Помнишь?

Лицо больше не уходило. Даня видел его даже с открытыми глазами: в тёмном экране телефона, в окне кухни, в зеркале у входа, куда случайно бросал взгляд и сразу отворачивался. Память не возвращала имя, не давала готовую историю, не открывала два года целиком, но лицо держала крепко. Карие глаза, волосы, упавшие на лоб, сжатый рот, боль, которую человек пытался удержать на расстоянии и всё равно выдал, когда увидел Даню у перехода. Даня закрывал глаза специально, проверял, не распадётся ли всё за ночь. Не распадалось. Лицо оставалось таким же ясным, почти мучительным. И каждый раз рядом с ним вспыхивал тот последний жест: он стоял на другой стороне улицы, почти сделал шаг навстречу и выбрал уйти. Это было хуже отсутствия. Пока он не видел его, можно было придумывать объяснения. Не знает. Не может. Его не пускают. Все вокруг решили за него. Но теперь Даня видел: он живой, настоящий, узнающий. Он сам повернулся и сам ушёл. Не мама закрыла дверь. Не Дима отвёл взгляд. Не Света замолчала на полуслове. Он. Даня сидел на кухне над остывшим чаем и крошил пальцами край сухаря. Мама возилась у плиты слишком долго: переставляла кастрюлю, проверяла чайник, протирала столешницу, хотя там не было ни пятна. После того вечера у аптеки она не оставляла его одного, но старалась делать вид, что это случайно. Приносила воду, спрашивала про лекарства, подходила к окну, задерживалась у двери комнаты. Даня больше не злился на каждое её движение. Злость стала глубже и тише. Её не нужно было доказывать. — Ты почти не ел. Мама поставила перед ним тарелку с нарезанным яблоком. Даня посмотрел на неё, потом на фрукт. — Я не хочу. — Тогда пусть постоит рядом. Она села напротив. Не стала уговаривать, и от этого на кухне стало свободнее. Даня положил сухарь на блюдце, вытер пальцы о салфетку. В голове снова возникло лицо у остановки. — Ты знала, что он может быть рядом? Мама подняла глаза. На секунду в них появилось желание соврать, но она не стала. Только сжала ладони на столе, так сильно, что побелели суставы. — Я надеялась, что нет. — А я надеялся, что он не убежит, — Даня усмехнулся. Мама вздрогнула. Слово попало в неё точнее, чем он хотел, но он не забрал его обратно. — Он испугался. — Меня? — Того, что сделает хуже. Даня медленно отодвинул чашку. Чай оставил тёмный круг на столе, мама посмотрела туда, но не потянулась вытереть. — Все у нас боятся сделать хуже. И почему-то каждый раз от этого всё равно становится хуже. Она опустила голову. Несколько секунд молчала, потом провела ладонью по лицу. Даня заметил, как устало легли пальцы на виски. Мама выглядела не виноватой в привычном смысле, а человеком, который слишком долго держал одну и ту же дверь закрытой, а теперь не знал, что делать, когда всё треснуло. — Он ушёл не потому, что ему стало всё равно. — Мне уже говорили. — Тогда услышь другое. Даня поднял взгляд. Мама смотрела на него. — Я хотела, чтобы это было правдой. Так было бы проще. Если бы ему стало всё равно, если бы он оказался трусом или жестоким человеком, я могла бы ненавидеть его без сомнений. Было бы легче сказать себе, что мы всё сделали правильно. Даня молчал. Он не ожидал этого признания. Не сейчас, не за кухонным столом, рядом с остывшим чаем и яблоком на тарелке. — А он не такой? Мама сжала губы. Ответ не вышел сразу. — Не такой. Слова легли тяжело, от них внутри стало ещё хуже. Он не был удобным злодеем. Не был человеком, которого можно ненавидеть целиком и от этого выздороветь. — Тогда почему ты всё равно выгнала его? Мама закрыла глаза. На этот раз Даня не остановился, не смягчил вопрос. — Он приходил в больницу. Дима сказал. — Приходил, — она кивнула. — А ты сказала мне, что никого не было. Мама не стала защищаться сразу. Даня ждал привычного: врач, травма, нельзя волноваться, я боялась. Но она только встала, подошла к раковине и включила воду. — Ты был в таком состоянии, что я боялась всего. Любого звука. Любого слова. Любого человека рядом. Когда ты звал его и потом начинался приступ, я… — она не договорила, сжала край раковины. — Я решила, что он опасен для тебя. — А он? — решил, что я права. От этого стало физически больно. Даня откинулся на спинку стула. Дерево упёрлось в позвоночник, неприятно, но это ощущение было понятным. Боль, на которую можно надавить пальцем и знать, где она находится. Не то, что происходило внутри. — То есть вы оба решили. — Да, — мама повернулась. Честность не принесла облегчения. Даня вдруг понял, что правда больнее лжи не потому, что открывает что-то страшное, а потому, что больше нельзя тратить силы на подозрения. Всё было именно так. Они решили. За него. Из любви, страха, вины, с лучшими намерениями — но без него. — Я хочу найти его. Мама не удивилась. Видимо, ждала этого. — Я знаю. — Ты не остановишь? Она вернулась к столу, но не села. Стояла рядом, пальцами касаясь спинки стула. — Я не имею права. Даня посмотрел на неё. Эта фраза, произнесённая раньше, могла бы что-то изменить. Сейчас она запоздала. — Не имеешь. Мама кивнула. Приняла. Не спорила. — Но я всё равно боюсь. — Я тоже, — он сказал это тише, чем собирался. Мама замерла. Даня отвёл взгляд к окну. Двор за стеклом был серый, мокрый после ночного дождя. Внизу кто-то выгуливал собаку, у подъезда стояла женщина с пакетом, на детской площадке смеялись дети. — Я боюсь, что он снова уйдёт, — Даня медленно провёл пальцем по краю блюдца. — Боюсь, что вспомню что-то плохое. Боюсь, что не вспомню ничего и буду стоять перед ним идиотом. Боюсь, что вы все окажетесь правы и мне правда станет хуже. Но больше всего я боюсь, что он будет где-то рядом, живой, и я снова буду узнавать о нём через официантку, билет и старые фото. Мама тихо выдохнула. Он не смотрел на неё, но слышал, как она плачет — совсем беззвучно, сдерживая дыхание, чтобы не мешать ему говорить. — Я не могу дать тебе его адрес. Даня поднял голову. Внутри сразу стало холодно. — Ты знаешь? — Нет. Не точный. И даже если бы знала, не дала бы. Он хотел вспыхнуть, но мама подняла ладонь, останавливая не его, а саму себя. — Не потому что запрещаю. Потому что это неправильно. Врываться в его дом, в его жизнь, туда, где он может оказаться не готов… Это не разговор. Это нападение. Даня сжал зубы. Ненавидел, что в этом была логика. — Тогда как? Мама помолчала. Потом тихо: — Света знает больше мест, чем я. Он посмотрел на неё внимательно. — Ты предлагаешь мне пойти к Свете? — Я предлагаю тебе не идти туда, где он не сможет уйти, если испугается. И не идти одному туда, где тебе станет плохо, если уйдёт он. — Очень тонкая забота. — Какая есть. На этот раз в её голосе не было попытки выиграть. Только усталость и страх. Даня встал из-за стола, забрал телефон. На выходе из кухни остановился. — Мам. Она подняла глаза. Лицо мокрое, но спокойнее, чем он ожидал. — Я не простил тебя. — Я знаю. — Но спасибо, что не соврала сейчас. Мама закрыла глаза. Одной этой реакции оказалось достаточно, чтобы Даня ушёл, не добавляя ничего острого.

***

Света ответила не сразу. Даня написал ей коротко: «Можем увидеться? Нужно поговорить. Не в чате». Потом двадцать минут смотрел, как сообщение остаётся непрочитанным. Успел пожалеть, разозлиться, открыть галерею, закрыть, снова открыть чат. Когда наконец появились две галочки, сердце неприятно дёрнулось. Света: «Где?» Даня набрал: «у университета», потом стёр. Старый двор был слишком заряжен всем, что уже случилось. Там он не хотел просить. Не хотел снова сидеть на лавке, которая помнила больше людей. «В кафе?» Ответ пришёл через минуту. «Через час сможешь?» «Да» Он не стал сразу говорить маме. Собрался сам: тёплая кофта, куртка, таблетки в карман, телефон, билет под чехлом. Толстовку оставил на кровати. Сегодня не хотел идти к Свете с чужим запахом на себе. Это должен был быть разговор не с остатком сна, а с живым человеком. Мама вышла в коридор, когда он уже обувался. — Света? — Да, — Даня не удивился, что она поняла. — Напиши, когда дойдёшь. Он кивнул. На этот раз она не поправила шарф и не спросила про таблетки. Открыла дверь первой, словно этим мелким действием могла помочь, не мешая. Кафе было почти пустым. За стойкой работала другая девушка, незнакомая. Даня почувствовал странное облегчение. Не хотелось сегодня снова быть тем посетителем, которого помнят вместе с отсутствующим человеком. Он занял столик у окна и сел на своё место. Пустой стул напротив остался пустым недолго. Света пришла в тёмном пальто, с растрёпанными от ветра волосами. В руках держала телефон и тонкий шарф, который так и не успела нормально завязать. Увидев Даню, замедлила шаг, но села напротив. — Ты выглядишь так, будто сейчас скажешь что-то страшное. Даня смотрел на её руки. Она положила телефон на стол экраном вниз и сразу накрыла его ладонью. — Я видел его. Света побледнела. Кровь кровь ушла из лица, пальцы на телефоне сжались. — Где? — У аптеки. На переходе. Она закрыла глаза и наклонила голову. В этом движении не было удивления. — Он тебя увидел? Даня коротко кивнул. — И ушёл. Света открыла глаза. В них была жалость, и Даня сразу напрягся. — Не смотри так. Она убрала ладонь с телефона и сцепила пальцы перед собой. — Прости. — Не надо. Мне не жалость нужна. — Тогда что? Он достал билет из-под чехла телефона и положил на стол между ними. Не потому что он был нужен, а потому что с ним легче было говорить. Бумага уже стала не уликой, а частью языка, на котором они все умели приближаться к правде. — Я больше не прошу имя. — Почему? — Света посмотрела на билет, потом на него. — Потому что хочу услышать его от него. — Дань… — она вздрогнула. — Нет. Я не закончил. Он говорил спокойно, но внутри всё было натянуто. Если Света сейчас снова начнёт про осторожность, про “не знаю, имею ли право”, про вред и страх, он не выдержит. Встанет и уйдёт искать сам, даже если придётся обходить весь город. — Скажи, где он бывает. — Я не могу дать тебе адрес, — Света отодвинулась на спинку стула. — Мне не нужен адрес. — А что тогда? — Место. Любое. Где он может быть. Где он не окажется заперт со мной в комнате и не сможет сказать, что я на него напал своим появлением. Она подняла глаза. В них мелькнуло понимание: мама говорила с ним. Или он сам дошёл до этой мысли. Неважно. — Он может снова уйти. — Тогда я хотя бы буду знать, что это он уходит. Не моя память. Не мой сон. Не чужое молчание. Он. Света смотрела на него долго. В кафе тихо работала кофемашина, за окном проехал автобус, на стекле дрожали мелкие капли дождя. Даня не торопил. Впервые не давил словами. Он уже сказал главное. — Ты понимаешь, что встретишь не только того, кто ворчал в кино и оставлял тебе толстовки? — Света опустила взгляд на билет. — Да. — Не только того, кто говорил “я здесь”. — Я знаю, — Даня сжал край стола под ладонью. — Он может сказать то, что ты не захочешь слышать. — Все уже сказали достаточно того, что я не хотел слышать. Просто никто не сказал целиком. Света прикрыла рот пальцами. Несколько секунд сидела так, потом резко встала. — Я возьму чай. Она ушла к стойке. Даня понял: ей нужно время. Он смотрел в окно и видел в отражении себя — бледного, упрямого, сидящего на том же месте, где когда-то смеялся над чужим десертом. Света вернулась с двумя стаканами. Один поставила перед ним. — Облепиховый. Ты всё равно не заказал. — Спасибо. Она села, обхватила свой стакан ладонями. Пар поднялся к её лицу, на секунду скрыл глаза. — Он иногда приходит в старый двор. — К лавке? — Даня не пошевелился. — Не всегда. Стоит у деревьев. Сидит на соседней. Долго не остаётся. — Ты его видела? — Пару раз, — Света кивнула. — И не сказала. — Да, — она закрыла глаза. Ответ был честным, и от этого Даня не смог ударить по нему сразу. Только отвёл взгляд к окну. — Когда? — Обычно поздно. Ближе к вечеру. Бывает утром, но редко. Я не знаю, ходит ли он туда по расписанию. Он не говорил мне. Просто… это место для вас было важным. — Для нас? — Да. Слово ударило мягче, чем он ожидал. Уже знакомое “мы” из сна с мизинцем вернулось и встало рядом с живым местом. — Почему он туда ходит? Света провела пальцем по крышке стакана. Ноготь оставил светлый след на пластике. — Думаю, потому что там ему проще скучать по тебе, не нарушая своего же решения. Даня сглотнул. Чай перед ним пах кислой облепихой и чем-то медовым, но он не мог сделать глоток. — Ты злишься на него? Света подняла голову. — Да, — ответ прозвучал быстрее, чем он ожидал. — За что? — За то, что он решил стать благородным и исчезнуть. За то, что решил, будто страдать молча — это лучшее, что он может сделать для тебя. За то, что мы все подыграли ему, потому что так было проще, чем признать: никто из нас не знает, как правильно. Даня смотрел на неё. Света говорила не только из вины, а из собственной злости. И это помогало. Значит, не он один не понимал, почему любовь у них превращалась в запрет. — Он не стал жить дальше, Дань, — Света сказала это тише. Уже без резкости. — Он просто научился не попадаться тебе на глаза. Даня закрыл глаза. Перед ним сразу возник переход, лицо, движение назад. Научился не попадаться. Не разлюбил. Не забыл. Просто жил так, чтобы Даня не видел его. От этого хотелось встать прямо сейчас. — Сегодня он может быть там? — Может. — А может нет. — Да. Даня кивнул. Уже принимал решение, и Света это поняла. — Ты пойдёшь сейчас? Он взял стакан с чаем, сделал глоток и почти не почувствовал вкуса. — Да. — Тогда я пойду с тобой, — Света поставила свой стакан на стол резче, чем собиралась. — Нет. — Дань. — Ты сказала место. Спасибо. Дальше я сам. Она хотела возразить, но он покачал головой. — Если ты будешь рядом, он может уйти ещё раньше. Или ты начнёшь смотреть на нас так, что я сам забуду, зачем пришёл. Света сжала губы. Ей не понравилось, но она услышала. — Тогда хотя бы напиши мне. Не маме, если не хочешь. Мне. Когда придёшь туда и когда уйдёшь. Даня посмотрел на билет между ними. Потом забрал его и снова спрятал под чехол. — Напишу. — Обещаешь? Он помолчал. Раньше сказал бы что-нибудь лёгкое, чтобы она отстала. Сейчас не хотелось. — Да. Света кивнула. Плечи у неё чуть опустились. — Если он останется… не пытайся сразу вытащить всё. Даня встал, надел куртку. Внутри уже шумела кровь, но руки двигались спокойно. — Я не хочу всё сразу. — А что хочешь? — Света посмотрела на него снизу вверх. Даня застегнул молнию, взял телефон со стола. — Чтобы он перестал исчезать раньше, чем я успеваю спросить. На улице было холоднее, чем утром. Даня написал Свете короткое «Иду», потом убрал телефон в карман и направился к университету. Старый двор был недалеко, но дорога казалась длиннее обычного. Ветер шёл навстречу, в лужах дрожали отражения фонарей, редкие прохожие быстро проходили мимо. С каждым шагом лицо в памяти становилось не мягче, а реальнее. Карие глаза. Сжатый телефон в руке. Почти сделанный шаг. Побег. Даня сунул руки в карманы, чтобы не дрожали пальцы, и пошёл быстрее. Теперь он искал не сон, не след и не пустое место справа на лавке. Он шёл к живому человеку, который уже давно должен был назвать себя сам.

***

Старый двор оказался пустым. Даня остановился у арки и некоторое время не заходил внутрь. Деревья стояли мокрые, тёмные, с редкими листьями на ветках. Лавки блестели после дождя. За спиной шумела улица, но здесь звук сразу становился глуше, ниже, и двор держал внутри только то, что касалось его самого. Он написал Свете. «Я на месте» Ответ пришёл быстро. «Если его нет, не жди до ночи. пожалуйста» Даня посмотрел на сообщение, убрал телефон в карман и пошёл к лавке. Садиться не стал. Доски были мокрые, а тело и без того держалось на упрямстве. Он стоял рядом, засунув руки в карманы, и смотрел на место справа, куда когда-то сама легла его ладонь. В прошлый раз он приходил сюда за памятью. Сегодня пришёл за человеком, и от этого двор стал меньше, теснее, реальнее. Минуты тянулись тяжело. Даня успел разозлиться на Свету, на себя, на мокрые ветки, на каждый звук шагов за аркой, который оказывался не тем. Несколько студентов прошли через двор, даже не посмотрев на него. Женщина в тёмном пальто пересекла дорожку, разговаривая по телефону. Снова стало пусто. Он уже собирался достать телефон и проверить время, когда услышал шаги. Человек вошёл во двор со стороны корпуса и остановился почти сразу, увидев Даню у лавки. Крышковец не повернулся всем телом. Только поднял голову. Он был здесь. В тёмнй куртке, с влажными волосами у лба, с лицом, которое память теперь держала без сна. В реальности оно оказалось резче: под глазами усталость, губы сжаты, скулы чуть острее, чем в кухонном воспоминании. Он выглядел не человеком из нежных снов, а тем, кто долго жил после них и не знал, куда деть оставшуюся любовь. Человек сделал шаг назад. Даня резко выдохнул. — Только попробуй. Тот остановился. Не из-за угрозы, из-за голоса. Даня сам услышал, как он прозвучал: хрипло, устало, с той злостью, которая давно перестала быть громкой. Парень не ушёл. Стоял у дорожки, держа руки вдоль тела, и даже в карманы их не прятал. Между ними было несколько метров, мокрая лавка и чужое молчание. Даня не пошёл первым навстречу. Ему стало важно, чтобы этот человек сам выбрал остаться хотя бы на месте. — Света сказала? — голос был тот самый. Без помех записи, без сна, без тишины больничной палаты. Даня сжал пальцы в карманах. — Не злись на неё. — Я не злюсь. Он произнёс это ровно, но Даня видел, как напряглись плечи. Как взгляд быстро прошёлся по его лицу, по рукам, по куртке, вернулся к глазам и тут же сорвался в сторону. Во снах этот человек касался его так легко, что тело верило раньше мысли. Наяву он не решался даже смотреть долго. — Ты опять уйдёшь? Парень медленно покачал головой. — Останусь, — ответ не успокоил. Даня слишком хорошо помнил улицу у аптеки. — Уже уходил. На лице дёрнулась боль. — Уходил, — он опустил взгляд к мокрой земле. — И это не стало правильнее от того, что я испугался. Даня не ожидал продолжения. Злость чуть сбилась, но не ушла. Он достал руку из кармана, провёл пальцами по мокрой спинке лавки и тут же убрал — холодно. — Я знаю твоё лицо. Парень смотрел на него неподвижно. — Знаю голос. Руки. Кафе. Лавку. То, что ты ворчишь, когда не знаешь, куда деть нежность. Его губы дрогнули. — Андрей? — Сны. После этого он побледнел сильнее. Даня сделал шаг ближе. Не резкий, но человек напрягся и удержал себя на месте только в последний момент. Это движение задело хуже, чем хотелось признавать. Даже сейчас он был готов защищаться от Дани или защищать Даню от себя. — Я не вспомнил имя. — Дань… — парень закрыл глаза на секунду. — Нет. Даня поднял ладонь, останавливая не его, а знакомый тон, в котором уже слышалось “не надо”, “тебе станет хуже”, “я не должен”. Он слишком долго жил среди таких интонаций. — Не начинай с того, что мне нельзя. Все начинали с этого. Хватит. Тот открыл глаза. Взгляд был тёмный, вымотанный, но теперь прямой. — Хорошо, — он медленно кивнул. — Без этого. Даня сглотнул. Эти два слова не смягчили злость, но перестали толкать её в стену. — Назови имя. Молчание легло между ними тяжело. Где-то за корпусом хлопнула дверь, послышался смех, быстро ушёл в сторону улицы. Даня не обернулся. Всё его внимание держалось на лице напротив: на том, как человек сжал челюсть, как пальцы правой руки дёрнулись, как он вдохнул и не смог выдохнуть. — Пожалуйста, — добавил Даня тише. Злость на секунду дала трещину. — Я устал называть тебя “он”. Эта фраза ударила сильнее, чем требование. Парень опустил взгляд на лавку,. Когда заговорил, голос стал ниже. — Мирослав. Даня замер. Мирослав. Имя не взорвалось в голове светом. Не вернуло сразу кухню, больницу, два года, первый поцелуй, все ссоры, все утренние сообщения. Ничего не рухнуло и не исцелилось. Просто слово встало туда, где всё это время было пусто, и от точности стало больно. — Мирослав, — повторил Даня. Тот вздрогнул. Совсем немного. Но Даня увидел. Имя было тяжёлым на языке, незнакомым и уже родным. Оно подходило к лицу, к голосу, к тому сдержанному движению пальцев, к тёмному взгляду, который всё время пытался не просить слишком много. — Я называл тебя так? Мирослав не сразу понял вопрос. Потом на его лице мелькнуло что-то живое, невыносимо тёплое. — Когда злился. Даня смотрел на него и чувствовал, как где-то внутри дрожит тонкая нитка узнавания. — А когда не злился? — Мир, — Мирослав отвёл взгляд. Даня тихо выдохнул. Слово не сорвалось с языка само, но внутри отозвалось. Короткое, мягкое, домашнее. — Мир, — произнёс он осторожно. Мирослав сжал губы. Влажный воздух лёг на волосы у висков, но Даня видел: его повело не от холода. Он готовился к боли и не успел. — Не надо, если не помнишь. — Не решай за меня, что мне надо. Фраза вышла резче. Мирослав сразу принял её, опустил голову. — Прости. — Я не за этим пришёл. — Понимаю. — Нет, не понимаешь. Ты вообще, кажется, очень плохо понимаешь, чего я хочу. Все это время. Мирослав молчал. Даня хотел, чтобы тот хоть что-то возразил, потому что злиться на молчание было сложнее. Но Мирослав стоял перед ним, вымокший после дождя, бледный, с руками, которые во сне умели находить его в темноте, а теперь не смели подняться. — Мы были вместе? — Были, — Мирослав посмотрел на него без попытки уйти от вопроса. Даня почувствовал, как у него слабеют колени. Он знал. Ему говорили. Он видел сны. Но услышать это от самого Мирослава оказалось иначе. Не догадка, не чужое признание, не строка в заметках. Ответ того, кто был второй частью этого “мы”. — Сколько? — Почти два года. — Очень удобно, — Даня усмехнулся. — Я их как раз не помню. Мирослав закрыл глаза. Даня пожалел и сразу разозлился на себя за это. Не он должен был сейчас жалеть. — Расскажи. Не всё. — Даня с трудом заставил себя говорить ровнее. — Я не прошу выложить мне два года на мокрую лавку. Просто… что-нибудь. Чтобы я понял, что это не только сны и чужая вина. Мирослав посмотрел в сторону лавки. Между ними оставалось расстояние, но теперь оно было границей, которую оба боялись тронуть. — Ты забирал мои вещи. — Это ты решил сказать первым? — Даня моргнул. На лице Мирослава появилась тень улыбки. Она тут же исчезла, но Даня успел увидеть. И это было так похоже на рассказы Светы, что в груди снова заболело. — Ты просил “что-нибудь”. — И я был вором толстовок? — Шарфов тоже, футболок. Однажды куртку пытался унести, хотя она была тебе большая. — И ты просто позволял? — Сначала ворчал, — Мирослав чуть опустил голову. — Сильно? — Ты называл это “невыносимо”. Даня почувствовал, как губы сами дёрнулись. — А потом оставлял вещи на видном месте? Мирослав замер. Понял, что это Даня узнал не от него. — Света рассказала. — Она многое рассказала. Меньше, чем могла, но больше, чем все остальные. — Она всегда была умнее нас, — в этом “нас” было слишком много прошлого. — Кафе? — Даня опустил взгляд на мокрые листья у лавки. — Облепиховый чай, — Мирослав ответил почти сразу, без прежней скованности. — Вишнёвый пирог. Ты говорил, что не голоден, потом съедал половину моего. — Ты ворчал, что я опять ничего не ел. — Приходилось. Иначе ты мог прожить весь день на кофе и упрямстве. — А ты кормил? Мирослав медленно вдохнул. Его взгляд стал мягче. — Пытался. Даня кивнул. В голове на секунду вспыхнула чашка, рука, столик, пустое место напротив. Теперь у этой руки было имя. Мирослав. — Старый двор. — Ты приходил сюда, когда хотел побыть один, — Мирослав посмотрел на лавку. — Потом злился, если я находил. — Но всё равно оставался? — Если ты не прогонял. — А если прогонял? Пауза. Мирослав провёл пальцами по рукаву куртки, стирая капли дождя. — Иногда уходил. Иногда садился на соседнюю лавку. Ты делал вид, что не замечаешь. Даня вспомнил сон. Мизинец. Холодная доска под рукой. Обида, которая не исчезала сразу, но переставала быть такой огромной. — Мы мирились мизинцами. Мирослав поднял на него взгляд. И вот это было уже почти невыносимо. Боль от того, что Даня вспомнил такое, но не его имя до этой минуты. — Так было, — Мирослав говорил тише, — обычно после самых глупых ссор. Даня посмотрел на свою руку. Пальцы сами чуть согнулись, но он быстро сжал их в кулак и спрятал в карман. — Почему ты ушёл? Вопрос вышел без перехода. Мирослав не вздрогнул. Видимо, ждал его с первой секунды. — Я решил, что так будет лучше. — Ненавижу эту фразу. — Я тоже. — Но всё равно сделал. Мирослав не стал кивать. Только посмотрел на него с такой усталой честностью, что ответ был понятен без слова. — Сделал, — произнёс он наконец. — И каждый день после этого понимал, что уже не могу вернуть всё назад одним извинением. Даня шагнул ближе. Между ними стало меньше расстояния, и он впервые почувствовал запах не через ткань, не через сон, не через старую толстовку. От Мирослава пахло слабо, почти стёрто дождём и холодом, но всё равно узнаваемо: терпкая гранатовая свежесть, холодная мята и сухое ореховое тепло у самой ткани курти. У Дани перехватило дыхание. Мирослав заметил. — Тебе плохо? — Нет. — Дань… — Не надо. Я просто… — Он не договорил. Слова застряли, потому что запах был реальнее любого объяснения. — Это одеколон? — Да, — Мирослав замер. — Я подарил? Ответ пришёл не сразу. Мирослав смотрел на него так, будто вопрос оказался больнее всех предыдущих. — Ты выбрал его сам. Долго спорил с консультантом, потом сказал, что мне не идёт ничего слишком тяжёлого. А этот “нормально пахнет мной”. Твоими словами. Даня медленно выдохнул. Значит, он сам выбрал этот запах. Сам когда-то принёс флакон, смеялся, может быть, спорил. Сам сделал так, что потом очнулся в больнице и сначала не смог узнать человека, зато тело узнало терпкий холод на его коже. — Ты говорил, что он странный? На лице Мирослава снова дрогнула улыбка. — Я говорил, что он пахнет фруктовым чаем, зубной пастой и ореховой лавкой на базаре. И что это звучит как плохая идея. — Но пользовался. — Тебе нравилось, — Мирослав опустил глаза. Даня отвернулся к лавке. Внутри всё смешалось: злость, нежность, обида, странное тепло от того, что Мирослав всё это время продолжал пользоваться подаренным одеколоном. Оба цеплялись за вещи и делали вид, что это не просьба вернуться. — Ты был в больнице. — Приходил, — Мирослав перестал улыбаться. — Меня к тебе не пускали. Или тебя ко мне. — Меня. — Но ты приходил. — Пока мог. — А потом перестал. Мирослав поднял голову. Взгляд стал тяжёлым, закрытым. — Потом решил, что моё присутствие делает хуже. Даня ждал. Дождь начал снова накрапывать. Капли ложились на волосы, на плечи, на землю между ними. — Почему? Мирослав не ответил. Даня видел, как трудно ему удержаться на месте. Он не бежал, но всё внутри него было построено вокруг побега. Уйти, чтобы не навредить. Замолчать, чтобы не открыть боль. Не касаться, чтобы не сломать. — Ты звал меня, — наконец произнёс Мирослав. — Тебе становилось хуже. Твоя мама сказала, что если я появлюсь ещё раз, она вызовет охрану. Я мог поспорить. Остаться в коридоре. Сделать много громких, правильных вещей. Но потом ты снова сорвался из-за моего имени, и я поверил, что она права. — Я не знал имени, — Даня слушал, не двигаясь. — Ты не называл. Просто просил не уходить. А потом… — Мирослав сжал пальцы. — Потом врачи. Приступ. Твоя мать у стены. Дима, который смотрел на меня так, будто я уже сделал достаточно. Даня почувствовал, как внутри поднимается старая ночная пустота. "Я здесь." И пустая комната после пробуждения. — И ты ушёл. — Ушёл. — Потому что любил? — Потому что боялся, — Мирослав закрыл глаза. Даня почувствовал, как злость на секунду потеряла опору, а потом нашла новую, ещё более глубокую. — Я тоже боялся. Только без тебя. Мирослав открыл глаза. Взгляд изменился сразу. Даня увидел, что эта фраза попала туда, куда должна была попасть. — Я не знал. — Конечно. Ты же ушёл. Мирослав не ответил. Даня сделал ещё шаг. Теперь расстояние стало совсем маленьким. Достаточным, чтобы снова почувствовать одеколон под дождём. Увидеть, как у Мирослава дрожит уголок рта, хотя всё лицо остаётся сдержанным. — Я просыпался после снов, где ты говорил “я здесь”, и рядом никого не было. Я не мог позвать маму, потому что она не сказала бы мне твоего имени. Не мог позвать Диму, потому что он опять сказал бы “я не могу”. Не мог позвать тебя, потому что не знал, как. Ты понимаешь? Мирослав побледнел. Впервые за весь разговор его спокойствие треснуло. — Дань… — Нет. Дослушай. Ты думал, что если тебя не будет, я не вспомню боль. А я её всё равно вспоминал. Только один. Мирослав опустил голову. Пальцы сжались так сильно, что побелели костяшки. Даня дышал тяжело. Не от болезни или бега. От того, что наконец сказал это тому, кому хотел сказать с самой первой ночи. Дождь стал сильнее. Сначала он только темнил плечи пальто и собирался мелкими каплями на волосах, потом начал пробираться под воротник, холодить шею, забиваться в рукава. Даня не двигался с места. Он стоял рядом и смотрел на Мирослава, который тоже не уходил. — Ты дрожишь, — Мирослав наконец поднял руку, но тут же остановил её на полпути. Пальцы сжались, опустились обратно. — Дань, давай хотя бы под арку. — Теперь ты переживаешь, что я промокну? На лице Мирослава что-то дёрнулось. Он принял этот удар молча, только отвёл взгляд к мокрым доскам. — Переживал и раньше. — Очень удобно. Издалека. Мирослав не ответил. Дождь стекал по его виску, задерживался у линии челюсти. Даня почему-то заметил эту каплю слишком ясно и разозлился ещё сильнее, потому что тело всё равно цеплялось за мелочи: за руки, за голос, за профиль, за запах одеколона под сыростью. Память могла быть пустой, но кожа продолжала вести себя так, словно всё уже решила. — Издалека проще не стало, — Мирослав провёл ладонью по лицу, стирая воду. — Просто я убедил себя, что так хотя бы меньше вреда. — Ты сейчас правда хочешь обсудить вред под дождём? — Даня тихо усмехнулся. — Нет. Я хочу, чтобы ты не свалился здесь с температурой. — Тогда говори быстрее. Мирослав посмотрел на него внимательнее. Взгляд скользнул по лицу, по губам, по рукам в карманах, задержался на том, как Даня слишком прямо держит спину. Видимо, он видел усталость. Видел, что Даня упрямится не от силы, а от страха: если сейчас отступит под арку, если позволит Мирославу заботиться хоть на шаг ближе, разговор может размягчиться раньше, чем дойдёт до главного. — Под арку, — повторил Мирослав тише. — Я не уйду. Можешь встать у выхода, если тебе так спокойнее. Даня хотел отказаться. Уже открыл рот. Но холод прошёл глубже, пальцы в карманах онемели, а голова начала наливаться тяжестью. Тело, как всегда, выбрало самый унизительный момент, чтобы напомнить о себе. — Ладно. Он первым пошёл к арке. Мирослав двинулся рядом, но не слишком близко. Не пытался подхватить, не касался локтя, хотя Даня чувствовал: заметил каждый неровный шаг. Под аркой было суше, но воздух там стоял холодный, с запахом сырого камня, старых листьев и мокрой одежды. Даня прислонился плечом к стене. Мирослав остановился напротив, оставив между ними расстояние. Не большое. Достаточное, чтобы не давить. Недостаточное, чтобы делать вид, что они просто случайно встретились. — Теперь рассказывай. Мирослав опустил глаза на свои руки. Они были мокрые, пальцы покраснели от холода. Даня вспомнил их во сне: тёплые, на его лопатках, на коленях, на пальцах. Наяву эти руки выглядели чужими. — В тот день мы поссорились. Даня почувствовал, как внутри всё сразу стало тише. — Из-за чего? — Из-за меня. Из-за тебя. Из-за того, что я был уверен, что знаю, как правильно, а ты ненавидел, когда за тебя решают. — Некоторые привычки, оказывается, не пропали. Мирослав поднял на него взгляд. На секунду в нём мелькнуло что-то живое. Потом снова ушло. — Ты собирался уехать на пару дней. К Диме или к Свете, я уже не помню точно. Мы спорили до этого несколько недель. Я всё время пытался... удержать тебя рядом неправильно. Не руками. Словами. Молчанием. Обидой. Делал вид, что мне не страшно, а сам становился хуже. — Хуже — это как? Мирослав сжал пальцы. Даня понял: сейчас снова захочется скрыть, смягчить, выдать половину. Но Мирослав заставил себя продолжить. — Холоднее. Резче. Я мог молчать часами, если не знал, как сказать нормально. Мог говорить, что мне всё равно, когда на самом деле хотел, чтобы ты остался. Ты это считывал. Сначала смеялся, злился, потом устал. Даня смотрел в мокрый двор за его плечом. Некоторые слова цеплялись. Он мог представить себя рядом с таким Мирославом: как сначала лезет под этот холод, шутит, ворует толстовки, терпит ворчание. А потом начинает уставать от человека, который любит, но не умеет просить. — Я ушёл злым? — Очень. — И ты пошёл за мной. Мирослав кивнул. Провёл ладонью по мокрым волосам, убрал их со лба, выдохнул. — Пошёл. Ты сказал не идти. Я всё равно пошёл. — Почему? — Потому что испугался, что если дам тебе уйти так, потом уже не смогу вернуть разговор. Глупо звучит сейчас. — Не глупее, чем “я исчез, потому что любил”. Мирослав принял и это. Даня уже ненавидел эту покорность. Во снах Мирослав мог ворчать, спорить, ловить его руку, улыбаться краем губ. Здесь он стоял и позволял бить по себе словами, потому что решил, что заслужил. — Мы вышли из подъезда, — Мирослав продолжил после паузы. — Был дождь. Не такой, как сейчас. Сильнее. Ты шёл быстро, не оборачивался. Я говорил, ты не слушал. Потом у дороги ты остановился. Не на проезжей части. На тротуаре. Я помню это очень точно, потому что потом тысячу раз возвращался к этому в голове. Даня не перебил. — Я сказал что-то плохое. Не самое страшное, что можно сказать, но достаточно, чтобы ты посмотрел на меня так, как раньше не смотрел. Я сказал, что если ты хочешь уйти, то, может, тебе правда легче без меня. Даня прикрыл глаза. Фраза не вернула картинку. Только давление в груди, знакомое и злое. Да, на такое он мог развернуться. Мог уйти, сделать вид, что не больно, а потом не спать всю ночь. — Ты не это имел в виду. — Нет. Но сказал именно это. Мирослав стоял неподвижно. Голос держался ровно, но Даня слышал, чего ему стоит эта ровность. — Ты пошёл через дорогу. Не на красный. Не под машину специально. Быстро, на злости. Машина вылетела с поворота. Водитель потом говорил, что не видел тебя из-за дождя и света фар. Я крикнул. Ты обернулся. Даня почувствовал, как у него холодеют пальцы. Тормоза. Резкий звук из сна поднялся не снаружи, а изнутри. Металл, мокрый асфальт, чужой голос за спиной. Он вцепился рукой в край стены, чтобы не повело. — Дань? — Мирослав сделал шаг к нему. — Говори. — Тебе плохо. — Говори. Мирослав остановился. Не подошёл ближе. Это было невыносимо правильно: он видел, что Даня держится из последних сил, и всё равно не трогал без разрешения. — Я не успел. — Голос у Мирослава сорвался. Он сглотнул, но лучше не стало. — Я был рядом, но не успел. Ты упал на асфальт, а я несколько секунд вообще не понимал, что произошло. Потом кровь. Люди. Дима потом говорил, что я звонил в скорую, но я этого не помню. Помню только, что держал тебя и всё время повторял, чтобы ты не закрывал глаза. Даня молчал. В голове не было картинки аварии. И, может быть, это было милосердием. Но он видел Мирослава сейчас: бледного, с мокрым лицом, с руками, которые не знали, куда себя деть. Человек перед ним жил не рядом с воспоминанием. Он жил внутри него. — Ты меня толкнул? Мирослав поднял глаза сразу. — Нет, — ответ был резким. Не оборонительным, а испуганным от самой мысли. — Ты хотел, чтобы мне стало больно? — Никогда. — Ты был за рулём? — Нет. — Тогда почему ты говоришь так, будто всё сделал сам? Мирослав отвернулся к выходу из арки. Дождь закрывал двор тонкой шумящей стеной. Он долго не отвечал, а Даня не торопил. Вопрос сам висел между ними. — Потому что я видел тебя на асфальте, — эти слова вышли глухо. Даня не нашёл, что сказать. — Видел, как ты не сразу открыл глаза в больнице. Видел твою мать у дверей реанимации. Видел Диму, который хотел ударить меня и не ударил только потому, что сил не было ни у кого. Потом услышал, что ты не помнишь. Не просто тот день, а всё, где был я. И это оказалось... — Мирослав остановился, сжал переносицу пальцами. — Я не смог отделить аварию от себя. Не смог решить, где заканчивается случайность и начинается моя вина. — Поэтому решил забрать всю вину себе? Мирослав посмотрел на него устало. — Тогда это казалось честным. — Нет. Это тоже было удобно. Он вздрогнул. Даня шагнул ближе, сам не заметив. Теперь Мирослав был рядом. Запах одеколона под дождём снова поднялся — слабый, горьковато-свежий, мучительно знакомый. — Удобно не в смысле легко. Удобно в смысле ты опять всё решил один. Что виноват только ты. Что уйти должен ты. Что мне будет лучше без тебя. Что моя мама права. Что мои сны, мои вопросы, мои чувства можно обойти стороной, потому что ты уже всё понял за нас обоих. Мирослав не перебивал. Лицо стало закрытым, но не холодным. — Все решили за меня, — продолжил Даня, и голос стал тише. — Мама решила, что мне нельзя знать. Дима решил, сколько правды я выдержу. Света решила, где остановиться. А ты решил, что мне будет лучше без тебя, — он сделал вдох, но воздух вышел неровно. — Вы все говорите, что любили меня. Но никто не спросил, чего хочу я. Мирослав опустил голову. — Я не знал, как спросить у человека, который меня не помнит. — Можно было прийти. Сказать: “Я Мирослав. Мы были вместе. Я виноват, я боюсь, я не знаю, что делать”. Или хотя бы дать мне выбор — выгнать тебя самому или попросить остаться. — Я боялся, что ты вспомнишь боль раньше любви. Даня усмехнулся. Теперь спокойно, потому что сил на резкость стало меньше. — Я всё равно вспоминал боль. Только без человека, который мог объяснить, почему мне больно. Мирослав закрыл глаза. Пальцы снова сжались, потом разжались. Даня видел, как ему хочется сделать шаг назад, но он не делает. Остаётся. Наконец-то остаётся. — Я думал, что защищаю тебя. — Знаю. — Не защитил. — Тоже знаю. Мирослав открыл глаза. В них не было просьбы о прощении. Это было хуже и честнее: он больше не пытался выпросить себе мягкий приговор. — Я не переставал любить тебя. Даня почувствовал, как эти слова проходят через него не теплом, а болью. Он слышал похожее от других. Догадывался по запаху, по больнице, по тому, как Мирослав смотрел на него у аптеки. Но от самого Мирослава это прозвучало иначе. — Не говори так, чтобы всё стало красивее. — Я не умею красиво. — Умеешь драматично. На лице Мирослава дрогнула усталая, разбитая тень улыбки. Она тут же пропала. — Этому я у тебя научился. Даня вдруг вспомнил старый двор, сон, обиду, мизинец. На секунду боль и злость дали место чему-то тихому. Мирослав мог быть виноватым, испуганным, сломанным, но он всё ещё был тем, кто умел ответить именно так, что Даня почти не выдерживал и хотел улыбнуться. — Не заигрывай со мной в середине тяжёлого разговора. — Прости. — И не извиняйся за каждое слово. Мирослав замолчал. — Постараюсь, — осторожно кивнул. Даня выдохнул. Дождь за аркой не прекращался. Пальцы всё ещё были холодные, голова начинала ныть, и вся эта сцена вдруг стала слишком настоящей: мокрый двор, арка, Мирослав напротив, имя, авария, любовь, которая не спасла никого от боли. — Я не знаю, что теперь чувствую. — Ты не обязан знать сразу, — Мирослав поднял на него взгляд. — Я не помню всё. Я помню куски. Иногда тело реагирует быстрее головы, и это бесит. Иногда я хочу подойти ближе, а потом вспоминаю, что ты год молчал. Иногда мне кажется, что я люблю тебя, а потом я понимаю, что не знаю, где моё чувство, а где старые привычки. Он проговорил это и испугался, что Мирослав сейчас сломается на глазах. Но тот только стоял и слушал до конца. — Хорошо. — Что хорошо? — Даня нахмурился. — Что ты говоришь это мне. Не маме. Не Диме или Свете. Не пустой комнате после сна. Мне, — эта фраза попала неожиданно глубоко. Даня отвернулся. Двор за аркой расплылся от дождя и сумерек. Он понял, что устал так сильно, что дальше разговор уже начнёт рвать не тайну, а его самого. Но уходить тоже не хотелось. — Я не прощаю тебя сейчас. — Я понимаю. — И не обещаю, что завтра захочу тебя видеть. — Если не захочешь, я не буду приходить. — Нет, — Даня резко повернулся. Мирослав замер. — Вот в этом и вся проблема, — Даня почувствовал, как голос снова становится жёстче. — Ты опять готов исчезнуть, потому что мне тяжело. Я не сказал “исчезай”. Я сказал, что не знаю. Мирослав стоял неподвижно. Потом кивнул иначе — не как человек, принимающий наказание, а как тот, кто наконец пытается услышать точные слова. — Тогда я спрошу. — Что? — Что мне делать, если завтра ты не захочешь меня видеть. Даня не ожидал. Внутри всё дернулось. — Написать. Наверное. Не прийти молча к дому. Не ждать под окнами. Не исчезнуть на месяц. Просто написать и спросить, можно ли. — У меня нет твоего нового номера. — У Светы есть, — Даня посмотрел на него. — Она всегда была умнее нас. — Эту фразу ты уже говорил. — Она всё ещё права. Даня опустил глаза, и впервые за весь вечер напряжение стало меньше. — Тогда попросишь у Светы. — Попрошу. — И если я не отвечу сразу, это не значит, что надо сделать трагичный вывод и исчезнуть в туман. — В дождь, — поправил Мирослав тихо. Даня посмотрел на него с недовольством, которое почти спасло их обоих от новой волны боли. — Не умничай. — Постараюсь. Они замолчали. На этот раз молчание не закрывало правду. Оно давало ей место. Даня стоял под аркой, рядом с человеком, которого мог назвать по имени, и впервые за долгое время не чувствовал, что реальность хуже сна. Мирослав не знал, куда деть руки, Даня не знал, куда деть себя. Но Мирослав был здесь. И не уходил. Дождь начал стихать не сразу. Он ещё шумел за аркой, стекал по веткам, собирался в тёмных ямках на плитке, но уже не бил так плотно. Двор возвращал себе очертания: лавка, мокрая дорожка, урна у дерева, свет в окнах корпуса. Даня стоял у стены и чувствовал, как усталость наконец добирается до тела. Пока они говорили, держали злость и правду между собой, силы находились. Теперь разговор выдохся, и вместе с ним выдохся Даня. Мирослав заметил это сразу. Его взгляд стал внимательнее, но он не шагнул ближе. — Тебе нужно домой. Даня приподнял бровь. — Это вопрос или очередное решение за меня? Мирослав сжал губы, медленно выдохнул. Видно было, как он заставляет себя не ответить привычно, не взять контроль там, где раньше брал его из страха. — Вопрос. Плохо сформулированный. Даня устало хмыкнул. Даже это маленькое движение отдало в виски. Он прикрыл глаза на пару секунд, переждал тяжёлую волну в голове и снова посмотрел на двор. — Я не хочу уходить так. — Как? — Словно мы просто поговорили, и теперь каждый снова пойдёт в свою сторону. Мирослав отвёл взгляд. Пальцы у него дрогнули, но он оставил руки опущенными. Раньше уже коснулся бы плеча, поправил воротник, сказал что-нибудь сухое про температуру. Теперь сдерживал даже заботу, потому что наконец услышал: разрешение важно. — Я не хочу уходить, — произнёс он тихо. — Но если ты скажешь, я уйду. Даня поморщился. — Ты опять ставишь всё так, что мне приходится решать сразу. Мирослав поднял глаза. В них не было обиды. Только усталое внимание. — Тогда решай не сразу. Эти слова почему-то подействовали сильнее, чем все объяснения до этого. Не решай сразу. Не вспоминай сразу. Не прощай сразу. Не люби сразу. Просто стой здесь, мокрый, уставший, с человеком, который наконец назвал своё имя и не исчез после первого тяжёлого вопроса. Даня вышел из-под арки первым. Дождь стал мелким. Лавка всё ещё была мокрой, но край под деревом оставался не таким холодным, как раньше. Даня провёл ладонью по доске, стряхнул воду. Мирослав сделал движение, хотел снять шарф или хотя бы рукавом вытереть место, но остановился. Даня заметил, посмотрел на него. — Можешь. Мирослав не сразу понял. — Что? — Помочь. Если хочешь. Только не молча решать, что мне это нужно. На лице Мирослава мелькнуло что-то растерянное. Он снял шарф, сложил в несколько раз и провёл им по лавке, убирая воду. Делал это сосредоточенно и от этой неловкой заботы у Дани внутри что-то дрогнуло. — Шарф теперь мокрый, — заметил Даня. — Переживу, — Мирослав посмотрел на ткань в руках. — Драматично. — Раньше это было твоим природным состоянием. Даня отвернулся, но уголок губ всё равно дёрнулся. Мирослав увидел и не стал развивать. Только положил шарф на край лавки и сел не чуть дальше, оставив между ними свободное место. Даня опустился осторожно, потому что тело сразу отозвалось слабостью, опёрся локтями на колени и выдохнул. Они молчали. На этот раз тишина не была тем, что забирает имя, больничной стеной, маминым страхом, Диминым “я не могу”, Светиным взглядом. Она просто лежала между ними вместе с дождём, мокрой тканью шарфа и теми годами, которые не вернулись целиком. Даня посмотрел на свои руки. Пальцы замёрзли, костяшки покраснели. Он сжал их в кулак, разжал. — Я не вспомнил всё. — Я понял. — Не перебивай. Мирослав тут же замолчал. Даня покосился на него и устало усмехнулся. — Это не было обвинением. — Я учусь. Фраза вышла тихой, осторожной, но без самоунижения. Даня принял её кивком и снова посмотрел на двор. — Я не вспомнил всё, — повторил он медленнее. — И не знаю, вспомню ли. Может, завтра проснусь и опять буду злиться сильнее. Может, услышу что-то ещё и захочу, чтобы ты не писал. Может, наоборот… — Он остановился, не найдя слова, которое не звучало бы слишком обещающе. — Я не знаю. Мирослав сидел рядом с руками на коленях. Дождь темнил его волосы, ворот куртки, плечи. Он выглядел человеком, который готов принять любое продолжение, только бы его назвали вслух. — Я не буду торопить. — Ты уже торопился в другую сторону. — Больше не буду решать за тебя, — Мирослав опустил глаза. Даня услышал в этом не красивое обещание, а попытку. И сейчас ему этого хватило. — Я не хочу снова искать тебя через Свету, официантку, старые фото и сны. — Не придётся. — Не говори, если не уверен. Мирослав повернул голову к нему. На этот раз взгляд выдержал. — Я уверен, что не хочу исчезать. Остальному буду учиться. Даня сглотнул. Внутри снова стало больно, но уже не пусто. Это было новое чувство, осторожное и тяжёлое: рядом сидел человек, которого он любил раньше, которого не умел любить сейчас так же просто, но уже не мог сделать чужим. — Я не знаю, люблю ли тебя сейчас, — произнёс Даня тихо. Мирослав побледнел, но не отвернулся. Только пальцы на его коленях сжались сильнее. — Нет. Я хочу сказать правильно. — Даня провёл ладонью по мокрой доске лавки. — Есть что-то. Оно всё время было. В теле, в снах, в запахе, в этой идиотской толстовке. Но я не знаю, где память, где привычка, где я сам. И не хочу обещать то, чего не понимаю. Мирослав слушал очень внимательно. Даня видел, как ему больно, и впервые не почувствовал, что эта боль требует от него немедленного утешения. — Мне достаточно правды, — Мирослав говорил медленно, с паузами. — Даже если она не такая, какую я хотел бы услышать. — А какую хотел бы? Он посмотрел на мокрые листья у своих ботинок, потом на пустое место между ними. — Что ты всё помнишь. Что простил. Что можно вернуть, как было, — Мирослав выдохнул почти беззвучно. — Но это было бы слишком просто. А мы никогда не умели просто. Даня неожиданно тихо рассмеялся. Мирослав поднял глаза, и в его взгляде появилось что-то мягче вины. — Очень обнадёживающе, Мир. Имя сорвалось легче, чем в первый раз. Мирослав замер. Даня тоже. Сердце ударило глухо, но он не стал забирать слово назад. Оно уже было сказано. Не как прежняя привычка или полное возвращение. Как шаг на тонкую доску, которая могла выдержать. — Так можно? — Мирослав почти не двигался, только голос стал тише. — Я сам сказал. — Я знаю. — Тогда не спрашивай так, будто я украл. Мирослав прикрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них стояла влага, но он не заплакал. Даня понял, что тот держался весь разговор не меньше него. Просто иначе: не злостью, а запретом себе на любое лишнее движение. Даня опустил руку на лавку между ними. Не вплотную. Просто положил ладонь на мокрую доску, ближе к свободному месту. Пальцы легли неровно, мизинец чуть отступил в сторону сам, раньше мысли. Он посмотрел на свою руку, потом на Мирослава. Мирослав тоже посмотрел. И не двинулся. Даня устало выдохнул. — Раньше ты понимал быстрее. Мирослав поднял на него глаза. Взгляд на секунду стал совсем растерянным, открытым. Потом он медленно опустил свою руку. Не взял его ладонь, не накрыл пальцы, не позволил себе больше, чем было предложено. Только положил рядом и осторожно зацепил Данин мизинец своим. Тёплый. Несмотря на дождь, на холод, на мокрые рукава — тёплый. Даня не убрал руку. Прикосновение было маленьким, почти незаметным со стороны. Два пальца на мокрой лавке, между ними молчание, авария, больница, чужие решения, сны, пустые комнаты и всё ещё не вернувшиеся два года. Но этот жест знал дорогу лучше. Он не требовал простить. Не заставлял вспомнить. Не обещал, что дальше будет легко. Он просто не отпускал. — Я злился на тебя во сне, — Даня смотрел на их руки. — И ты так делал. — Ты часто злился на меня и наяву. — Заслуженно? — Когда как, — Мирослав чуть повернул голову. — Умный ответ. Даня улыбнулся. Пальцы дрожали, но теперь не только от холода. Он чуть сильнее согнул мизинец. Мирослав ответил сразу, аккуратно, без лишней силы. Вот так. Не пустота. Не сон. Ответ. — Я не знаю, что будет дальше, — Даня произнёс это уже тише. — Не знаю, сколько мне понадобится времени. Не знаю, как говорить с мамой. С Димой. С тобой. Не знаю, что вспомню ночью. — Я могу быть рядом не сразу близко, — Мирослав подбирал слова, и от этой осторожности в голосе у Дани сжалось горло. — Если ты разрешишь. Не каждый день, не без спроса. Как скажешь. — А если я не буду знать, как сказать? Мирослав посмотрел на их сцепленные мизинцы. — Тогда придумаем вместе. Даня улыбнулся. А Мирослав слабо отзеркалил. Не так широко, но также тепло. Потом Крышковец стал серьёзнее. — Не исчезай. Мирослав перестал улыбаться. Его мизинец чуть крепче удержал Данин, но не больно. — Не исчезну. — Если станет страшно? — Напишу. — Если решишь, что мне лучше без тебя? — Спрошу тебя. Даня долго молчал. Внутри что-то болезненно отпускало, переставало быть натянутым до разрыва. — Хорошо. Это слово не было прощением, возвращением прежней жизни, обещанием любви, которая сама всё починит. Но Мирослав услышал его именно так, как нужно: как разрешение остаться на следующую минуту. Может быть, на завтра. Дальше они ещё не знали. Телефон в кармане завибрировал. Даня достал его свободной рукой. Света. «Ты живой?» Даня посмотрел на сообщение, потом на Мирослава. Тот заметил имя на экране и чуть отвёл взгляд, давая ему пространство. Даня набрал: «Да. Он здесь» Потом подумал и дописал: «Мы поговорили. Я потом расскажу» Света ответила почти сразу: «Хорошо. Не сидите под дождём» Даня показал экран Мирославу. Тот прочитал, и на лице появилась настоящая, пусть и очень усталая улыбка. — Она точно умнее нас. — К сожалению. Даня убрал телефон. Надо было подняться: холод уже пробирался под куртку, голова начинала ныть. Но ещё несколько секунд он позволил себе сидеть. Не в прошлом, не в полном будущем. В этом сыром, неловком настоящем, где рядом был Мирослав — живой, виноватый, с тёплыми пальцами и с именем. — Мне нужно домой, — Даня медленно поднялся. Мизинец пришлось отпустить, и это кольнуло неожиданно сильно. Мирослав тоже встал, но не шагнул за ним сразу. — Я могу проводить до такси? — До арки, — Даня посмотрел на него. Мирослав кивнул. Они пошли рядом. Не касаясь плечами, не держась за руки. Между ними оставалось расстояние, но теперь в нём не было побега. У арки Даня остановился и повернулся. — Напишешь Свете насчёт моего номера? — Сегодня. — Не через неделю? — Сегодня, Дань. Его имя в голосе Мирослава прозвучало тихо, с той самой осторожной нежностью из снов. Даня почувствовал, как тело откликается раньше головы, и не стал себя за это ненавидеть. — Хорошо. Он вышел из двора один. На улице дождь закончился. Даня дошёл до дороги, вызвал такси и не обернулся, пока ждал машину. Не потому что не хотел. Потому что сейчас важно было поверить: если он не обернётся, Мирослав не исчезнет. Когда такси подъехало, телефон снова завибрировал. Незнакомый номер. «Это Мирослав. Я здесь» Даня долго смотрел на экран. Потом сел в машину, закрыл дверь, провёл большим пальцем по этим словам и почувствовал, как к горлу поднимается что-то тёплое и больное. Он не ответил сразу. Только сжал пальцы свободной руки. На этот раз в памяти тут же отозвалось другое: мокрая лавка, тёплый мизинец, живой человек рядом. И впервые после больницы, когда Даня сжал пальцы, ему ответили.