Лотос в узах

Фрукты с коричневыми пятнами тлеют в хрустале, и в доме блуждает сладковатый дух разложения.  Лань Чжань закрывает нос рукавом ханьфу. Сёдзи с тончайшими линиями журавлей и гор прячут не покой, а разнузданную праздность.  Будуарный столик ломится от безделиц: нефритовых заколок с жемчугом, серебряных часов, кисточек с ароматическими маслами… чулки кокетливо свесились с софы, как кожа змеи. Лиловый лиф — как чешуя демона. Ремни кажутся слишком откровенными для мужского облачения.  В баночке мёда увязла ложечка. Лань Чжань ненавидит эти покои. Этот чуан, воздвигнутый в насмешку над чистотой. Эти тяжёлые маньлянь — занавеси, паутинкой плетущие бесчестие. В его собственном доме страсть задыхается в своих испарениях. Он садится на пол, холодный, как камень у подножия гор, и подносит к носу бархатную подушечку. Пахнет мускусом, смягчающим маслом, горькой амброй и... Вэй Ином.  На глянце — округлые вмятины от коленей.  У Лань Чжаня темнеет в глазах. Из-под фестона гардины смотрит ажурный рукавчик... сорочка из тончайшего гипюра — намёк, не одеяние — сползла, оголяя белую, как фарфор из Цзиндэчжэня, ключицу и покатое плечо. Губы Вэй Ина пунцовые, но к уголкам белеют, как снег, окроплённый кровью. Он выглядит… грешно. На коленях — вмятины с багровым отблеском. Взор Лань Чжаня распахивается. Он берёт резной, с узором облаков и кромкой винного сиропа кубок, подносит его к лицу и вдыхает. Вино — кислое. И ещё…  Горечь сухого листа.  Металл.  Яд. Уста его супруга в крови — росой на лепестке. Иначе тот, кто прикасался к нему, понял бы — перед ним не юноша, не мягкая плоть, не добыча. Сильнейший маг поколения. Кубок падает на пол, закатываясь под ложе. Вэй Ин горд, не склоняет голову, но губы его дрожат. Глаза — водянистые, русалочьи, как у духов южных рек — мутные и зыбкие, как болото. Они тонут в тени. Он выглядит так юно…  Похищенный им мальчик — монстр, сосуд Тьмы, но любит притворятся жертвой. В этом его вопиющая, кощунственная прелесть. Лань Чжань замечает то ли раздражение, то ли сыпь — от щетины, от пота — на его груди. Полосы от зубов на рёбрах. Синюшные ладони — смазанные, как в драке — на животе.  Внутренняя сторона бёдер в крови, как в сливовом сиропе.  Дитя видит его взгляд и — нет, не надо! — разводит ягодицы, показывая себя. На его плоти — тёмно-малиновый след с оттяжкой. Его держали. Насильно. Царапины от ногтей на крестце — жёсткие, уходящие к щели. — О, небо… — выдыхает Лань Чжань. Вокруг дырочки мальчика — отёк. На ложбинке присохла мутная дорожка спермы. Ниже, на одеяле — алое пятно. Нет, не кровь… может, чуть-чуть. Им обладали. Грубо. Что-то трещит внутри. Всё, что было между ними — священное, выстраданное — теперь испачкано. Вымазано. Потоптано. Дитя раскрылось само. Пило яд, чтобы это случилось. Оттиски ладоней, багровая синева кожи, след зубов — на шее, у кадыка. Плоть там рвётся так легко… Тошнота подступает к горлу комком сырой земли.  Лань Чжань сходит с ума.  Знает, что мальчик сам это выбрал. Но этот вид… — Он меня напугал, — шепчет Вэй Ин, и мужчина, задохнувшись, опускается на край постели.  Раскрывает ладонь.  Дитя — подняв тонкие брови, мол, так и быть — даёт ему руку. Тонкую. Обманчиво слабую. Рукав застёгнут на жемчужные пуговки до середины кисти. Вэй Ин разбит — и это сбивает с толку.  Лань Чжань хочет утешить его.  Хочет наказать за измену — столь откровенную, безжалостную. Сдвинув сеточку, он проводит пальцем под рукав.  Дитя хочется растерзать.  — Он сделал тебе больно?  Вэй Ин поднимает тонкие брови. Облизывает распухшую губу.  — Ты злишься на меня. — Я в бешенстве.  Мальчик то смеётся, кичась своей болью, то комкает рубаху, смотря на него так доверчиво… — Ты меня накажешь?   — Мгм. Он гладит дитя по бедру. Широкая ладонь скользит вверх по ноге, замирает у синяка под тазовой костью, где Вэй Ин задыхался — не от страха, но от бессилия. Лань Чжань гладит синяк, но он не исчезает. Наклоняется.  Губы еле касаются кожи — так целуют иконы. Лицо горит. В ушах пульсирует кровь. — За что ты так... — выдыхает он в его бедро. Мальчик чуть дёргается, как от боли. Или... от злости?  Лань Чжань сажает его себе на колени, укрывая от взгляда. Не своего. Тревожного, украдкой — его собственного.  — Тише, — шепчет он ему на ухо. И дитя трётся о его плечо — вымаливает прощение, плотно сжав губы. — Хочешь быть тронутым — будешь, — обещает Лань Чжань. — Но только мной. Он роняет Вэй Ина в ворох перин, как в облака. Закинув ступню на плечо, расшнуровывает шёлковый чулок на лодыжке. Пуговка под коленом оголяет кожу — нежную, бархатистую. Лань Чжань его кусает.  Дитя охает. Лобная лента с облачным узором клана туго связывает кисти Вэй Ина.   Мужчина тянет за цзяолин, и его ханьфу, белое, холодным отблеском снега соскальзывает с лёгким, как полёт журавля, шорохом и ложится на пол. Кожа — бледная, но горячая, как целительные источники. Чжунку — светлые штаны, завязанные у пояса — спадают. Лань Чжань сдержан, но глаза его пылают.  Ком одеяния, пахнущий табаком и ветивером, остаётся на полу. Мужчина движется грациозно, как хищник — к добыче, которая не убежит. Ставит одно колено, второе. Раздвигает облако пуховиков, нависая над Вэй Ином — сгорбленный. Голый. Прижимает его телом. Их лбы соприкасаются, жаркое дыхание смешивается. Лань Чжань смотрит ему в глаза — в упор, не боясь утонуть. Уже давно захлебнулся.  — Баобей, — шепчет он. Щёки Вэй Ина пылают. Он поднимает подбородок — упрямо, гордо. Держит оборону, распятый под ним, слабый от яда, горчащего на языке. Это очаровательно. Лань Чжань его целует. Тот охает, открывая рот, и он просовывает язык в тёплую, влажную норку, плотнее вжимаясь бёдрами. Их возбуждённые тела трутся — член к члену, пах к паху, горячо и влажно. Лань Чжань не входит, ещё нет. Держит его за тонкую талию, и пальцы наполняют старые, чужие синяки грозовой синевой. — Мой, — выдыхает он, обжигая белое ушко. — Понимаешь? Тот молчит, но рот его приоткрыт, голова запрокинута.  Этого достаточно.  Лань Чжань скользит губами по солоноватой коже. Его член трётся о бедро — по влажному, остывшему следу семени.  Это отвратительно.  Он мстительно шлёпает мальчика промеж ягодиц, попадая по нежной дырочке.  — Лань Чжань! — стонет тот, стыдливо сводя колени, острые и гладкие, трогательно худые.  Мужчина укладывает его ногу себе на плечо. Целует икру, покрытую тоненьким белым пушком. Ласкает поджатые пальцы ног, разминая ступню до горяча. Бёдра послушно раскрываются, как цветочек по весне. Лань Чжань тянет его к себе и скользит крупной, багровой головкой вдоль промежности, утыкаясь под яичками.  Мокро.  Тепло.  Уже чуть припухло.  Он пробует войти — и Вэй Ин судорожно хватает его за плечи, изгибаясь, как струна. — Расслабься, — просит Лань Чжань. — Ты… ненавидишь меня? Он замирает. Вэй Иновы глаза под свечами — оттенка крови, свадебного наряда, фаты, защищающей от сглаза. Пахнет слезами. — Нет. Он вынимает из волос нефритовую гуань, и чёрные пряди накрывают их Поднебесной — их собственной, интимной и тёплой. Лань Чжань медленно входит в это неверное, жестокое, дивное существо — в зыбкий огонь его нутра, пульсирующего, сжимающегося в такт глубоким толчкам.  Мальчика хочется отыметь.  Он глубоко проникает языком в его рот, ногтями царапая ляжки и входя — до упора, так, чтобы Вэй Ин чувствовал его всего.  Целиком.  В себе.  Лань Чжаню хочется, чтобы тот ощутил страдание, что всякий раз переживает он сам.  Вэй Ин умоляет его, задыхаясь и поскуливая — как всегда, как вечность.  Обдирает его спину до крови.  Раскусывает плечо. Его хризантема — маленькая и розовая — тихо обливается кровью и туго сжимает его корень Ян.  Сам Вэй Ин ускользает от толчков — желая, чтобы его догнали. Лань Чжань вжимает его в постель и кусает нежные губы. Толкается в пылкую, как адское пекло, узость его тела. Вместо крови по венам — яростное, мстительное наслаждение. Его супруг — тугой и гладкий, нутро — жадное и глубокое. Сияющие глаза в дымке огромного, болезненного восторга. Тело дрожит. Взмокает. Шёлк скользит — от пота и отдушек, которыми он щедро поливает бельё. Тугие кудри рассыпаются по подушке. Когда головка члена с оттяжкой скользит по распухшему комку нервов, Вэй Ин беспомощно мычит.  Лань Чжань рывком переворачивает его на живот. Вжав грудью в подушки, выбивая воздух, давит на худую поясницу — требовательно, покоряя отчаянно, сладко стонущего Вэй Ина. Трётся. О крестец и разлёт округлых, упругих ягодиц — нежно-лиловой головкой. Капля из устья скользко стекает по ложбинке. Ягодицы — малиновые. От его шлепков, сжатий, покусываний. Кожа очень тонкая. Лань Чжань знает его тело — каждую родинку, каждую косточку в тонкой линии хребта. Взяв себя в руку, он гладит припухшую дырочку, задевая топорщащиеся розовые края. Оно не смыкается. Лань Чжань входит. Погружается в податливую сладостную глубину до шлепка. Ягодицы — бархатистые и горячие, как угли, — прижимаются к его паху. Вэй Ин кричит в подушку, вьётся, дрожит от каждого толчка — медленного, тугого, до сердцевины. Огромный ствол с оттяжкой скользит в поджимающееся нутро. Между его ног, глубоко — горячее, усердное движение. Больно и сладко.  Лань Чжань плавно движет бёдрами — и вновь раскатывает дитя по кровати. Лопатка сдвигается, руки подламываются. Вэй Ин утыкается носом в подушку, выгибаясь, как несчастный чёрный кот. Зад высоко понят. Он всхлипывает. О чём-то просит. Но Лань Чжань всё терзает его жадным, ненасытным естеством. Наказывая. Мстя за свою ревность, за ущемлённое самолюбие.  Дырочка уже мягкая, растянутая. Масло хлюпает и сочится между его ног, впитываясь в простыню. Мускулы сводит.  Последний толчок — спазм, судорога, волна сладкого, утомительного наслаждения пронзает низ живота.  Лань Чжань кончает с хрипом — глубоко в нём. Мальчик не издаёт ни звука, охрипнув. Выгибается дугой от боли, потом — от облегчения. По раздражённым стеночкам нутра течёт густая, горячая сперма. Он изливается вслед за мужем.  Пальцы скребут одеяло, и мужчина — уже мягкий внутри, урчащий, как мартовский кот — ловит его голову, когда Вэй Ин падает в обморок.

🪷

Лань Чжань, сидя на краю чуан, отжимает влажное полотенце. У ног стоит кувшин с водой. Он принёс бутыль прозрачного и пузырящегося, как весенний ветерок, вина. Вэй Ин спит на боку, поджав ноги.  Сопит — как котёнок.  Ягодицы под лёгкой вуалью горят следами ладоней. Бёдра украшают капли синяков. На губах — довольная, сладкая припухлость.  Он дышит глубоко, размеренно. Лань Чжань утирает пот и присохшее семя с его спины. Омывает тело, медленно проводя по позвоночнику, пояснице, бедру… — Прекрати, — просит муж, не открывая глаз.  Его сонный голос полон упрёка. — Умойся сам, если хочешь, — предлагает Лань Чжань. — Но я сомневаюсь, что ты дойдёшь до купели. Вэй Ин фыркает и протягивает к нему руку. — Ложись. Под щекой Лань Чжаня — мягкие, спутанные кудри с ароматом дыма и пряностей. Обняв запястье, он целует круглую косточку. Вэй Ин, не глядя, забрасывает ногу ему на бедро. — Я, между прочим, всё ещё зол, — ворчит он, ткнув его подбородком в шею. — Тебе меня ублажать и вину заглаживать… до нового полнолуния. Так это была месть. Ожидаемо. — Пожалуй, начну прямо сейчас, — отвечает Лань Чжань, ловя его за щиколотку. Они катаются, взбивая перины, бодаясь, кусаясь до крови. Роняют подсвечник. Тёплый воск лужицей растекается по ковру… Вэй Ин хохочет. Лань Чжань произносит одними губами, не выдыхая ни звука: — Что же я сделал не так… Взор мужа распахивается — он, разумеется, понял по одной форме рта. Вэй Ин резко толкает его в грудь, выбираясь и спуская ноги. — А ты не знаешь? — спрашивает он жёстко, язвительно. Лань Чжань просто смотрит. — Конечно, нет, — Вэй Ин сжимает зубы. — Главное, вовремя извиниться, м? Мой умный супруг…  Он поворачивает голову. — С бяоцзы своими так себя веди! Лань Чжань закрывает глаза — веки его похожи на полумесяцы.  Он не знает, почему Вэй Ин сделал это.  Может, соскучился по шидзе.  Зачах без дела.  Устал от косых взглядов, которые бросают в клане. Лань Чжань не знает — и чувствует, как сгущается воздух. Наконец он замечает не только Вэй Ина, но и эту пошлую, кокетливую комнатку. Удушливый запах. Цацки. Всё это — тяжело, чрезмерно. Как и норов Вэй Ина, зыбкая скука, в которой он тонет.  Вечная обида неволи.  — Не вижу несоответствия, — тихо говорит он. Светло-дымчатые глаза изумлённо распахиваются.  — Ты! Резко оборачиваясь, Вэй Ин скользит по шёлку. Бесится. Ударяет рукой, и с кровати слетает подушечка.  — Ты… сам забрал меня в Гусу! Одного словечка мне не сказал! Лань Чжань смотрит на него с жалостью. — Всегда так… удивляешься, — Вэй Ин утирает слёзы, но одна всё же скатывается по щеке. — Ты не знаешь о моих тревогах. Плевать хотел… думаешь, я не вижу, как смотрят на меня твои люди? — сердце Лань Чжаня ноет. — Как на грязь. — Вэй Ин. — Нет, — выдыхает он. — Ты даже не спросил меня, хочу ли быть твоим… я как в клетке здесь. Сорвавшись с места, он путается в одеяле. Бранится. Еле подвязав халат с локвами, уносится прочь, босой — по траве их дворика. Лань Чжань остаётся сидеть. Постель под ним — зыбкая, как пески. Ладонь скользит в углубление, где только что лежал мальчик. Оно ещё тёплое. — А-Сянь, — он возводит глаза к потолку, — и правда убежал. Мужчина встаёт и медленно одевается. Распахивает окно — впуская в зловонный чертог ароматную молодую траву, гомон ночных птиц…  Он смотрит. На тонкие пояса, шёлковые чулки… ларчик с бижутерией — шпильками, колечками и любимой брошкой Вэй Ина с лотосом, которую подарил ему Лань Чжань. Бархатная туфля сброшена у кресла.  Всё это… такое родное. — Мне не выиграть эту войну, — вздыхает Лань Чжань. Идёт к двери.  Протирает зеркало — оно в дыму, будто устало от лиц, отражённых за ночь — и выходит.  Вэй Ин устроит ему скандал, если он его не догонит.