Die first

Летнее солнце прямо-таки липнет к кухонным окнам, и Оскар щурится, потягиваясь за кофейником. Джордж сидит напротив, локти на столе, а в его волосах запутался солнечный зайчик. Он внимательно следит за пальцами Оскара, и уголок его рта подергивается в улыбке — такой ленивой, немного самодовольной, но от этого еще роднее, что ли. «Ты пялишься», — говорит Оскар, но в голосе слышно, что ему смешно. «Я не пялюсь, я смотрю», — поправляет Джордж. Под столом его нога гладит щиколотку Оскара, а потом босая ступня скользит выше по икре. Это прикосновение уже такое привычное, что внутри все разливается теплом, густым, словно топленое масло. Пахнет корицей и чем-то еще сладким — то ли гелем для душа с кожи Джорджа, то ли просто так пахнет утро, то ли это запах обещания, что длинные выходные только начинаются, и никуда не надо спешить. Оскар протягивает ему кружку, но не отпускает ее сразу. Керамика еще теплая, и пальцы Джорджа обхватывают его запястье — эти широкие, уверенные костяшки, темные волоски на предплечье, и та маленькая родинка у большого пальца, которую Оскар мог бы поцеловать, даже не глядя. Но вместо этого Оскар просто наклоняется через стол, и их губы встречаются в воздухе, где пахнет хлебом и старой деревянной столешницей. Джордж смеется ему прямо в рот, низким, гортанным смехом. Эта вибрация отдается в груди Оскара, спускается вниз по позвоночнику. Их собака, еще совсем щенок по имени Бруно, возится внизу у ног, гремит миской и попискивает, требуя, чтобы на него обратили внимание. Джордж отстраняется, слегка щиплет Оскара за подбородок, а потом смотрит на распахнутую дверь в сад, где стрекозы дрожат над еще не кошенной травой. «Может, на озеро съездим? — говорит он, и это звучит не как вопрос, а скорее как само собой разумеющееся. Они ведь всегда едут, когда он так смотрит. — Вино возьмем и наш дурацкий плед.» Оскар ведет пальцем по краю своей кружки, прислушивается, как за спиной тикают старые часы, и кивает. Солнце заливает профиль Джорджа, красиво очерчивая скулу и ту самую ямочку над губой. Мир вокруг кажется таким плотным, полным и ощутимым, что прямо не верится — будто все это нарисовали на стекле, и любой удар может это разбить. Но зачем об этом вообще думать, когда за окном так шумно цветут липы, а Бруно лижет его голую пятку своим мокрым шершавым языком. Они едут с открытыми окнами, и ветер так треплет волосы Джорджа, что они становятся похожими на спутанное светлое облако. Оскар ведет небыстро — не то чтобы он боялся скорости, просто ему хотелось подольше насладиться этой дорогой, каждым ее поворотом, каждой минутой, пока рука Джорджа лежит у него на бедре. Его ладонь, теплая и немного тяжелая, чувствовалась сквозь джинсы, а большой палец лениво выводил круги, отчего мурашки бежали по ноге до самого колена. Бруно высунул голову из заднего окна, и его уши так и хлопали на ветру, совсем как два бархатных лоскутка. Пес жадно втягивал носом воздух, полный сотен запахов: тут и сухая трава, и горячий асфальт, и даже копченый дымок от какого-то далекого костра. Он довольно причмокивал. Джордж оглядывался на него, щурясь от солнца, и так широко улыбался, что у Оскара аж в горле перехватывало. — Музыку погромче, — попросил Джордж, и Оскар сразу же послушался. Он повернул ручку на старом радио, пока бас не стал ощутимо вибрировать где-то в груди, смешиваясь с гулом мотора. Это была та самая старая песня, под которую они прошлой зимой танцевали на кухне, босиком по холодному кафелю, когда за окном стучал дождь. Озеро появилось вдруг — просто как будто сосны расступились, и тут же глазам открылась ослепительная синева. Вода пахла йодом и прохладой. Когда Оскар заглушил мотор, сразу же наступила такая густая, живая тишина: где-то кричала невидимая птица, в камышах что-то шумно плюхнулось, а высоко-высоко над головой гудел одинокий самолет. Джордж вылез первым, ступив босыми ногами на нагретый деревянный настил маленького пирса. Он потянулся, руки взметнулись вверх, и футболка немного задралась, показав узкую полоску живота с дорожкой светлых волос чуть ниже пупка. Оскар аж затаил дыхание. Он смотрел, как двигаются лопатки, как под тонкой кожей можно было будто пересчитать позвонки. Джордж обернулся, поймал его взгляд и усмехнулся — не смущенно, а скорее горделиво, словно знал нечто такое, что Оскару еще только предстояло понять. — Иди сюда, — позвал Джордж, протягивая руку, и от его голоса по спине будто пробежала горячая волна, прямо от пальцев ног до самого затылка. — А то рыба всю нашу стоянку сожрет. Вода у пирса была темная, почти черная там, где падала тень от сосен. Когда Оскар подошел ближе, Джордж не дал ему остановиться — сразу перехватил за пояс, потянул к себе, и их носы почти столкнулись. Чувствовался запах соли и солнца на коже, а от дыхания Джорджа — легкая горечь кофе. Он провел носом по скуле Оскара вверх, к виску, и прошептал: — Сними рубашку. Ты для одежды слишком красивый. Оскар почувствовал, как стыдливо краснеет, и как это забавно — в его-то тридцать с лишним лет, от такой вот прямой фразы. Но он потянул ткань через голову, а Джордж помог, его пальцы скользили по ребрам, словно изучали их заново, хотя, казалось, знали каждую косточку наизусть. Солнце жарило плечи, ветер ласкал влажную под мышками кожу, и Оскар на секунду закрыл глаза — просто чтобы удержать все это в себе. Звук воды, лениво лижущей сваи пирса. Бруно, пьющий прямо с ладони Джорджа. Тень от сосны, падающая на их сплетенные пальцы. Они почти одновременно прыгнули в воду, и холод так обжег, что все тепло сразу куда-то делось, заставив выдохнуть с хрипом. Джордж вынырнул первым, отфыркиваясь и стряхивая капли с ресниц — и рассмеялся. Так громко, что эхо металось между деревьями, а Оскар, весь мокрый и совершенно счастливый до головокружения, поймал его лицо ладонями и поцеловал. Соленая вода на губах, мокрые пряди между пальцами, а в животе — тот самый трепет, от которого кружится голова, и не думаешь ни о каком завтра. Есть только сейчас. Только Джордж, только его руки, которые обхватили талию Оскара под водой, и бесконечное июльское небо, уходящее куда-то далеко. Осень приходит так, что и не сразу заметишь, будто что-то подкрадывается незаметно. Сначала Оскар обращает внимание на мелочи: Джордж больше не делает себе утренний кофе с той самой турецкой гущей, которую так любил много лет. Теперь он пьет чай из большой кружки с отбитым краем, и кухня наполняется нежным запахом ромашки вместо привычной горькой смолы. «Устал», — говорит Джордж. И это слово теперь звучит все чаще, оно будто въедается в их разговоры, как плесень в швы плитки. Он садится на диван с книжкой, но читает все медленнее, глаза еле ползут по строчкам. Пальцы теряют закладку, просто лежат без дела. Оскар ловит его взгляд, направленный в окно, где дождь смывает последние яркие краски с клена. В его глазах нет той внимательности, той жажды жизни, с которой Джордж раньше смотрел на дождь. Там теперь только пустота – такая мягкая и безразличная, как старая простыня. Бруно прижимается носом к руке Джорджа, но тот даже не чешет пса за ухом. Рука лежит без движения, бессильная. Только веки чуть подрагивают в ритм каплям за окном. В спальне теперь пахнет по-другому. Запах стал тяжелее, в нем появилась миндальная нотка от крема, которым Джордж сейчас мажет свои ноющие суставы. Этот новый запах смешивается с тем, что было раньше – деревом, чистым бельем, их телами – и получается что-то новое, тревожное, от чего ком в горле встает. — Проверим? — Это не вопрос, скорее утверждение, когда Оскар видит, как Джордж роется в комоде, путая свитера с носками. Пальцы дрожат, неуклюже роняют пряжу на пол. Джордж смотрит на эту кучку и никак не может понять, как она там появилась. Они едут к врачу в какой-то сырой, промозглый день. Ветер бросает листья на лобовое стекло, будто хочет их остановить. Джордж молчит, вжался в сиденье. Только его дыхание – прерывистое, слишком частое – нарушает тишину в машине. Оскар держит его руку на колене, сжимает ее крепче, чем нужно, и чувствует, как напряжены мышцы даже через брюки. И впервые за много лет он молится. Не богу, в которого не верит, а просто в пустоту: пусть это будет грипп, или авитаминоз, или что угодно, только не то, о чем шепчет этот холод внутри него. Результаты приходят через неделю. В тот вечер Джордж засыпает на плече Оскара прямо в гостиной. Телевизор что-то тихо бормочет, а Бруно свернулся клубком у ног. Оскар не спит. Он гладит Джорджа по волосам, вдыхает запахи ромашки и миндаля, смотрит на его спокойное лицо – такое красивое и родное – и чувствует, как будто земля уходит из-под ног. Но пока он молчит. Пока просто сидит, прижав щеку к макушке Джорджа, и слушает, как тот дышит. Ровно. Глубоко. Еще не зная, что каждый такой выдох может быть последним спокойным. Диагноз обрушивается на них не как внезапный удар, а как медленно опускающаяся бетонная плита, которая душит ещё до того, как приземлится. Оскар помнит каждую мелочь в кабинете: бежевые стены с пятном около батареи, как тикали настенные часы, маятник которых раскачивался уж больно весело для такой новости. Мягкий, профессиональный голос врача перечислял медицинские термины, и каждый из них словно пропитывал воздух, как резкий запах спирта. Джордж сидел на пластиковом стуле, наклонившись вперёд, локти на коленях. Его пальцы теребили край куртки — туда-сюда, туда-сюда — и Оскар заметил, как побелели его костяшки. Он опустил свою ладонь на его руки, сжал их. Пальцы Джорджа были ледяными, а потом вдруг стали горячими, и лёгкая дрожь пробежала от запястья к локтю. — Операция не даёт полной гарантии, — сказал врач, но Оскар уже перестал слушать. Он смотрел на Джорджа в профиль: скулы за последние недели стали острее, под глазами появилась синева, а губы сжались в тонкую линию. Только ресницы подрагивали, когда Джордж моргал слишком часто. По дороге домой, в машине, они ехали молча. Дождь уже закончился, но асфальт блестел, чёрный и маслянистый, отражая красные огни машин впереди. Оскар включил поворотник, и его щелчки заполнили салон — ровные, резкие, как будто кто-то тыкал иголкой. Джордж смотрел в окно, и его отражение в стекле казалось плоским, почти нереальным. Когда они остановились на светофоре, Оскар взял его руку — ту самую, которой тот минуту назад гладил подлокотник — и поднёс к своим губам. Кожа Джорджа пахла салоном машины и чем-то солоноватым, как будто перед слезами. Дома Бруно встретил их у порога, так сильно виляя хвостом, что стучал им по стене. Джордж опустился на корточки, и это далось ему с трудом — колени хрустнули, спина напряглась. Он уткнулся лицом в густую шерсть пса, и его плечи мелко задрожали. Ни звука не было слышно. Только тихие, прерывистые выдохи в рыжую шерсть. Бруно замер, чувствуя что-то неладное, и его влажный язык нежно, как будто спрашивая, коснулся щеки Джорджа. Оскар стоял в дверях, так сильно сжимая ключи, что зубья впивались ему в ладонь. Внутри разливалась такая тяжесть, какая бывает только перед самой страшной бурей — когда небо уже зеленеет, ветер стих, и ты точно знаешь, что через минуту всё рухнет. Он подошёл сзади, опустился на колени рядом, обнял Джорджа и Бруно вместе, прижавшись грудью к его спине. Чувствовал каждое ребро, каждый всхлип, который сдерживал Джордж, и воздух в прихожей сделался густым, словно вода перед потопом. Позже, ночью, они лежали в постели, не включая свет. Джордж прижался спиной к груди Оскара, а тот обнял его, сцепив пальцы замком на животе. Дыхание Джорджа выровнялось, стало глубже, но не совсем ровным — иногда оно прерывалось, словно спотыкаясь на невидимом пороге. Оскар вдыхал знакомый запах его затылка, шеи, плеч. К запаху миндального масла добавилась горчинка — что-то от лекарств, чужое. Он знал, что Джордж не спит, слушает, как стучит его сердце у самой спины Оскара, словно два маятника пытаются синхронизироваться. — Я справлюсь, — прошептал Джордж в темноту, и голос его был сухим, словно он уже выплакал все слёзы в шерсть Бруно. — Мы справимся, — поправил Оскар, уткнувшись носом ему в макушку. И не верил в то, что говорит. Но пока он держался, и его руки не размыкались, хотя внутри всё кричало, скулило, билось в агонии, как загнанный зверь. Часы на тумбочке отсчитывали секунды — тик-так, тик-так — и каждая из них становилась песком, утекающим сквозь пальцы, которые так сильно хотели удержать. Проходит около 2-3 месяцев, с каждым днем Джорджу все хуже и хуже. Он перестал узнавать знакомых, коллег, соседей, друзей детства. Лечение не спасало, но облегчала боль. Первые провалы начались месяц назад. Сначала Джордж спросил, как зовут собаку, глядя на Бруно пустыми, вежливыми глазами. Оскар тогда засмеялся — нервно, слишком громко, — подумал, что шутка. Потом Джордж перестал находить дорогу в ванную по ночам и бродил по коридору, шелестя тапочками, пока Оскар не выходил и не брал его за локоть. «Спички потерялись», — бормотал Джордж, и Оскар кивал, вел его обратно в постель, а сам не спал до рассвета, слушая, как изменяется ритм дыхания. Самое страшное случилось в прошлую среду. Джордж смотрел на их совместную фотографию — там, у озера, мокрые, смеющиеся, щенок Бруно еще помещался на ладонях — и спросил: «А это ты с кем?». Голос был любопытным, чужим, и Оскару показалось, что пол под ногами исчез, он падает в шахту лифта, бесконечно долго. Он тогда вышел в гараж, сел в машину и бился лбом о руль, пока во рту не появился медный привкус. Расселл мечтал о поездке к морю. Побочный эффект химии, иногда память откидывает тебя назад. Об этом он с Оска мечтали в начале их отношений. Оскар решил исполнить мечту любимого, хоть это и происходило во второй раз. Окна в машине запотели от их дыхания, и Оскар ведет, вцепившись в руль так, что костяшки побелели. Джордж сидит рядом, смотрит на убегающую ленту шоссе, и его губы шевелятся — считает столбы, или деревья, или секунды до конца этого дня. До моря три часа, по навигатору, и это, возможно, последнее путешествие, где Джордж еще узнает, кто держит его за руку. Теперь они едут к морю, и Джордж иногда поворачивается к Оскару, улыбается той улыбкой, что раньше предназначалась только ему одному — теплой, чуть лукавой. Потом моргает, и улыбка гаснет, будто кто-то щелкнул выключателем. «Куда мы едем?» — спрашивает Джордж в сотый раз. «К морю», — терпеливо отвечает Оскар, и сжимает его пальцы. Джордж смотрит на их сплетенные руки, и в глазах мелькает что-то — испуг? узнавание? — но слишком быстро, чтобы ухватить. Маяк появляется на повороте, белый, полосатый, как старая фотография из их первого отпуска. Оскар паркуется на пустынной стоянке, и соль в воздухе такая густая, что оседает на губах, на ресницах, смешивается с запахом прогретой за день гальки. Джордж выходит первым, прикрывая глаза от низкого солнца, и идет к воде медленно, переставляя ноги как сомнамбула. Оскар семенит следом, неся плед и термос, и Бруно радостно носится по камням, поднимая мелкую пыль. Они садятся на нагретые валуны, и Оскар укутывает плечи Джорджа пледом, хотя вечер еще теплый. Волны лижут берег с монотонным, усыпляющим шорохом, и где-то далеко кричат чайки — пронзительно, голодно. Оскар открывает термос, наливает в пластиковую крышку горячий шоколад, подает Джорджу. Тот берет обеими руками, греет ладони, и в этом жесте — детская доверчивость, которая разрывает сердце. — Спасибо, — говорит Джордж, глядя на море. — Вы очень добры. Оскар замирает. Шоколад в горле становится горьким, непроглоченным. «Вы» — это слово бьет наотмашь, острее любого диагноза. Он смотрит на профиль Джорджа: тот безмятежен, в уголке губ застыла вежливая полуулыбка человека, который оказался рядом с незнакомцем и не хочет показаться неблагодарным. — Джордж, — тихо зовет Оскар. — Это я. Оскар. Джордж поворачивается, и его глаза скользят по лицу Оскара — лоб, скулы, губы, — и в них нет ни проблеска того, что было. Ни тепла, ни смеха, ни той особенной искры, которую Оскар собирал по крупицам семнадцать лет. Только вежливое недоумение и тень испуга — откуда этот мужчина знает его имя. — Извините, — Джордж отодвигается на сантиметр, незаметно, но Оскар чувствует это всем телом, как потерю. — Мы знакомы? У меня плохая память на лица. Воздух становится соленым от слез, которые Оскар не замечает на своих щеках. Он смотрит, как солнце цепляется за линию горизонта, разливая малиновое зарево по воде, и в этом сиянии лицо Джорджа кажется молодым, почти незнакомым. Бруно подходит, кладет голову на колени Оскару и тихо скулит — чувствует. — Мы вместе путешествуем, — находит в себе силы сказать Оскар, и голос не дрожит, хотя внутри всё рушится. — Я помогаю вам добраться до моря. Джордж кивает, успокаиваясь, и снова смотрит на волны. Его пальцы гладят край пледа, и он вдруг говорит, ни к кому не обращаясь: «Здесь красиво. Мой… кто-то любил море». Пауза, и голос становится тише, словно слова протискиваются сквозь густой туман: «Не помню, кто. Но пахнет им. Всегда пахнет им». Оскар закрывает глаза и вдыхает — йод, мокрые камни, нагретая шерсть Бруно, шоколад на губах. И совсем слабый, почти невидимый запах лавандового геля из их душа, который въелся в кожу Джорджа навсегда. Море шумит, чайки кричат, а Оскар сидит в полуметре от человека, который был его домом, и учится быть никем. Потому что какой-то завтра Джордж проснется и спросит, как его зовут. И Оскару придется представляться заново. Каждое утро. До самого конца. Дорога домой длится три часа, но Оскару это время кажется вечностью. Джордж молчит, прижавшись лбом к холодному окну. Его отражение плывет мимо темных полей, исчезает в рощах, где уже мелькают первые фары встречных машин. Оскар ведет одной рукой, а другой держит пальцы Джорджа. Тот не убирает руку, но и не отвечает на прикосновение. Ладонь у Джорджа вялая, немного влажная. Только когда машину сильно тряхнет на кочке, он сжимает пальцы в ответ — резко, как человек, который хватается за соломинку, чтобы не утонуть. В прихожей чувствуется родной запах дома: старого дерева, Бруно, и того кофе, который они так и не выпили этим утром. Джордж останавливается в дверном проеме кухни и проводит рукой по косяку — там, где Оскар прошлым летом нечаянно содрал щепку ногтем, когда вешал календарь. Его взгляд скользит по стенам, по фотографиям на холодильнике, по миске Бруно, и в глазах появляется что-то тревожное, живое. — Я здесь живу, — говорит он. Это звучит как утверждение, а не вопрос, и его голос вдруг становится намного тверже, чем был весь день. Оскар замирает у раковины, не решаясь повернуться. Он слышит, как Джордж обходит стол, трогает спинку своего стула — того самого. Его пальцы скользят по краю, где Оскар когда-то вырезал ножом их инициалы. Воздух на кухне словно густеет. Оскар боится повернуться, потому что если он увидит в глазах Джорджа прежнюю пустоту, то сам просто рассыплется на части. — Оскар, — вдруг произносит Джордж. Его имя падает в тишину, как камень в неподвижную воду. Волны расходятся, и Оскар вздрагивает всем телом. — Оскар, посмотри на меня. Оскар поворачивается. Джордж стоит в паре шагов от него, бледный. В его глазах читаются мысли, они собираются медленно, но все же собираются. Лоб нахмурен, губы сжаты, и глаза — в них больше нет пустоты. В них виден настоящий ужас. Осознанный, человеческий ужас того, кто только что понял, что тонет. — Я забыл тебя, — шепчет Джордж, и на середине слова его голос срывается. — Там, у моря. Я смотрел на тебя и не понимал, кто ты. Он проводит ладонями по лицу, растирает щеки, словно пытается стереть эту страшную правду, и делает шаг к Оскару. Его пальцы вцепляются в свитер Оскара на груди — так сильно, что пуговицы впиваются в кожу. Джордж прижимается лбом к плечу Оскара и дрожит. Дрожь проходит по нему, как по осиновому листу. — Я не хочу, — бормочет он. Слова вылетают отрывками. — Я не хочу забывать снова. Это как будто падаешь в черную яму, и ты знаешь, что там кто-то есть — ты там есть, — но руки разжимаются, и ты летишь вниз. Оскар обнимает его, крепко прижимает к себе. Он чувствует, как бешено колотится сердце Джорджа где-то под ключицей — так часто, так испуганно, словно зверь в ловушке. От Джорджа пахнет морем, солью, той свободой, что от него уходит. А еще — чем-то родным, домашним: лавандой и чистым бельем. — Я здесь, — шепчет Оскар. — Я всегда буду рядом. — Знаю, — выдыхает Джордж и немного отстраняется. Он смотрит в глаза Оскара долго-долго, будто пытается запомнить каждую мелочь: сломанную переносицу, родинку над губой, морщинку у левого глаза. — Знаю, но уже через минуту я снова перестану это знать. И это меня убивает. Не сама болезнь, а то, что я теряю тебя снова и снова, каждую секунду. Оскар хочет что-то сказать, но Джордж прикладывает палец к его губам, приказывая молчать. — Дай мне пять минут, — просит он, и его голос звучит на удивление спокойно. — Всего пять минут. Я хочу побыть один. Иди приготовь ужин. Ты ведь не ел с самого утра. Оскар колеблется, смотрит на лицо Джорджа — оно осунувшееся, но сейчас вдруг стало решительным. В его глазах мелькает та самая искра, которую Оскар боялся потерять навсегда. Упрямство. Жизнь. — Только пообещай, что ты… — начинает Оскар. — Иди, — мягко перебивает Джордж и почти улыбается. — Пожалуйста. Я просто хочу посидеть в ванной. Смыть соль с кожи. Вспомнить, как пахло море. По коридору раздаются шаги — сначала тихие, потом скрип половицы у спальни, затем щелчок замка ванной двери. Оскар стоит у плиты, режет лук — его острый запах щиплет глаза, и это хорошо, на него можно списать слезы. Он греет масло на сковороде, кладет нарезанные овощи, слушает, как вода наполняет трубы тонким, монотонным гулом. За шумом вентилятора и шипением масла он больше ничего не слышит. Просто режет, мешает, добавляет специи — все как обычно, как и тысячу раз до этого. Проходит десять минут. Потом пятнадцать. Запах жареного лука смешивается с паром из закипевшей кастрюли, и что-то в этой домашней тишине кажется не так, что-то неправильно. Бруно поднимает голову, принюхивается и тихонько скулит — он так делает, только когда Джорджу нехорошо. Оскар выключает плиту, вытирает руки полотенцем и идет по коридору. Дверь в ванной заперта. Он стучит по ней тихонько. — Джордж? В ответ — тишина. Слышно только воду — она не льется, нет. Она плещется медленными, тяжелыми вздохами, будто кто-то шевелится на дне. — Джордж, открой! — голос Оскара срывается. Он уже дергает ручку, колотит ладонью по дереву, но изнутри доносится только ровное, пугающее молчание. Бруно тонко, тревожно воет и царапает дверь. Оскар выбивает дверь плечом — раздается звук ломающегося замка, треск косяка. Потом густой и горячий пар застилает глаза. И вода. Вода повсюду: на полу лужа, белые хлопья пены, разорванное полотенце. И снова тишина. Джордж находится под водой. Его глаза закрыты, лицо спокойное, почти счастливое — совсем как тогда, на озере, когда он выныривал и стряхивал капли с ресниц. Волосы расплылись, как вороньи крылья, руки раскинуты, и медный ободок крана все так же капает — кап, кап, кап — разбивая водную поверхность на маленькие круги, которые расходятся к его лицу и замирают у губ. Оскар падает на колени прямо в холодную воду, хватает Джорджа за плечи и тянет его на себя. Тело тяжелое, послушное, и изо рта у него вытекает теплая, уже безжизненная вода. Оскар вытаскивает его на край ванной, прижимает к груди мокрую голову, бьет ладонью по мокрой щеке. — Нет, нет, нет, не смей, не смей! — это крик, но звука нет. Только губы, только слезы, что падают на бледный лоб, на сомкнутые веки с фиолетовыми тенями. — Ты обещал, ты обещал мне пять минут, всего пять минут, триста секунд! Я считал, я считал! Дыши же, твою мать! Оскар делает искусственное дыхание — губы в губы. Вода вытекает обратно, соленая, как море, как его собственные слезы, как вся их жизнь, которая теперь плещется на белом кафеле у его колен. Бруно лижет Джорджу руку — она вялая, уже восковая — и скулит высоко, протяжно, как сирена. Оскар давит на грудь, считает про себя, сбивается со счета, давит снова. В плече что-то хрустит — возможно, ребро, а может, просто сустав. Он ничего не чувствует. Только молитвы, которых он никогда не знал, вырываются из него хриплыми, невнятными словами, перемежаясь с именем — Джордж, Джордж, пожалуйста, только не это. Вода с крана капает все так же ровно. В ответ — тишина. Та самая тишина, которую Джордж выбрал для себя.