниже уха, и выдохнул горячо: — Весь день ждал этого момента. Когда мы наконец останемся вдвоём. Сонхва вздрогнул, по коже побежали мурашки — от голоса, от дыхания, от того, как знакомо и одновременно по-новому звучали эти слова сейчас, когда на их пальцах блестели обручальные кольца. — Джуни… — начал он, но муж уже зажал его в углу, между стеной и собой. Ладонь легла на талию, пальцы скользнули по ткани пиджака, прижимая к себе. И он снова поцеловал — шею, ключицу, уголок челюсти. Мокро, жадно, слегка засасывая кожу, не стесняясь, что кто-то может увидеть. Сонхва прикусил нижнюю губу, часто задышал, но не сопротивлялся. — Джуни, — выдохнул он, — там машина уже ждёт. Поехали. Хонджун отстранился на миллиметр, посмотрел в глаза — затуманенные, с расширенными зрачками. Улыбнулся, провёл большим пальцем по скуле. — Поехали. Он взял Сонхва за руку, поднёс к губам, поцеловал кольца. Они вышли на улицу, где уже ждал минивэн. Хонджун открыл дверь, помог Сонхва забраться на сиденье — придержал за талию, подсадил, а напоследок легонько шлёпнул по ягодице, улыбнувшись. — Чтобы не забывался, — шепнул он. Сонхва айкнул, но рассмеялся и подвинулся к дальнему окну, освобождая место. Хонджун залез следом, захлопнул дверь, и машина тронулась. В салоне играла негромкая музыка — тягучая, с мягким ритмом, будто специально созданная для полумрака и близости. Сонхва откинулся на спинку, выдохнул, и Хонджун тут же придвинулся вплотную, взял его лицо в ладони и поцеловал. Сначала нежно, едва касаясь, потом глубже, настойчивее. Сонхва ответил сразу — как будто только и ждал этого. Они целовались почти полдороги. Пальцы Хонджуна скользили по талии Сонхва, по бёдрам, зарывались в светлые волосы. Сонхва покрывался мурашками от каждого прикосновения — от шеи до самых пальцев ног. Он пьянел не от шампанского, а от поцелуев, от дыхания Хонджуна, от того, как горячо и влажно его губы касались кожи. Три месяца без близости давали о себе знать. Сонхва соскучился — по этому теплу, по этим рукам, по тому, как Хонджун умеет одним касанием заставить всё тело гореть. Он придвинулся ближе, обхватил мужа за шею и прошептал в губы: — Ещё… не останавливайся… Хонджун усмехнулся в поцелуй, но послушался.Он оторвался от губ Сонхва, но не отпустил. Начал целовать шею — там, где бился пульс, оставляя влажные, жадные дорожки. Чуть сдвинул край пиджака, оголив плечо, и припал к коже губами, втягивая, засасывая. Сонхва старался дышать как можно тише, прикусывал губу, чтобы не застонать, — водитель был отделён только перегородкой, и он боялся, что будет слышно. Хонджун спустился ниже, к ключицам, потом ещё ниже, к груди, целуя сквозь ткань, скользя языком по нагретой коже там, где вырез пиджака открывал её. Сонхва выдохнул — шумно, с хрипотцой, — и прижал ладонь к его затылку, не в силах ни оттолкнуть, ни остановить. — Джуни… водитель же… — А ты молчи, — прошептал Ким в его шею, усмехнувшись. Но успел отстраниться ровно за минуту до того, как машина въехала на территорию отеля. Посмотрел на Сонхва — затуманенные глаза, припухшие губы, следы на шее. Ухмыльнулся довольно и оставил последний, короткий, почти целомудренный поцелуй в уголок губ. Они въехали в ворота. У Сонхва губы уже пульсировали от частых поцелуев, внутри всё горело от возбуждения, так что он с трудом сидел на месте. Хонджун вышел первым, протянул руку, помогая выбраться. Сонхва торопливо шагнул на тротуар, и они, взявшись за руки, направились в вестибюль. Номер был на последнем этаже, с кроватью под балдахином, мягким светом и двумя ванными комнатами — по одной с каждой стороны. Визажистка Сонхва, по его просьбе, ещё до отъезда оставила в одной из них всё необходимое. — Иди в ту, — сказал он, указывая Хонджуну на дверь в конце номера. — А я — сюда. — Ты серьёзно? — Ким приподнял бровь. — Хочу подготовиться. Сюрприз, — Сонхва улыбнулся загадочно и исчез за дверью, оставив Хонджуна одного в предвкушении. В ванной Сонхва разделся, встал под тёплые струи душа. Гель с мельчайшими блёстками оставлял на коже мерцающий след — при каждом движении свет зажигал на плечах, ключицах, бёдрах тысячи микроскопических искр. Он смыл остатки лака с волос, высушил их полотенцем, оставив чуть влажными. Пшикнул парфюмом — сладким, зефирным, но на его коже он звучал иначе: глубже, с оттенком ванили и мускуса. Надел белое кружевное бельё — лиф и стринги, тонкие, как паутина. Натянул полупрозрачные белые чулки, провёл ладонями по ногам, проверяя, не перекрутились ли. Пеньюар висел на двери — облачная ткань, почти невесомая. Он надел его, и белый тюль мягко обнял тело, стекая к полу длинным шлейфом. Глубокий вырез V открывал грудь, рукава, объёмные и воздушные, расширялись книзу, заканчиваясь многослойными воланами, похожими на пену. Меховые вставки — белые, пушистые — плавными линиями шли по подолу, добавляя фактуру и глубину. Тонкий шёлковый пояс чуть собирал талию, не утяжеляя силуэт. Фата — длинная, полупрозрачная, крепилась к затылку невидимыми шпильками и почти касалась пола. Сонхва посмотрел в зеркало — волосы светлые, мягкие, мерцающая кожа, кружево, тюль, шлейф. Он улыбнулся своему отражению, глубоко выдохнул и открыл дверь. Хонджун вышел из душа раньше. Надел свободную белую рубашку, расстегнув её почти до пупка, и те самые чёрные свадебные брюки — больше из запаса ничего не взял, а в трусах лежать как-то не годилось. Швырнул мокрое полотенце на стул, присел на край кровати, потом лёг на спину, уставившись в балдахин. В номере горел только мягкий свет с прикроватных тумбочек — тёплый, янтарный. Он ждал. Нервничал. Провёл рукой по лицу, сжал пальцами переносицу. Услышал, как открылась дверь в ванной, как зашуршала ткань по полу. Резко сел. Свет из прихожей падал сквозь полупрозрачную занавеску балдахина, и он видел силуэт — высокий, тонкий, с длинным шлейфом. Сердце ухнуло вниз, потом забилось где-то в горле. Сонхва подошёл, отодвинул ткань и заглянул внутрь. Улыбнулся — спокойно, чуть смущённо. — Заждался? Хонджун не мог вымолвить ни слова. Смотрел на него — на кружево, просвечивающее сквозь тюль, на мерцающую кожу, на длинные чулки, обтягивающие ноги. На фату, падающую из светлых волос. Пеньюар струился, шлейф плавно ложился на пол, фата колыхалась при каждом вздохе. Сонхва стоял перед ним — нежный, светлый, почти призрачный, и при этом такой настоящий, что у Хонджуна перехватило дыхание. — Ты… — Ким сглотнул, провёл рукой по лицу. — Ты… блять… Сонхва. — Что? — тот наклонил голову, сверкнул глазами. — Иди сюда, — выдохнул Хонджун, протягивая руку. Сонхва вложил свою ладонь в его — тёплую, чуть влажную, сбитым пульсом на запястье. Хонджун потянул, усаживая мужа к себе на бёдра, так что кружево и тюль мягко легли на его колени. Огладил ноги Сонхва через полупрозрачную ткань — от щиколоток до бёдер, медленно, с нажимом, чувствуя, как чулки скользят под пальцами. Сонхва сидел, чуть смущённый, слегка поджав нижнюю губу — непривычно было быть настолько открытым, настолько на виду, даже при тусклом свете. Но он не отводил взгляд. Хонджун приподнял его лицо за подбородок, заглянул в глаза. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он и поцеловал. Сначала медленно, почти целомудренно — губы к губам, едва касаясь. Сонхва ответил, прикрыв глаза. Потом Ким углубил поцелуй, прижал мужа за талию ближе, так что тот вынужден был усесться плотнее, задом на пах. Языки встретились, сплелись, дразняще скользнули друг по другу. Сонхва гладил его одной рукой по шее, второй по затылку, перебирая ещё влажные после душа волосы. Хонджун слегка прикусил его нижнюю губу — не больно, скорее чувствительно, оттянул и тут же зализал. Тот выдохнул с тихим стоном, и тогда Ким спустился ниже, к шее. Он вдыхал запах — сладкий, зефирный, смешанный с естественным ароматом нагретой кожи, и замер на мгновение. — Как ты сладко пахнешь… — пробормотал он, уткнувшись носом в яремную ямку. Потом поцеловал — влажно, чуть всасывая. Спустился к ключице, к плечу, ощущая, как Сонхва вздрагивает от каждого прикосновения. Чуть отодвинул рукав пеньюара, оголяя плечо, провёл губами по обнажённой коже. — Можно? — спросил он тихо, глядя снизу вверх. Сонхва кивнул, не в силах говорить. — Да, — выдохнул он одними губами. Он развязал пояс пеньюара, и ткань, послушная, почти живая, мягко соскользнула с плеч Сонхва, стекая вниз лёгким шлейфом, обнажая кружево. Хонджун чуть откинулся назад, окинул взглядом мужа — белое бельё, тонкие нити, просвечивающие там и тут, чуть влажную бронзовую кожу, мерцающую при свете. — Блять, Сонхва… — голос сел, стал хриплым. — Это просто незаконно. Он притянулся обратно, вжался губами в плечо, осторожно спустил лямку лифа, оголяя грудь. Поцеловал ключицу, затем ниже, ниже, пока губы не нашли сосок. Обхватил его, втянул, чуть прикусил, одновременно массируя вторую грудь сквозь кружево. Пальцы сжимали, чуть оттягивали, катали твёрдый бугорок. Сонхва часто задышал, поглаживая Хонджуна по голове, перебирая волосы. Бёдра его слегка подрагивали, всё тело покрылось мурашками — особенно отчётливо на ногах, где чулки встречались с голой кожей. Хонджун спустил вторую лямку, оголил второй сосок, принялся ласкать его пальцами — сжимал, чуть оттягивал, массировал, а затем оставил лёгкий укус вокруг ореола. — Ах.. — выдохнул Сонхва, запрокидывая голову. — Джуни.. знал бы ты, как я рад, что принадлежу только тебе… Меня так заводит мысль о том, что ты мой муж. Хонджун поднял глаза, в них горело что-то первобытное. — Повтори, — прошептал он. — Мой драгоценный муж, — выдохнул Сонхва, почти касаясь губами его губ. — Только ты. Хонджун, не разжимая объятий, поднял его на руки — легко, будто не было ни грамма веса. Сонхва, не ожидая, ахнул, вцепился ему в плечи, но не сопротивлялся. Ким бережно уложил его спиной на постель, сам навис сверху, опираясь на локти. И стал целовать — снова, но теперь ещё медленнее, ещё благоговейнее. Губы скользили по рёбрам, по впалому животу, по очертаниям пресса. Хонджун слабо прикусывал кожу, оставляя едва заметные следы, и тут же зализывал. От этих слов у него самого уже давно встал, член болезненно упирался в ширинку брюк, но он не обращал внимания — всё внимание было на муже. Он огладил ноги Сонхва в чулках, провёл пальцами от щиколоток до бёдер, затем начал целовать — внешнюю сторону бедра, потом внутреннюю, самую чувствительную. Сонхва вздрагивал, выдыхал с присвистом. Колени, голени, подъём стопы — Хонджун не пропустил ни сантиметра. Затем он плавно уложил ноги мужа себе на плечи, подтянул его за бёдра ближе, так что кружево стрингов натянулось, открывая доступ. Оставил последний, долгий поцелуй на внутренней стороне бедра, почти у паха, и поднял взгляд снизу. — Позволишь тебе сделать приятно? — спросил он тихо, хрипло. Сонхва прикусил нижнюю губу и кивнул — быстро, нетерпеливо, не в силах ждать ни секунды. Хонджун отодвинул тонкую резинку трусиков в сторону. Провёл языком рядом со входом, потом по нему — влажно, широко, пробуя. Сонхва часто задышал, бёдра непроизвольно вжались в постель, потом подались вверх, к его рту. Пальцы правой руки с кольцом запутались в волосах Хонджуна, гладили, то сжимаясь, то разжимаясь. Пальцы ног невольно подгибались, упираясь Хонджуну в лопатки — он чувствовал это напряжение, этот беззвучный крик желания. Тот наконец скользнул языком внутрь — медленно, ощущая каждый миллиметр, оглаживая внутренние стенки. Сонхва застонал, прижимая его ближе, вжимая бёдрами в его лицо. Тогда Ким начал набирать темп — ритмично, глубоко, не прерываясь. Он любил ласкать мужа так, любил чувствовать, как тот плавится от каждого его движения. Сонхва, всхлипывая сквозь стоны, выдохнул: — Джуни, мне так приятно.. Ах.. как ты меня ласкаешь.. не останавливайся, пожалуйста.. ты такой хороший мальчик. Его голос был сладким, тягучим, пьяным — от этих слов у Хонджуна всё сжалось внутри, член пульсировал в брюках, готовый кончить просто от звука. Он лишь одобрительно тихо хмыкнул, прямо в кожу, и продолжил, ускоряясь ещё сильнее, забыв обо всём. Хонджун продолжал — языком входил и выходил, то медленно, то быстрее, сбивая дыхание Сонхва. Челюсть уже неприятно тянула: за три месяца воздержания мышцы отвыкли от такой активности, вена на шее вздулась от напряжения. Но ему было всё равно. Он готов был терпеть, лишь бы довести любимого до оргазма одним только языком, без помощи рук. Сонхва приподнялся на локтях, заглянул вниз, сквозь полумрак и кружево балдахина. Коснулся пальцами щеки Хонджуна, провёл по скуле. — Ах, Джуни.. ты так очарователен, когда молчишь, — выдохнул он. — Когда так сосредоточен на деле… Хонджун лишь прибавил темпа — резче, глубже, заставляя Сонхва выгнуться, запрокинуть голову и застонать громче. Бёдра его ходили ходуном, он подавался вперёд, стараясь насадиться глубже, на лицо, на язык. Член дёргался в такт движениям, твёрдый, пульсирующий, вымазанный предэякулятом. Низ живота блестел влажно. Но Хонджун даже не касался его. Сосредоточился только на другом месте — языком, губами, иногда оттягивая кожу, иногда проникая в самый вход. Он заставлял Сонхва ждать, томиться, кончать без прикосновений к члену, только от умелых ласк между ног. Сонхва прикусил губу, попытался сдержать стон, но не смог. — Джуни… — вырвалось хрипло. — Ещё тогда в мастерской, когда ты шил тот чёртов рукав… я смотрел на тебя, как ты злишься, ругаешься… и представлял тебя между своих ног.. Ах.. Представлял, что ты молчишь, пока делаешь мне приятно… Как сейчас… Хонджун вздрогнул, тихо застонал прямо в кожу. Эти слова, этот хриплый, почти сломленный голос — чуть не добили его самого. Он ускорился ещё, забыв об усталости, о боли в челюсти, о том, как неудобно стоять коленями на полу. Только бы слышать этот голос, только бы чувствовать, как Сонхва дрожит, как пальцы сжимают его волосы, как ноги, в чулках, натягиваются на его плечах, подгибаются от удовольствия. Он продолжал ласкать языком — глубоко, настойчиво, иногда оттягивая губами край, иногда всасывая внутрь. Сонхва извивался, выгибался, стараясь насадиться ещё глубже. Простыни сбились под ним, кружево лифа совсем сползло, открывая грудь, фата сбилась в ком. Он был прекрасен — мокрый, раскрасневшийся, с прикушенной губой и затуманенным взглядом. — Джуни… — прошептал он, не в силах говорить громче. — Пожалуйста… не останавливайся… Хонджун не останавливался. Он сам дрожал. Пальцы, сжимавшие бёдра Сонхва, тряслись, плечи ходили ходуном, и он чувствовал, как член болезненно пульсирует в брюках, как сперма уже поднимается, готовая выплеснуться от одних только звуков, от этого голоса, от этих слов. Хонджун был смущён — тем, как сильно его заводит тихое «хороший мальчик», и одновременно возмущён собой: он собирался довести мужа, а в итоге сам был на грани. — Джуни… — выдохнул Сонхва, скользнув пальцами по его волосам, — а теперь ты мой муж. Ты всё хотел вывести меня на эмоции, чтобы я был громким, чтобы сорвался… Но ведь ты же слышишь, как громко я кричу под тобой. Как срываю голос от одного осознания, что это ты… что ты всё это делаешь со мной, мой мальчик.. Эти слова, сказанные хриплым, почти ломающимся голосом, пробили Хонджуна насквозь. Он кончил — прямо так, стоя на коленях на полу, не прикасаясь к себе, только от пульсирующего тепла, от того, как тот вздрагивал. Сперма пропитала чёрные свадебные брюки, потекла по внутренней стороне бедра, но он не обратил внимания. Только сильнее уткнулся лицом в пах мужа, тяжело дыша, чувствуя, как голова кружится, как содрогается всё тело от разрядки. Но не остановился. Через минуту Сонхва выгнулся дугой, закричал — не громко, скорее простонал отчаянно, сквозь зубы, и кончил, пачкая собственный живот, кружево лифа. Его ноги в белых чулках затряслись, сжались, обхватывая голову мужа, вжимая его в себя сильнее, будто хотели слиться, раствориться в нём. Пальцы на ногах подогнулись, судорожно вцепились в лопатки Хонджуна через ткань рубашки. Хонджун часто дышал, тяжело, с хрипотцой. С трудом поднялся с колен — тело ломило, вены на шее всё ещё пульсировали. Шагнул к кровати, навис сверху, опёрся на локти и шумно выдохнул, провёл тыльной стороной ладони по губам, а затем поцеловал мужа. Губы встретились — солёные, влажные, дрожащие. Поцелуй был коротким, но жадным, будто он боялся, что Сонхва исчезнет, если отпустит. Наконец отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на него. Сонхва лежал, раскинув руки, с закрытыми глазами, мокрый, счастливый. — Джуни… — прошептал Сонхва, — у меня ноги свело… Я даже пошевелиться не могу. — Сейчас, — Ким отстранился, сел рядом, аккуратно взял его правую ногу. Пальцы нащупали твёрдый, спазмированный мускул. Он начал массировать — мягко, но настойчиво, разминая узел. — Ах… — Сонхва запрокинул голову, застонал — в голосе смешались боль и облегчение. — Как приятно… и больно одновременно… Хонджун усмехнулся, перешёл ко второй ноге, продолжая давить большими пальцами, снимая напряжение. — Ты такой хороший мальчик, — выдохнул Сонхва, гладя его по голове свободной рукой. — Заботишься обо мне… Сонхва притянул его к себе, обхватил лицо ладонями и принялся благодарно целовать — в лоб, в щеки, в переносицу, в уголки губ, в дрожащие веки. Потом перекатился, мягко, но настойчиво заставил Хонджуна лечь на спину, а сам уселся сверху, на бёдра, поёрзал, устраиваясь поудобнее. И замер — ягодицами ощутил влажное пятно на ткани брюк. Хонджун покраснел мгновенно, до самых ушей. Отвёл взгляд в сторону, прикусил губу. Стыдно было так, как никогда в жизни. — О, — тихо сказал Сонхва, приподнимая бровь. Он сполз чуть ниже на бёдра, расстегнул пуговицу, приспустил молнию, увидел — и на лице его расцвела довольная, чуть хищная улыбка. — Мой мальчик… а что же ты не сказал, что кончить хочешь? Почему забыл разрешения спросить? Хонджун открыл рот, но не нашёл слов. Только сжал пальцы в простыни, чувствуя, как к глазам подступают слёзы — от стыда, от смущения, от того, что Сонхва говорит ему это своим тихим, спокойным голосом. Сонхва собрал сперму с ткани на два пальца, поднёс ко рту Хонджуна. — Ты испачкался. Наведи порядок. Хонджун, не смея ослушаться, послушно открыл рот и облизал пальцы. Солёный, горьковатый привкус, его собственный. Слёзы всё же потекли — одна за другой, беззвучно. — Тише, тише, — Сонхва наклонился, слизывая их, целуя мокрые щёки. — Мой хороший мальчик… всё хорошо. Ты так хорошо постарался, я горжусь тобой. Ты заслужил награду. Он собрал остатки спермы с брюк, снова провёл пальцами по губам Хонджуна, по языку. — Тебе нравится чувствовать свой вкус, Джуни? Мне очень нравится… Я так люблю, когда ты кончаешь в меня. В моё тело… в моё горло… на моё лицо. Хонджун всхлипнул, обхватил его за талию, прижался лицом к его груди, пряча слёзы. Сонхва гладил его по голове, перебирал тёмные волосы, ждал, когда всхлипы стихнут. Тот шмыгнул носом, поднял лицо — красное, мокрое, с дрожащими губами, но в глазах уже горело что-то другое. Не только стыд. — Сонхва… — голос сорвался, он сглотнул. — Можно… я попрошу об одной награде? Особой. — О чём ты? — Сонхва наклонил голову, пальцы замерли в его волосах. — Ты можешь… сделать мне приятно… ногами? — Хонджун выдохнул и зажмурился, будто бросился в воду с головой. Сонхва удивился, чуть порозовел. Потом улыбнулся — мягко, с лёгким смущением. — Конечно, мой милый. Как я могу тебе отказать после такого? Хонджун выдохнул с облегчением, но стыд не отпускал. Он давно мечтал об этом. И не только мечтал — засматривался на ноги Сонхва при любом удобном случае. На их длину, на округлые бёдра, на тонкие щиколотки, на изгиб ступни. Это не было классическим фут-фетишем — его заводило всё целиком: линия от талии до пальцев, плавность движений, то, как Сонхва умел владеть своим телом. Но попросить напрямую он не решался. А сейчас — сейчас слова сами сорвались, в этом уязвимом состоянии. Сонхва сдвинулся с бёдер Хонджуна, лёг напротив, головой на подушки, вытянув ноги в сторону мужа. Чулки всё ещё были на нём — белые, полупрозрачные, тускло мерцающие в свете прикроватных ламп. Он чуть приспустил брюки Хонджуна, освобождая член, который уже снова начинал твердеть, будто и не кончал пару минут назад. Сам разместился между ног мужа, уперевшись ладонями позади себя, и провёл стопой по нагретой плоти. Хонджун шумно выдохнул, огладил его икры, чуть сжал пальцы на чулках. Сонхва приподнял одну стопу и поднёс к лицу Кимa. Тот, не раздумывая, начал целовать — подъём, щиколотку, тонкую косточку, покрывая частыми мокрыми поцелуями, иногда проводя языком по ткани чулка. Сонхва смотрел на него сверху вниз, прикусив нижнюю губу, и тихо вздыхал — от щекотки, от тепла, от того, как Хонджун преданно ласкал его ноги, будто это было единственное, что имело значение. Сонхва, не отрывая глаз от Хонджуна, потянулся к тумбочке. Пальцы нашарили тюбик силиконовой смазки — тот самый, о котором он заранее попросил визажистку. Было неловко, но он пересилил себя. Он открыл тюбик, щедро налив смазку на член Хонджуна, а затем на свои чулки — так, чтобы стопы полностью скользили. Прохладная жидкость растеклась по ткани, пропитывая её, делая скользкой, влажной. Сонхва обхватил ногами член мужа, провёл стопами вдоль ствола, от основания до головки, сжимая чуть сильнее на подъёме. Хонджун смотрел на это заворожённо. Брови свелись к переносице, губы он прикусил почти до боли. Пальцы вцепились в простыни, костяшки побелели. Иногда он срывался на короткие, сдавленные стоны, тут же зажимая рот, но снова давал волю звукам, когда Сонхва проходился носками по уздечке. Сонхва двигал ногами ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, чувствуя, как член пульсирует между его стоп, как Хонджун сжимается, как в глазах его стоит мутная поволока. Но через несколько минут мышцы ног начали подрагивать от усталости — слишком долго и интенсивно он работал. Хонджун заметил это. Он сам обхватил его стопы, сжал их, прижимая к своему члену, и начал двигать ими в том же ритме, который задавал Сонхва. Не отпуская, направляя. Глаза их встретились — удивлённые, благодарные, полные желания. Сонхва расслабился, позволяя мужу вести, и только тихо выдыхал, когда его ступни, скользкие и горячие, сжимались на чужой плоти. Губы Сонхва тронула хитрая, чуть пьяная улыбка. Он смотрел на Хонджуна — на пот, стекающий по вискам, на мокрые дорожки на щеках, на то, как тот кусал губы, пытаясь сдержать стоны. Хонджун был разрушенным в этом униженном удовольствии, в этой полной отдаче, в том, как его тело жило отдельно от стыда, кричало, требовало ещё. И Сонхва чувствовал себя прекрасно. Лучше, чем когда-либо. Потому что его муж — его горячо любимый, безумный — позволял ему это. Он копировал его мимику: свёл брови к переносице, прикусил нижнюю губу, закатил глаза. Хонджун, увидев это, тихо застонал — от стыда, от возбуждения, от того, что его так нагло, так любяще дразнили. — Моему малышу хорошо? — спросил Сонхва ласково, почти шёпотом. Хонджун не мог ответить. Только протяжно простонал в ответ и через минуту кончил — прямо на чулки, обильно, горячо, содрогаясь всем телом. — Джуни, — тихо сказал Сонхва, опустив стопы на пресс мужа, — побудь хорошим мальчиком, прибери за собой. Он протянул одну ногу к лицу Хонджуна — стопу, испачканную в сперме и лубриканте. Хонджун, не раздумывая, взял её обеими руками, наклонился и начал слизывать — с подъёма, с пальцев. Слёзы снова потекли по щекам — от унижения, от остроты ощущений, от того, как же это было… ахуенно. Каждый глоток своего вкуса, смешанного со смазкой, отдавался пульсацией в кончиках пальцев, в низу живота. Сонхва гладил его по голове, перебирал волосы и тихо шептал: — Вот так, мой мальчик. Ты справляешься… ты такой старательный. Я горжусь тобой. Закончив, Хонджун поднял голову. Взял мужа за щиколотки, притянул к себе, усаживая на бёдра, обхватил за талию, прижимаясь всем телом. Ноги Сонхва сами собой закинулись ему на поясницу, обвились, сжались. Они целовались — страстно, почти животно. Хонджун вжимался в него, гладил по спине, по пояснице, сжимал ягодицы. Влажные звуки поцелуев мешались с их сбитым дыханием, разносились по тихому номеру. Сонхва мычал от блаженства, от того, как муж целовал — глубоко, настойчиво, не отпуская, будто хотел проглотить его стоны. — Джуни… — прошептал он в губы, — я так тебя люблю… — Я тебя больше, — ответил Хонджун, не отрываясь. Пальцы его впились в бёдра Сонхва — так, что наутро там точно останутся синяки. Он вжимал мужа в себя, не давая шевельнуться, сжимал его, будто боялся, что тот вот-вот растворится. Сонхва тихо застонал — от резкости, от силы, от того, как это было нужно им обоим. Губы у обоих уже пульсировали — припухшие, покусанные, влажные. Сонхва прижался щекой к щеке Хонджуна, выдохнул горячо в самое ухо: — Я так соскучился за эти три месяца… Знаешь, я даже игрушками себя не ласкал. Ждал только тебя. Хотел ощутить тебя в себе… Он чуть приподнялся на бёдрах и снова опустился — демонстративно, медленно, проводя ягодицами по чужому члену. Хонджун зарычал, сжимая его ещё сильнее. Член его снова стремительно вставал, наливаясь тяжестью, будто и не было двух недавних разрядок. Сонхва опустил взгляд, провёл пальцем по влажной головке, собрал каплю. — Джуни, — тихо спросил он, глядя снизу вверх сквозь полуопущенные ресницы. — Позволишь сделать тебе приятно? Хонджун кивнул — нетерпеливо, прикусив губу, не в силах вымолвить ни слова. Сонхва толкнул его в грудь, заставляя лечь на спину. Сам разместился на кровати между его ног, широко раздвинутых, вжал колени в матрас. Чулки — белые, полупрозрачные, уже запачканные, сползшие. Бельё сдвинутое в сторону, не мешает, только подчёркивает. Он наклонился, взял член в рот — глубоко, сразу, без подготовки. И заработал так, как только может тот, кто соскучился по-настоящему. Как последняя блядина, которой нечего терять. Тело Сонхва покрылось испариной, кружево прилипло к груди. Он давился, насаживаясь ртом, упираясь носом прямо в лобок, — и не останавливался. Тяжёлые, густые капли стекали по его подбородку, по кадыку, по шее, заливали кружево лифа, падали на простынь. Сквозь забитое горло, сквозь спазмы Сонхва стонал. Прямо в член. Всем видом показывая, как ему это нравится — делать приятно любимому мужу, чувствовать его вкус, его дрожь, его сбитое дыхание. Хонджун смотрел на него сверху — и не верил, что это вообще возможно. Что этот человек, нежный, светлый, почти призрачный в своём кружеве, сейчас давится его членом и стонет от удовольствия. Сонхва оторвался от члена, тяжело дыша, облизал губы, собирая слюну. Одной рукой держал член у основания, ощущая, как пульсируют вены под пальцами. Провёл кончиком указательного пальца по каждой из них — от основания до головки, медленно, почти благоговейно. Член дёрнулся, мышцы живота Хонджуна стали каменными, он замер, даже дышать перестал. — Джуни, милый... — голос Сонхва был хриплым, сорванным на стонах. — У тебя такой красивый член... Я готов держать его во рту столько, сколько ты захочешь. Ты такой большой... такой вкусный... Я готов пробовать тебя всегда, ласкать часами... Ты только скажи, мой муж. Мой любимый муж. Он провёл кончиком языка по головке — едва касаясь, дразня. Потом коснулся её кончиком носа, слегка надавил, вдыхая запах возбуждения, смазки и пота. И снова поцеловал — легкими касаниями губ, почти невесомо, собирая капли сока, смешанного со слюной. Член дергался в его руке, и Хонджун, казалось, забыл, как дышать. Сонхва улыбнулся, глядя снизу вверх, и медленно взял его обратно в рот, продолжая шептать одними губами, почти без звука: «Мой... только мой...» Хонджун аккуратно взял Сонхва за плечи, отстранил от себя. Тот нехотя, но послушно выпустил член изо рта, облизнул губы, глядя снизу вверх затуманенным взглядом. — Ложись на спину, — тихо, но с хрипотцой сказал Ким. — Голову свесь с кровати. Сонхва подчинился: откинулся на простыни, сдвинулся к краю, запрокинул голову. Светлые волосы рассыпались, открывая шею, кадык, ключицы. Хонджун встал перед ним, и Сонхва снова взял его в рот — жадно, глубоко, почти сразу, будто не мог ждать ни секунды. Слюни текли по его щекам, стекали к вискам, смешиваясь с потом и слезами, что ещё не высохли. Он стонал — влажно, с присвистом, прямо в член, посылая через мягкое нёбо горячую вибрацию. Иногда мычал, закрывая глаза, и звук разносился по комнате глухим, довольным урчанием. Руки его блуждали по собственному телу: скользили по кружеву лифа, сжимали грудь, массировали соски, чуть оттягивали, дразнили. Хонджун смотрел на него сверху вниз — на эту мокрую, раскрасневшуюся копию себя, на впалые щёки, на подрагивающие ресницы, на кадык, ходящий в такт глотательным движениям. Он провёл пальцами по шее Сонхва, нащупал влажный кадык, спустился ниже, к груди, к животу. Сонхва сжался, когда ладонь коснулась напряжённого низа живота, дёрнулся бёдрами, подаваясь навстречу. Издал скулёж — высокий, нетерпеливый, выпрашивающий. — Джуни... — выдохнул он, отрываясь на секунду, и снова вернулся к члену, не дожидаясь ответа. Рука Хонджуна опустилась ещё ниже, скользнула по влажным кружевным трусикам, уже сдвинутым в сторону, к самому входу. Два пальца — указательный и средний — легли на влажное сжатое колечко мышц, погладили, надавили подушечками, дразня, но не проникая. Сонхва всхлипнул в член, затрясся всем телом, снова заскулил, будто умоляя: «Пожалуйста... войди...» Но Хонджун не спешил. Только обводил пальцами вокруг, размазывая слюну, чувствуя, как Сонхва пульсирует, как сжимается в ожидании. Хонджун провёл большим пальцем по влажной щеке Сонхва, собрал слезинки. — Ты плачешь, — сказал он тихо, удивлённо. Сонхва оторвался от члена на секунду, тяжело дыша. Губы припухшие, подбородок блестит. — Это от наслаждения, — выдохнул он, усмехнувшись. — Не то что у некоторых. — У некоторых? — Хонджун приподнял бровь. — Да так.. У моего мужа, который рыдал, пока слизывал с моих пальцев собственную сперму, — Сонхва лизнул головку, глядя снизу вверх. — Сладко было, Джуни? Признавайся. Хонджун покраснел до кончиков ушей, но не нашёл ответа. Сонхва улыбнулся в член, хитро, довольно, и снова взял его глубже — до основания, носом упираясь в лобок, давя слюной, зажмурившись от напряжения. Всем своим видом, каждым движением, каждой дрожью век он показывал, как соскучился по этому вкусу, по этой тяжести на языке, по этим сдавленным стонам Хонджуна. Он тёрся о чужие пальцы, всё ещё лежащие снаружи, на входе, — приподнимал бёдра, насаживаясь ртом глубже, и одновременно подавался назад, к руке мужа. Напрашивался. Умолял без слов. Тот наконец чуть проник внутрь — подушечкой указательного пальца, самую малость, на миллиметр. Сонхва сжался вокруг неё, сразу, туго, будто всему телу не терпелось ощутить наполнение. И застонал сквозь забитое горло, вибрацией, от которой член запульсировал у него на языке. Но когда Хонджун уже был близко к оргазму, — мышцы его живота напряжённо очертились, внизу живота затянуло тугой, невыносимой тягой. Сонхва резко отстранился. Выпустил член изо рта, откинулся на простыни, тяжело дыша, и с улыбкой посмотрел снизу вверх. — Нет, — выдохнул он, глядя снизу вверх. — Не смей. Не так быстро. Хонджун замер, сжал простыни, глотнул воздух ртом — раз, другой, третий. Стиснул зубы, подавляя волну. — Ты... — выдавил он, — издеваешься. — Я просто хочу, чтобы это длилось дольше, — ответил Сонхва, улыбнувшись. — Терпи, мой хороший. Ты же можешь. Он провёл языком по губам, всё ещё влажным, и снова медленно, мучительно медленно обхватил головку ртом. Не беря глубоко, только дразня, только напоминая, что тот теряет. И ждал, когда частота дыхания Хонджуна выровняется. Сонхва скулил — прямо в член, не в силах больше терпеть. Хныкал, всхлипывал, всем телом подавался навстречу руке мужа, которая до сих пор лежала у входа, лишь слегка касаясь подушечкой. «Ещё… прошу…» — мычал он, и тот наконец погрузил палец глубже — во влажную, туго сжатую дырочку. Сонхва застонал — громко, отчаянно, и звук прошёл вибрацией по члену, заставив Хонджуна зарычать от нетерпения. Он наклонился к свисающему с кровати лицу Сонхва, почти перевернутому вверх тормашками, вцепился в его губы жадным, мокрым поцелуем. Сосал нижнюю, потом верхнюю, скользил языком по нёбу, по зубам, смешивая слюну с привкусом собственной смазки. Отстранился, тяжело дыша, приподнял голову мужа за затылок, помогая перевернуться. Сонхва послушно развернулся, укладываясь головой на подушку, лицом к Хонджуну. Глаза затуманены, губы припухшие, мокрые, по щекам – слёзы и слюна. Хонджун замер, рассматривая его. Белые чулки, влажные, обтягивают длинные ноги, разведённые в стороны. На оголённой груди – красноватые следы укусов, которые он оставил. Кружевные трусики сдвинуты вбок, оголяя влажное, готовое к нему тело. Фата съехала набок, спуталась со светлыми волосами. И Хонджун вдруг понял, что после этой ночи у него появится новый фетиш. Не просто ноги, не просто бельё. А именно это – женское кружево на идеальной, мускулистой, фигуре Сонхва. Контраст нежности и силы, прозрачности и рельефа. — Боже, — выдохнул он, проводя дрожащими пальцами по краю трусиков, — ты… ты даже не представляешь, на что похож сейчас. — На что? — прошептал Сонхва, прикусывая губу. — На мою самую грязную мечту, — ответил Хонджун, наклоняясь, чтобы поцеловать его в живот. — И самую красивую. Сонхва смущённо прикусил нижнюю губу, часто задышал через нос, весь мокрый, горячий. Глаза блестели, он провёл кончиком языка по губам, собирая влагу, и выдохнул: — Джуни, милый, я очень хочу тебя. Пожалуйста.. поторопись.. Хонджун кивнул, потянулся за смазкой. Выдавил на пальцы, посмотрел на мужа — расслабленного, но ждущего. Бережно, не торопясь, ввёл один палец. Не хотел, чтобы Сонхва было больно — слишком долго они не были близки, и он знал, что тот даже игрушками себя не ласкал, только ждал его. Сонхва часто сжимался, тихо постанывал, но принимал. Кусал губы, запрокидывал голову, когда Хонджун добавлял второй палец. Дышал чаще, громче, и от этой горячей узости у Хонджуна внутри всё плавилось. Член пульсировал, готовый ворваться, заполнить до краёв. Он растягивал пальцами, оглаживал стенки, разводил их на манер ножниц, наблюдая за каждым изменением на лице Сонхва. Тот приподнялся на локте, потянул Хонджуна за затылок к себе, впился в губы — влажным, хлюпающим поцелуем. Стонал ему прямо в рот, и Ким чувствовал каждую вибрацию, каждое «да», которое тот выдыхал. Хонджун медленно, осторожно добавил третий палец. Сонхва всхлипнул, выгнулся, пальцы вцепились в простыни. Ким нащупал ту самую шершавую глубинную точку, провёл по ней подушечкой — и Сонхва вздрогнул, заскулил нетерпеливо, высоко, сжимая пальцы внутри себя. Каждый толчок отзывался дрожью, жалобными всхлипами, тем, как он подавался бёдрами навстречу. Ким разорвал поцелуй с громким чмоком. Тонкая ниточка слюны потянулась между их губами, лопнула, осела на подбородках. Член Сонхва дернулся, предэякулят тонкими струйками заструился по стволу, капая на подтянутый, напряжённый живот. Хонджун не сдержался — наклонился, провёл языком, собирая солоноватую влагу, чувствуя, как мышцы под языком вздрагивают. Он вынул пальцы, рывком разорвал кружевные трусики Сонхва — ткань затрещала, и он отбросил её в сторону. Навис сверху, смазал член лубрикантом, наклонился, сразу заключая мужа в поцелуй — жадный, глубокий, прижимаясь всем телом. Попытался войти, осторожно, но Сонхва был чертовски узким, сжимался, не пускал. Хонджун водил влажной головкой по входу, стараясь хотя бы чуть-чуть проникнуть, но член соскальзывал, упираясь в горячую кожу, и так и не входил. Он зашипел в губы Сонхва от отчаяния. Ощущение было такое, будто это их первый раз — общий, настоящий, когда ничего не получается, но хочется до боли. Сонхва жалобно, тоненько заскулил прямо в поцелуй, обхватил ногами талию Хонджуна, притягивая ближе, умоляя без слов. — Джуни... — выдохнул он, отрываясь от губ, — пожалуйста... я так хочу тебя ощутить... войди... — Пытаюсь, — прохрипел Ким, утыкаясь лбом в его плечо. — Ты сам меня не пускаешь. — Ещё... ещё капельку... — Сонхва всхлипнул, всем телом подаваясь навстречу, сжимая бёдра, приподнимая таз. Хонджун снова мазнул головкой по влажному, пульсирующему входу, чуть сильнее надавил — и наконец головка вошла. Оба замерли, не дыша. Сонхва запрокинул голову, прикрыл глаза, из горла вырвался долгий, протяжный стон. Хонджун зарычал ему в шею, чувствуя, как туго, горячо, как член сдавливает со всех сторон. — Блять... — выдохнул он, — У тебя будто первый раз... — Так и есть, — прошептал Сонхва, проводя рукой по его волосам. — Первый раз в статусе супругов. Не торопись.. я хочу запомнить каждую секунду. Он начал двигаться — плавно, аккуратно, боясь сделать больно. Сонхва сжимал его предплечья, смотрел в глаза, и при каждом толчке тихо постанывал, сводя брови к переносице. Хонджун срывался на горячие выдохи, граничащие с рычанием и шипением — от узости, от того, как плотно его сжимало. У обоих на лбу выступила испарина. — Расслабься, — прошептал Ким, наклоняясь и часто целуя мужа в губы, в уголки губ, в щёки. Через несколько минут Сонхва наконец смог принимать спокойнее. Хонджун начал входить до упора, почти до самого основания, размеренными толчками, постепенно набирая темп. Сонхва застонал громче, выдыхая сквозь зубы: — Да... Джуни... да... Слова прерывались высокими стонами, похожими на жалобный скулёж. Пальцы его впились в чужие плечи, ноги сильнее сжали талию. — Хватит, — выдохнул он вдруг. — Я хочу сверху. Толкнул Хонджуна в грудь, и тот послушно откинулся на спину. Сонхва ловко оседлал его, насадился на член сам, запрокинув голову. Волосы разметались, кружево лифа сбилось, фата окутала плечи. Он начал двигаться — медленно, но уверенно, наращивая темп, и заговорил, почти не прерываясь, между стонами: — Джуни... я так счастлив... я так счастлив, что ты мой муж... я мечтал об этом... ещё будучи студентом в мастерской... я представлял нас... как ты будешь любить меня... как ласкать... как хорошо ты будешь меня трахать... Хонджун не выдержал. Приподнялся, вынул у него из волос невидимки, одну за другой, отбросил их на пол вместе с фатой. Та упала куда-то в сторону, светлые волосы рассыпались. И он начал целовать — жадно, оставляя укусы на груди, вокруг сосков, на ключицах. Одной рукой сжимал талию мужа, помогая двигаться, второй вцепился в ягодицу, нетерпеливо, животно, почти зверино. Сонхва стонал в ответ, царапал его лопатки, впивался ногтями в плечи каждый раз, когда его любимый задевал внутри тот самый шершавый комок нервов. Бёдра дрожали, внизу живота пульсировало, член подрагивал при каждом толчке, когда головка проезжалась по самому чувствительному месту, заставляя Сонхва вздрагивать всем телом и срываться на громкие, высокие стоны. Хонджун видел его глаза — затуманенные, влажные, полные такой похоти, что у самого перехватывало дыхание. Сонхва был одержим этим чувством, им, сейчас, этой секундой. — Погоди, — вдруг резко сказал он, и Ким замер. — Давай сменим. Сонхва слез с него, но не лёг на спину, а быстро перевернулся, встал на колени, локтями упёрся в кровать, расставил ноги шире, прогнулся в пояснице так, что его изгиб стал почти нереальным. Грудью лёг на простынь, голову повернул набок, кусая губу, и не отводил взгляда, смотрел прямо на Хонджуна — нагло, приглашая. Больше наездницы он любил только эту позу. Когда хотел, чтобы Хонджун брал его жёстко, глубоко, доказывая, что он принадлежит только ему. И сейчас — сейчас был именно такой момент. Хонджун не заставил ждать. Навис сзади, вошёл одним движением, до отказа, и начал втрахивать его в постель — глубоко, ритмично, с каждым толчком сбивая дыхание. Рычал в затылок, сжимал талию так, что на коже оставались отпечатки пальцев. Сонхва стонал высоко, громко, не стесняясь, от каждого шлепка тела об тело выкрикивал: — Да... Джуни... пожалуйста... ах!.. Ещё!.. Протяжно мычал, когда Ким вколачивался в него отчаянно, почти зверино. Оба были мокрыми, испарина выступила на лбах, на спинах, они часто дышали, и воздух в комнате стал тяжёлым, влажным. Когда Хонджун кончил — с тихим, протяжным стоном, уткнувшись губами в самую ложбинку между лопатками, — Сонхва кончил следом, в свою ладонь, чтобы не запачкать постель. Судорога прошла по всему телу: от пяток до затылка. Ноги затряслись, пальцы на ногах поджались, вцепившись в простыни. Спина выгнулась, мышцы живота напряглись — и из горла вырвался не крик даже, а долгий, сорванный выдох, похожий на стон, который тут же осел на хрип. Он замер на мгновение, дрожа, тяжело дыша, чувствуя, как пульсирует внутри, как по бёдрам стекает горячее. Хонджун отстранился, взял мужа за ягодицы, развёл их в стороны. Смотрел, как дрожит пульсирующий вход, как густая, тёплая сперма вытекает, стекая по внутренней стороне бедра, по чулку. Сонхва, смущаясь, но с хитринкой, прикрылся ладонью. Просунул пальцы внутрь, заталкивая обратно, собирая вытекающее. — Мне нравится чувство наполненности, — прошептал он плаксиво, поскуливая. — Не хочу его лишаться... — Не будешь, — хрипло ответил Хонджун, перехватывая его ладони одной своей, прижимая к пояснице, чтобы не загораживал обзор. — Не дам. Второй рукой он отвёл ягодицу в сторону, разглядывая, как семя сочится, собирает капли на коже, блестит в свете прикроватных ламп. Наклонился, слизал языком — прямо с края, с промежности, с бедра, — заталкивая обратно кончиком языка. — Ты посмотри, какая у тебя жадная дырка, — проговорил он, проводя языком по входу, не давая сомкнуться. — Её уже всю растрахали, а она всё равно пульсирует. Ей всё мало. Шлёпнул по ягодице — громко, звонко. Сонхва всхлипнул, сжался. — Какой же ты ненасытный, Ким Сонхва... — Он снова шлёпнул, отвёл ягодицу, погладил большим пальцем набухший, горячий край. — Неужели тебе и твоей дырке мало? От «Ким Сонхва» у того коленки сами собой свелись. Щёки залились краской, стыдно было — и до дрожи приятно. Он прикусил губу, зажмурился на секунду, застонал. — Мне всегда мало, если это ты, — прошептал Сонхва, не открывая глаз. Хонджун притянул Сонхва к себе, укладывая на бок. Лёг сзади, обнял, одной рукой за живот. Дышал в затылок — часто, горячо. Целовал во влажное плечо, в шею, в край уха. Нежился, ластился, гладил по талии, по бедру, прижимался плотнее, отчего становилось ещё жарче. Дыхание Сонхва постепенно выравнивалось, пока они лежали в этой послеоргазменной неге. Тот взял его за ягодицу, сжал, придвинулся ближе и шепнул в ухо: — Какая же ты сучка, Хва-я. Сонхва покраснел, попытался спрятать лицо в подушку, но Ким не дал, сильнее сжал ягодицу, массируя, разминая. — Если бы я тогда, будучи студентом, знал, какая ты блядина ненасытная, я бы ещё раньше тебя опробовал. Я бы тебя с первого курса драл как сучку во всех углах университета. А представь, если бы нас спалили? Кто-то из преподавателей заходит в мастерскую, а наш вечно идеальный мальчик Пак Сонхва бесстыдно стонет под этим беспризорником Хонджуном. Сонхва выдохнул, пальцы вцепились в простынь. — Представляешь, если бы тебя заметили? С моим членом в твоей округлой заднице. А если бы ты стоял на коленях в своих идеально отглаженных брюках и сосал мне как последняя блядина? Я бы держал тебя за волосы и не позволял отстраниться. Чтобы все преподаватели видели, какая ты сучка. Как ты хорош во всём — не только в учёбе. — Джуни, хватит… — голос Сонхва дрогнул. — Я бы трахал тебя не переставая, — продолжал Хонджун, не обращая внимания, и прикусил мочку уха, тут же зализал, провёл языком по ушной раковине. — Мне было бы похуй, что на меня кто-то смотрит. Они все знали, что я ебанутый. А вот ты… ты бы так же легко принимал меня, как сейчас. Отдавался бы полностью. Я бы удерживал тебя и не давал спрятаться. Не давал уйти. А они бы смотрели. Смотрели и видели, как их идеальнейший студент принимает в себя член какого-то распиздяя. Как его идеальные шмотки похожи на мятые куски ткани. Как его вечно бесстрастное, собранное лицо излучает наслаждение и стыд. Как член этого великолепного послушного прилежного студента стоит колом и течёт от того, как его трахают в растянутый зад. У Сонхва тянуло внизу живота. Он чувствовал, как член снова наливается кровью, хотя только что кончил. Стыд обжигал щёки, уши, шею. — Джуни… прошу… замолчи… — прошептал он, и в голосе слышалась мольба. — Хватит… Но Хонджун не замолкал — он чувствовал, как его собственный член твердеет, упираясь в зад Сонхва. Он приподнял ногу мужа, медленно вошёл, второй рукой обхватил горло, не сжимая, просто держа. Начал двигаться — лениво, глубоко, смакуя каждый сантиметр. Сонхва тихо застонал, понимая, что Хонджун отыгрывается за те унижения, которые сам испытал полчаса назад. — А если бы твои родители знали, какая ты шлюшка на самом деле? — прошептал Ким ему в ухо, облизал ушную раковину, оттянул мочку губами. — Что бы они тебе сказали? Что их сдержанный, скромный мальчик скулит как течная сучка от нужды по члену. Гордились бы они таким сыночком, Хва-я? Сонхва сгорал. От унижения, от стыда, от того, как эти слова отзывались пульсацией в кончиках пальцев, в низу живота, в каждом нервном окончании. В горле пересохло, он часто и мелко дышал, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. — Нет… прошу… не надо… — Может, нам нашу брачную ночь тоже снять? — Хонджун демонстративно потянулся к тумбочке, где лежал телефон. — Как ты думаешь? Пусть все увидят, какой ты на самом деле. — Нет! — Сонхва дёрнулся, но Ким придержал его за шею, не давая вырваться. — Хочешь, твоим родителям покажем, какой ты мальчик-зайчик на самом деле? — продолжал он, поглаживая телефон. — Пусть твой отец увидит, какого сына он вырастил. Сердце Сонхва колотилось где-то в горле. Он знал, что Хонджун не сделает этого. Знал, что это игра. Но страх — иррациональный, животный — парализовал его. Страх, что этот идеальный образ, который он выстраивал годами, рухнет. Что все увидят его настоящего. Того, кого видел только Хонджун. — Джуни… пожалуйста… — прошептал он, и голос его сорвался на всхлип. — Не надо… я всё что угодно сделаю… только не это… Хонджун отбросил телефон обратно на тумбочку, крепче обнял мужа, вошёл глубже и замер. — Никогда, — сказал он тихо, целуя его в плечо. — Никто не узнает. Это только наше. Сонхва выдохнул — судорожно, с облегчением — и заплакал. Тихо, без всхлипов, просто слёзы потекли по щекам, капая на подушку. От облегчения, от переизбытка чувств, от того, как сильно он любил этого человека. Хонджун рывком перевернул Сонхва на живот, заломил руки за спину, прижал к пояснице и вошёл снова — резко, глубоко, без подготовки. Он вбивался остервенело, зло, как будто мстил за те слёзы, за свою слабость, за то, как Сонхва довёл его до унижения. Но Сонхва знал: это не злость. Это страсть, которая ищет выход, это желание сломать его, чтобы собрать заново. Он вколачивался в мужа жёстко, ритмично, каждой толчком сбивая дыхание. Одной рукой придерживал его запястья у поясницы, второй обхватил горло, сжимая не сильно, но достаточно, чтобы Сонхва почувствовал — дышать трудно. Скулил тот тонко от каждого толчка. Внизу живота приятно тянуло, член тёрся о простыню, твёрдый, пульсирующий, и каждое движение Хонджуна отдавалось в нём глухой волной удовольствия. Ему было стыдно, что его так легко читают, так нагло используют, но именно это заводило до предела. Хонджун видел его насквозь, знал, где нажать, где затянуть, где сделать больно, чтобы стало приятно. — Такая сучка, — рычал Хонджун ему в затылок, отпуская горло, но тут же снова сжимая пальцы. — Лежи смирно. Хватит скулить. Я знаю, что тебе нравится. Сонхва всхлипывал, подмахивал бёдрами в такт. Хонджун резко поднялся, вытащил член, потянул мужа за запястья назад, усаживая к себе на колени. Прижал спиной к груди, снова обхватил за горло, снова вошёл — снизу вверх, глубоко, почти жестоко. Сонхва откинул голову ему на плечо, открывая шею, хрипел от удушья, поскуливал, но не просил остановиться. Наоборот — подавался навстречу, сжимался вокруг члена, ловил каждое движение. Его член стоял колом, твёрдый, влажный, и он кончил — без касаний, только от того, как Хонджун вбивался в него снизу. Горячая сперма брызнула на собственный живот, на бедра, на простыни. Он закричал — хрипло, сорванно, и из глаз снова потекли слёзы, теперь уже от удовольствия, от переполнения, от того, как сладко и больно одновременно. Хонджун кончил следом, глубоко внутри, сжав пальцы на его горле, зарычав в ухо. Отстранился, увидел сперму на животе Сонхва, собрал её двумя пальцами, поднёс к его губам. — Пробуй, — прошептал он. — Чувствуй вкус своего удовольствия. Сонхва, не смея ослушаться, послушно облизал пальцы и зарыдал — от унижения, от стыда, от того, как сильно ему это нравилось. Его трясло, плечи вздрагивали, он уткнулся лицом в ладони, пытаясь спрятаться. Но Хонджун отнял его руки, поцеловал мокрые щёки, обнял, прижал к себе. — Всё, — прошептал он. — Всё. Всё хорошо. Я люблю тебя. Ты мой. Только мой. Сонхва всхлипывал, утыкаясь ему в шею, дрожал мелкой дрожью. Хонджун гладил его по спине, по волосам, целовал в макушку, пока дыхание не выровнялось, пока слёзы не высохли. В эту ночь они открыли друг друга заново. Показали самые потаённые страхи и желания. Унизили, приласкали, простили. И влюбились ещё сильнее. Потому что знают все слабости, и потому что готовы открывать свои. Потому что в их любви есть место и для игры, и для жестокости, и для бесконечной нежности. Никто больше никогда не увидит эту грань, кроме них. — Завтра нам лететь, — хрипло прошептал Сонхва, когда дыхание наконец успокоилось. — Как мы встанем с кровати? — Никак, — Хонджун усмехнулся, целуя его в плечо. — Будем лежать. Медовый месяц начинается сегодня. И продлится столько, сколько мы захотим. Сонхва рассмеялся. — Я тебя люблю. — И я тебя, — выдохнул Хонджун. — Безумно.