Помнишь?

Первое, что Даня почувствовал, — это рука. Не боль, не тяжесть тела, не белый шум вокруг, а чья-то ладонь. Тёплые пальцы лежали поверх его осторожно, без нажима, словно человек рядом боялся разбудить его раньше времени. Большой палец медленно гладил костяшку, возвращался назад, снова проводил по коже. В этом движении было что-то знакомое, и Даня не испугался, ему стало спокойно. Рядом кто-то тихо дышал. Даня хотел повернуть голову, но тело слушалось плохо, вязло в темноте и не давало открыть глаза. Он не видел лица, не помнил имени, не понимал, где находится, но знал, что этот человек рядом не случайно. От неизвестного пахло чем-то знакомым. Но Даня не мог понять чем. В этом запахе было что-то терпкое, прохладное, чистое, совсем не похожее на больницу, хотя он ещё не знал, почему вообще подумал о больнице. Запах не складывался в слово, не давал зацепки, но тело откликнулось раньше памяти. Узнало. Потянулось ближе. Успокоилось от одного только вдоха, этот запах принадлежал не месту или вещи, а человеку, которого Даня должен был знать. Чужие пальцы на его руке едва заметно сжались. Давали понять, что он не один. — Я здесь. Голос прозвучал негромко, с хрипотцой от усталости или долгого молчания. Даня не разобрал, кто это. Не смог поймать в памяти лицо, к которому принадлежал этот голос, но внутри что-то сразу отозвалось. Тело узнало этот голос и поверило ему раньше, чем Даня успел испугаться. Он хотел спросить, кто это. Хотел сжать пальцы в ответ. Хотел открыть глаза и увидеть человека, который так бережно держал его руку. Но вместо этого темнота дрогнула, стала светлее, распалась на резкий белый потолок, холодный воздух и писк аппарата где-то сбоку. Рука исчезла. Знакомый запах тоже. Остались сухость во рту, тяжёлая голова и неприятное чувство, что его выдернули из единственного места, где ему было спокойно. Даня моргнул. Один раз, второй. Мир собирался медленно, неохотно, пятнами и звуками. Белая лампа над ним, серые тени по углам, капельница, край одеяла, собственные пальцы на простыне. Они были пустыми. Никто их не держал. — Даня? — голос был женский. Он повернул голову, насколько смог, и увидел маму. Она сидела рядом, вцепившись в край больничной койки так сильно, что пальцы побелели. Лицо у неё было измученное, глаза красные, губы дрожали, хотя мама пыталась улыбнуться. За её плечом стоял врач, рядом кто-то ещё, но Даня не сразу понял кто. Всё плыло, распадалось, возвращалось обратно. — Мам? — голос казался сухим и чужим. Она закрыла рот ладонью и заплакала. Не громко, не навзрыд, а так, будто долго держалась и больше не смогла. Даня смотрел на неё и пытался понять, почему мама выглядит старше. Усталость легла у глаз, волосы были собраны как попало, на шее тонкая цепочка перекрутилась застёжкой вперёд. Он хотел сказать ей, что всё нормально, что проснулся и не надо на него так смотреть, но язык плохо слушался. Врач что-то говорил. Спрашивал, слышит ли он его, понимает ли, как его зовут, какой сейчас год. Даня отвечал машинально. Имя своё помнил. Маму помнил. Город помнил. С учёбой мысль споткнулась, но он ещё не успел испугаться по-настоящему. Только когда назвал год и увидел, как мама отвела глаза, внутри стало пусто. В палате — тише. Люди вокруг начали дышать осторожнее. Врач переглянулся с кем-то за спиной. Даня заметил это и напрягся. — Что случилось? Мама наклонилась ближе, погладила его по плечу, но прикосновение было другим. Не той рукой из темноты. — Ты попал в аварию, — ответила она. — Всё уже хорошо. Ты в больнице. Но главное, что очнулся, слышишь? Всё хорошо. Даня смотрел на неё и понимал, что хорошо не было. Не бывает хорошо, когда взрослые говорят мягче обычного и прячут ужас за словами. — Почему я не помню? — удивился парень. Мама замерла. Врач ответил вместо неё. Голос у него был ровный, осторожный, подготовленный. Даня слушал и сначала не понимал смысла. Черепно-мозговая травма. Восстановление. Провал в памяти. Последние два года. Два года. Слова упали куда-то внутрь и не сразу дошли до конца. Даня попытался вспомнить эти два года, но перед глазами ничего не появилось. Ни дней, ни лиц, ни событий. Просто тёмное место, ровно вырезанный кусок жизни. Словно кто-то аккуратно убрал всё, что было между вчера и сейчас, а потом оставил его в пустоте. — Два? — переспросил он. Мама снова заплакала. Даня отвернулся к потолку. Белый свет резал глаза, голова ныла, во рту было горько. Он попытался вспомнить хоть что-нибудь из этих двух лет. Чей-то день рождения, экзамен, ссору, радость. Хоть одну мелочь. Но в памяти было пусто. Только на пальцах всё ещё жило чужое тепло, которого в палате не было. И где-то глубоко, под страхом и болью, держался тот запах. Терпкий, прохладный, чистый. Такой знакомый, что от него хотелось не вспомнить, а вернуться. — Здесь кто-то был? — Даня медленно сжал руку в кулак. — Что? — мама не сразу поняла. — Со мной. Только что. Кто-то держал меня за руку, — он повернул к ней лицо. Губы пересохли, голос дрогнул, но вопрос почему-то казался важнее всего, что ему только что сказали. Мама посмотрела на его пальцы, потом на врача и снова на Даню. На секунду её лицо изменилось. Совсем чуть-чуть, но он успел заметить испуг. Не за его здоровье, не за память, а за то, что он сказал или вспомнил что-то лишнее. — Тебе приснилось, Дань, — слишком мягко. — Я была рядом. Больше никого. Он хотел поверить, потому что мама никогда не врала ему так, чтобы он видел. Но пальцы помнили другое. Нос помнил другое. И внутри, в том пустом месте, где должны были быть два года его жизни, что-то тихо и упрямо отозвалось на чужое исчезнувшее прикосновение. Даня закрыл глаза. Там ещё оставалась темнота. И голос, который он не мог узнать. — Я здесь.