Ужин сладким.

Джон не устраивает романтических ужинов. Он впринципе не любит романтику в том проявлении, в котором о ней представляют другие. По одной простой причине: романтика про нежность, осторожность, заботу и проявление искренней и чистой любви. В Джоне не было ничего из этого. Даже его любовь была грязной. После его поцелуев ощущаешь себя как будто истерзанный львом, после его слов ощущаешь себя изъеденным изнутри, после его взгляда чувство, будто тебя отымели во все возможные и не особо отверстия. Его улыбка была хищной, взгляд прищуренный, а слова колкие. В его голове не было того, чего хотели бы видеть люди, желающие от него отношений. Джон не любил заниматься знаками внимания. Он, скорее, давил сразу большими камнями, которые сдавливали в лепешку стоило услышать звук падения. Он, конечно, брал Ло за руку, водил под локоть, ластился к его уху, но все эти мелочи не были индивидуальными. Все эти мелочи были подводкой к чему-то большему. Ло знал это, закатывая глаза на умиленные взгляды прохожих, стоило им увидеть, как мило Джон щебечет у него над ухом. Джон умел расположить к себе, будучи мерзавцем. Ло это бесило. В его действиях все было отточено и идеально. Он идеально близко и при этом не чересчур прижимал к себе Ло, идеально тепло целовал его щеку и идеально тихо, но с сохранением игривой улыбки и взгляда, шептал ему на ухо очередной секрет, догадку или колкость. Вот колкости Джон любил больше любых комплиментов. Ло корежило изнутри и заставляло кисло кривить губы, стоило послушать хотя бы пару минут то, что Джон считает о нем. О его ногах, идеально высоких, чтобы закинуть к себе на плечи. О его руках, которые созданы для того чтобы быть связанными где-то наверху. О его глазах, которые должны слезиться в умолительном прищуре, говорить о том, что он хочет. Хочет Джона. Хочет его до изнемождения. Ло отталкивал от себя эту наглую морду, цедил недовольности в сторону Джона и вырывался из его хватки. Шел дальше, но спустя шагов 5 понимал, что его нагоняют. Выдыхал и просто принимал порочный круг того, как опять к нему жались ближе. Джон не делал подарков без повода. Он, скорее, находил слишком много поводов для них и искал любую ерунду, чтобы намекнуть Ло своим жестом на кое-что очевидно большее, чем милое "спасибо". Но Ло держался и сдержанно целовал чужие щеки два раза за то, что Джон продуманно дарил ему желанные книги или иные вещи. Это действительно было заботливо, но от Джона скорее напрягающе, сколько мелочей он запоминал о Ло. Особенно зная, что Джон никогда их не любил. И никаких типичных свиданий у них обычно не было. Только если Ло звал Джона с собой куда-то и это становилось некой встречей двух людей, живущих под одной крышей. Это опять таки не было свиданием, но было моментом, когда Джон слушал Ло в библиотеке, в кафе, на прогулке на набережной или где-то еще. Для Джона молчание значило наблюдение. Он не делал инициативы, потому что такие "типичные встречи для парочек" для него были скучные. Он был рационален, впитывал из них то, что Ло предлагал. А Ло предлагал себя и информацию о себе, которой делился с внимательным слушателем. Ведь, О Боги, Джон Дейви Харрис молчал! Молчал и это не было с намеком хитрыми глазами! Это было настоящим облегчением. Джон Дейви Харрис не делал романтических вечеров. В особенности ужинов. Потому что главным блюдом для него был член Ло. Он забвенно принимал в себя каждую чужую частицу и каждую искру, что мог дать ему Ло. Он усаживался между разведенных ног, цеплялся за чужие бедра и с нетерпеливым желанием проводил носом по ткани чужих брюк. Он расстегивал и зубами стягивал чужой ремень, откидывая тот в сторону, прежде чем уткнуться в самое пекло. Джону нравилось рычаще урчать под то, как Ло вздыхал и зарывал руку в прилизанные волосы. Джона бесило, что Ло не расчесывал свои, но где-то в душе нравилось, каким образом Ло от него отличался. Джон принимал в себя полностью. Даже будучи снизу он был доминантным, на вершине цепи, зверем, который готов был довести до пика своего парня. Может, поэтому он проигрывал Ло. Он думал, что он неприрученный лев, неусмеримый тигр или еще кто-то, кто звучал грациозно и гордо. Но на деле он был на цепи, которую в руках держал Ло. Так же, как держит чужие волосы, как сдерживающе оттягивает чужую голову от себя и не дает Джону захлебываться слюной и смазкой в моменте, когда головка пробивает заднее дно горла. Ло был искренне мягким. Даже не смотря на чужие проделки. Он был самым аппетитным, что Джон когда-нибудь видел, когда жмурил глаза, сквозь краткие вздохи просил помедленнее и ногами упирался в чужую спину, чтобы дать сигнал, когда Джон брал слишком глубоко. Когда слишком тщательно он вылизывал каждую вену члена, когда жадно принимал чужую головку губами, облизывал как настоящую сладость углубление уретры и когда царапал чужие бедра, вжимаясь в пах полностью. Ло был как тягучая карамель, как сладкий леденец, который Джон сосал бы вечно и вечно разгрызал его, как мармелад, чтобы выдавить сладкую и жидкую начинку себе в рот. Джон бы назвал Ло запеченным яблоком в карамели. Он был тверд снаружи, но оболочка его устойчивости была хрупка и стоило надкусить: ты чувствовал мягкое, нежное наслаждение. Этим Джон и был зависим от Ло. Был на цепи, не осознавая этого. Он слишком пристрастился к мягкой сладости, которой его кормили эти глаза, эти руки, эти губы, этот, мать его, просто идеальный член. Джон, думая об этом, лишь ускорялся движениями головой. Он въедался в Ло без остатка, он вжимал его в диван, он был готов высосать из него все подчистую, всю блядскую сладкую карамель. Ло не мог оторвать Джона ни на секунду. Он знал, что бесполезно. Почти умолял его хотя бы подумать о своем горле, но Джон не слушал. Джон слушал лишь себя. Просто Ло и был им, поэтому он и был с Ло рядом, в отличии от всех остальных. Но было в них отличие, ведь если вместе они соленая карамель, то Джон и был той солью, что не хватало для вкуса. Он и был тем самым компонентом, который был вроде бы инородным для мягкой и спокойной оболочки, но без которого все было слишком мягко и слишком сладко. Он разбавлял собой хрустящее яблоко в карамели. Добавлял изюминки. Ло всегда кончал громко. Хватался рукой за диван, а второй закрывал рот себе. Громко, протяжно стонал чужое имя. Не стеснялся зажать Джона в своих бедрах и прижать к себе. И Джон даже сам прижимал к себе свое вкусное, ненасытное удовольствие. Он вкушал каждую секунду чужого оргазма так, как будто это было нечто невыносимо прекрасным. Отстранялся он тяжело дыша и еще изучающе пальцами проводя по остаткам слюны и белесой жидкости, которую тянул между пальцами. Как карамель. Именно в этот момент Джон был голодным зверем, который насыщал себя до следующего раза. Он снова будет колким, острым и заносчивым, строить глупые милые глазки и играться с чужим фырканьем и удовольствием. Но только Джон имел право на аппетитный ужин своим самым прекрасным яблоком с карамелью.