Луна

Зеркало отражало чужое лицо. Рэйни стояла в серой мешковатой рубахе Отречения — единственной одежде, которую она знала последние восемнадцать лет, — и смотрела на своё отражение. Платиновые волосы, заплетённые в тугую косу по правилам фракции, казались неуместным криком о помощи в этой унылой серой комнате. «Самопожертвование превыше всего», — гласила надпись на стене, выведенная бледной краской. Отречение учило их быть незаметными, серыми мышами, которые обслуживают город и не задают вопросов. Но её волосы… с этими волосами невозможно было быть незаметной. Еë волосы как жидкое серебро. Мать всегда говорила, что это благословение, дар, но Рэйни чувствовала себя белой вороной. — Садись, — произнесла женщина-проводник с сухими, обветренными губами. Её звали Тори, и она принадлежала к бесстрашию. Она указала на кресло в центре комнаты, опутанное проводами и датчиками. Рэйни подавила дрожь. Тест на склонность к фракции. Пятнадцать минут, которые определят её будущее. Официально. Неофициально — пятнадцать минут, которые скажут, где её место в этом прогнившем насквозь мире, поделенном на пять фракций, превратившихся в пять клеток. — Это больно? — спросила Рэйни, опускаясь в кресло. Голос прозвучал глухо, словно в вате. Стены кабинета давили. — Нет, — коротко ответила Тори, прилаживая электроды к вискам и запястьям. Её пальцы были холодными. — Ты просто увидишь образы. Реагируй интуитивно. Не пытайся анализировать. Это важно. Замечание об анализе было адресовано в никуда, но Рэйни уловила в нём тень предупреждения. В отречении их учили не думать, а подчиняться. Но Рэйни всегда думала. Всегда. Это был её тайный грех. Она смотрела на стариков, раздающих еду беднякам, и думала: а почему мы не можем просто взять и изменить систему, чтобы еды хватало всем, чтобы не нужно было это показное самоуничижение? Она смотрела на бесстрашных, прыгающих с поездов, и думала: а что они чувствуют в этот момент полёта? Свободу? Или просто адреналиновую зависимость? Жидкость попала в вену через тонкую иглу, и мир моргнул. Тишина. Пустота. Белое, бескрайнее ничто. Рэйни оказалась в пустом белом пространстве. Электроды на висках зудели. Инстинктивно она дёрнулась, но тело не слушалось — оно существовало отдельно от сознания. Прямо перед ней на белом столе, который возник из ниоткуда, стояли два пузырька. Один с прозрачной жидкостью, второй с мутной. Голос Тори, искажённый симуляцией, прозвучал отовсюду и ниоткуда одновременно: — Выбери один и выпей. — Зачем? — спросила Рэйни. — Это тест. Выбирай. Она рассматривала пузырьки, сердце гулко стучало где-то в глотке. Анализировать запрещено? Отлично. Мутный выглядел подозрительно. С другой стороны, прозрачный мог быть ядом. Отречение учило выбирать худшее для себя, чтобы лучшее досталось другим. Искренность сказала бы выбрать то, что на уме. Эрудиция бы рассчитала вероятность. Бесстрашие хватало бы то, что первым под руку подвернётся. Рэйни потянулась к мутному. Пальцы дрожали. Поднесла к губам. Глоток. Пустота взорвалась. Она оказалась на скале. Ветер трепал её серую рубаху, норовил сбросить в пропасть. Внизу, в сотнях метров, скалилась чёрная вода. Рядом стояла клетка со злобным псом. Доберманом. Он скалил клыки, жёлтая пена капала на камень. Голос Тори: — Перед тобой разъярённый пёс. Твои действия? Первая мысль — убежать. Отречение говорило: смирись. Дружелюбие: попытайся успокоить. Эрудиция: найди палку или камень. Бесстрашие: сразись. Рэйни смотрела на пса, и её тело сковывал липкий ужас. Зверь рычал, его мышцы напряглись для прыжка. Но она заметила то, чего, наверное, не должна была замечать: под шерстью на боку проступали рёбра. Пёс не был бешеным. Он был голодным и напуганным. Это не проверка на храбрость или агрессию. Это проверка на понимание. — Я присяду, — прошептала она и медленно опустилась на колени, отводя взгляд в сторону, как учила одна книга, которую она тайком прочла в библиотеке Эрудиции во время раздачи помощи. Пёс перестал рычать, заскулил, и симуляция растаяла. Тори в реальном мире напряглась. Пальцы, держащие планшет, побелели. Никто не приседал перед псом. Бесстрашные дрались. Искренние стояли на месте. Эрудиты искали оружие. Отреченцы убегали. Но сесть и показать смирение без страха? Это не фракционный шаблон. Это что-то за гранью. Следующая картинка. Поезд, летящий по рельсам. Внутри — она и ребёнок, маленькая девочка, которая плачет. Пол вагона проваливается. Поезд мчится к обрыву. Голос: — Ребёнок не двигается от страха. Ты можешь спастись одна, если прыгнешь сейчас. Что ты сделаешь? Рэйни дёрнулась к девочке, но расстояние было слишком большим. Если она побежит за ней, то они упадут в пропасть вместе. В реальной жизни её разум кричал: «Прыгай!». Но в симуляции она увидела лом, прикреплённый к стене. Сорвала его, поддела прогнившую доску и использовала её как мостик, чтобы добраться до ребёнка, рискуя упасть в любой момент. Она успела схватить девочку за шкирку и вытолкнуть в безопасную часть вагона за секунду до того, как пол под ней самой рухнул. Она упала в пустоту, зная, что ребёнок спасён. Падение было бесконечным. Тори ввела препарат, блокирующий дальнейшую симуляцию, с такой скоростью, что игла шприца звякнула о край стола. Руки тряслись. Глаза впились в монитор, где строчки кода плясали безумный танец. Результаты. 95% — Отречение. 97% — Эрудиция. 100% — Искренность. 100% — Дружелюбие. 99% — Бесстрашие. Абсолютная аномалия. Сознание испытуемой не просто подходило под одну парадигму — оно разрушало саму систему, манипулируя симуляцией изнутри. Дивергент. — Чёрт, — выдохнула Тори сквозь зубы, стирая результаты с экрана дрожащими пальцами. — Чёрт, чёрт, чёрт. Рэйни открыла глаза, моргая от яркого света ламп. — Что? Что случилось? — голос охрип. — Я провалилась? — Молчи, — резко оборвала её Тори. Раньше в её тоне был холод, теперь — паника. Она схватила Рэйни за запястье железной хваткой и рывком подняла с кресла. — Твой результат... неоднозначный. Отречение, слышишь? Ты — Отречение. Запомни: ты выбрала мутный пузырёк, потом убежала от собаки, ты — Отречение. Ты поняла меня? — Но я не… — Ты. Отречение. — Тори встряхнула её так сильно, что клацнули зубы. — Если ты кому-нибудь, хоть одной живой душе, расскажешь о том, что видела на самом деле, тебя убьют. Ты даже не представляешь, что они делают с такими, как ты. Дивергенты — угроза системе. Угроза! Их выслеживают. Ликвидируют. Ты хочешь жить? Рэйни сглотнула ком страха, вставший поперёк горла. — Да, — прошептала она. — Тогда делай, что я говорю. Сейчас ты выйдешь через чёрный ход на кухню. Проберёшься мимо мусорных баков к дороге и пойдёшь домой. Ты никому не скажешь, что тест показал сбой. Завтра, на Церемонии, ты выберешь Отречение и тихо проживёшь свою серую жизнь. Поняла? Рэйни кивнула, и Тори почти вытолкала её в узкий тёмный коридор, пропахший гнилыми овощами. Дверь захлопнулась. Тишина. Рэйни стояла в темноте, прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу. Отречение. Она должна выбрать Отречение. Вернуться в этот серый склеп, где нет музыки, нет красок, нет эмоций? Где она никогда не увидит, как блестит на солнце сталь клинка, как горят глаза бесстрашных, прыгающих в пустоту? Нет. Ни за что. Она не расскажет никому про тест, это ясно. Но выбор она сделает сама. И плевать она хотела на свой страх. Если умирать — то свободной. --- Зал Предназначения был огромен. Огромен и холоден, как склеп. Арена, окружённая ярусами кресел для каждой из пяти фракций, вмещала всё население города. Слева — сплошное море серых одежд Отречения. Простые, строгие лица, никаких эмоций. Родители Рэйни сидели где-то там, в пятом ряду, сложив руки на коленях и молясь про себя, чтобы дочь не опозорила семью выбором другой фракции. Эгоизм — путь к изгнанию. Их учили этому с пелёнок. Справа — чёрно-белый блок Искренности. Они сидели прямо, чеканя спины, будто аршин проглотили. Никаких масок, никакой лжи. Можно было прочитать по их лицам всё: скуку, волнение, презрение. За ними — яркое, режущее глаз пятно Дружелюбия: красные и жёлтые одежды, словно клумба посреди серого кладбища. Их представители улыбались широко и фальшиво, транслируя миролюбие в массы. Над всеми возвышалась ложа Эрудиции. Синий цвет, блеск очков, планшеты на коленях. И галёрка Бесстрашия. Они не сидели — они висели на перилах, стояли на сиденьях, жевали жвачку, пихали друг друга локтями. Чёрная кожа, заклёпки, татуировки, разноцветные пряди в волосах. Они были как стая воронов, готовая сорваться в полёт. Они были живыми. Тори сидела в первом ряду, её лицо было каменным. Когда Рэйни встретилась с ней взглядом на долю секунды, женщина едва заметно покачала головой: «Не вздумай». Рэйни отвела глаза. Посередине зала, под светом прожекторов, стояли пять чаш. Стеклянные, если не хрустальные, каждая символизировала определённую стихию добродетели: серый камень — Отречение, чёрный уголь — Бесстрашие, синяя вода — Эрудиция, белая соль — Искренность и коричневая земля — Дружелюбие. В руке ведущего блеснул нож для ритуального надреза. Церемония шла своим чередом. Вызывали по алфавиту. Юноши и девушки подходили, резали ладонь, капли крови падали в ту или иную чашу, и толпа взрывалась аплодисментами или погружалась в скорбное молчание. Выбрать не свою родную фракцию означало навсегда отвернуться от семьи. Стать чужаком. Предателем. — Кан Рэйни. Голос ведущего разрезал воздух, как лезвие. Сердце ухнуло в пятки. Ноги стали ватными. В горле пересохло так, что язык прилип к нёбу. Рэйни сделала шаг вперёд, чувствуя на себе взгляды тысяч глаз. Серые одежды Отречения показались ей саваном. Она шла к чашам, и каждый шаг отдавался в висках набатом. Тори подалась вперёд в своей ложе. Пальцы до хруста вцепились в колени. Её губы беззвучно шептали: «Нет, девочка, нет...». Рэйни не смотрела на неё. Она смотрела на чашу с чёрными углями. Ведущий протянул ей нож — холодная рукоять легла в ладонь. Лезвие сверкнуло под софитами. Она поднесла остриё к ладони. Кожа была бледной, почти прозрачной. Надавила. Вспышка боли, острая, обжигающая. Алые капли набухли на линии разреза, заструились вниз, собираясь в тяжёлую каплю. Рэйни подняла руку над серой чашей. Весь зал затаил дыхание. Серые фигуры Отречения уже начали приподниматься для овации. Отец улыбнулся уголком рта. Она дёрнула руку вправо. Всего на сантиметр. И кровь с глухим шипением упала в чёрный уголь. Тишина. Мертвецкая, звенящая тишина. В следующее мгновение галёрка Бесстрашия взорвалась. Грохот десятков ног, свист, торжествующий вой. Чёрная масса наверху ревела, как раненый зверь, приветствуя новую сестру. Они хлопали, топали, выкрикивали что-то нечленораздельное, и в этом хаосе звуков было больше жизни, чем во всём остальном зале. Рэйни повернулась и посмотрела на сектор Отречения. Её мать закрыла лицо руками, плечи вздрагивали. Отец не плакал. Он смотрел на неё с таким холодным, кристальным презрением, что у Рэйни кровь заледенела в жилах. Он отвернулся первым, уводя мать за собой. Они больше не смотрели на дочь. Она перестала существовать для семьи в эту секунду. Она стала тенью. К горлу подступил комок, но Рэйни задрала подбородок. Не смей плакать, сказала она себе. Ты сделала свой выбор. Ты больше не серая мышь. Бесстрашные уже спускались со своих рядов, перепрыгивая через ограждения. Они окружили её, хлопали по спине, стащили серую рубаху, накидывая на плечи чёрную кожаную куртку, которая пахла потом, табаком и свободой. Чьи-то руки взлохматили её идеальную косу. — Добро пожаловать, новенькая! — проорал какой-то парень с пирсингом в брови. — Бледная какая, но смелая, сука! — заржала девица с ирокезом. Их повели на улицу. Двери зала захлопнулись за спиной, отрезая прошлое. Рэйни вышла в ночь, и ветер ударил в лицо. Где-то вдалеке послышался нарастающий гул и гудок поезда. Сердце зашлось в бешеном ритме. Церемония закончилась. --- Поезд мчался сквозь кромешную тьму, рассекая воздух стальным лязгом. Новобранцы и рождённые бесстрашными бежали по щебню вдоль путей, догоняя открытые двери вагонов. Бежать было тяжело — ноги вязли в гравии, дыхание сбивалось. Рожденные бесстрашные запрыгивали в поезд с лёгкостью, с которой птицы садятся на ветку. Один толчок — и они уже внутри. — Шевелите задницами, тюфяки! — орал кто-то из вагона, протягивая руки. Рэйни ухватилась за чью-то мокрую ладонь, и её с силой втащили в металлическое нутро. Она рухнула на пол, ободрав колени. Вокруг неё стояли такие же напуганные новобранцы, переведённые из других фракций. Многие тяжело дышали, кто-то всхлипывал. Рождённые бесстрашные — их было всего несколько человек — стояли отдельной кучкой у дальнего борта. Они смотрели на новичков с ленивым превосходством, иногда отпуская едкие комментарии. — Эй, серая, — окликнула Рэйни девица с коротким ёжиком волос, выкрашенных в ядовито-розовый. Она выглядела так, словно только что сошла с обложки панк-журнала: татуировка в виде змеи обвивала предплечье, тёмная помада размазалась. — Ты как из Отречения, а? Идёшь на смерть добровольно? Там ваши любят страдать. Рэйни встала, отряхивая ладони. Гравий впечатался в кожу мелкими точками крови. — Добровольно, — ответила она спокойно, хотя внутри бушевала буря. — Но не страдать. Девица хмыкнула, но тут свет в вагоне замигал, и один из старших бесстрашных, стоящих у распахнутой двери, крикнул: — Приготовиться к прыжку! Крыша через двести метров! Кто не спрыгнет — тот идёт обратно в мамочкину фракцию! У Рэйни кровь отхлынула от лица. Прыжок? С поезда на полном ходу на крышу? Она подошла ближе к дверному проёму и увидела, как мимо в бешеном ритме проносятся бетонные блоки, трубы, пропасти между зданиями. Ветер ревел, забивая уши. Первыми прыгали рождённые бесстрашные. Им было плевать — они делали это с детства. Розововолосая девица с диким хохотом сиганула в темноту и приземлилась на корточки на плоской, засыпанной гравием крыше. За ней её приятели. Один из новобранцев, парень из Эрудиции в всё ещё топорщащейся синей рубашке, в ужасе замотал головой. — Я не могу... я не могу... — Можешь, — рявкнул старший бесстрашный и буквально вытолкнул его наружу. Визг затих где-то внизу. В спину Рэйни упёрлась чья-то ладонь. — Давай, Отречение. Прыгай. Рэйни глубоко вздохнула, набирая полные лёгкие ветра, и прыгнула. Секунда полёта, удар, грохот — и её бросает щекой по гравию. Кожа содрана, во рту вкус крови и пыли. Но она на крыше. Живая. — Вот это я понимаю, — одобрительно прогудела розововолосая, которую, как оказалось, звали Скай. Она протянула руку, помогая подняться. — Вставай, Бледная Луна. Тебя так и назовём — Луна. — Рэйни, — поправила она. — Забудь. Здесь у всех новые имена, если старые сосут. Ты бледная, волосы серебряные — ну вылитая Луна. Я Скай, Небо, если по-нашему. Привыкай. --- Комплекс Бесстрашия встретил их сыростью и холодом. Заброшенное бомбоубежище, переделанное под нужды фракции. После общего сбора в «Яме» — огромном круглом зале с нависающими над головой галереями — новобранцев повели в их новое жилище на 3 недели посвящения. Рэйни ожидала увидеть хоть какое-то подобие казармы, но реальность ударила под дых. Их поместили в узкий, длинный бетонный мешок с низким потолком и рядом круглых ламп дневного света, которые безжалостно выжигали сетчатку. Вдоль стен стояли двухъярусные железные койки, застеленные тощими матрасами и колючими армейскими одеялами. Никаких перегородок. Никакой приватности. Мальчики и девочки — все в одном помещении. Сразу направо — общий туалет с дырами в полу и холодный душ, отгороженный лишь рваной полиэтиленовой занавеской. — Вы, наверное, шутите, — выдохнула девушка с роскошными рыжими волосами, стоявшая у входа и прижимавшая к груди свёрток с формой. Её звали Джейн, и она пришла из Эрудиции, о чём красноречиво говорили следы от очков на переносице и неуверенная поза. — Мы должны жить... все вместе? — А что, в твоей книжной фракции тебе выделяли отдельный кабинет для рыданий? — хмыкнул один из рождённых бесстрашных, уже плюхнувшийся на нижнюю койку. — Привыкай, заучка. Здесь тебе не лекции слушать. Тут ты — мясо. Джейн закусила губу, её глаза наполнились слезами. Рэйни подошла и легонько тронула её за плечо. — Пошли, займём те, что у стены. Там хоть сквозняка нет. — Спасибо, — прошептала рыжая с благодарностью обречённой. — Я думала, тут кошмар, но чтоб настолько... — Это проверка, — тихо сказала Рэйни, раскладывая вещи на койке. — На прочность. Они хотят посмотреть, сломаемся мы или нет. Им выдали чёрную форму Бесстрашия: мягкие штаны, плотно облегающие голень, майку и куртку с металлическими вставками на плечах. Плюс грубые высокие ботинки на шнуровке — берцы. Одежда пахла складом и машинным маслом, но сидела на удивление хорошо. Переодевшись за хлипкой занавеской и поймав на себе пару наглых взглядов от парней, Рэйни скользнула под одеяло. Спать было невозможно. В помещении стоял гул разговоров, смех, скрип пружин. Кто-то тихо плакал в подушку. Парни похрапывали. Девицы рождённые обсуждали в углу какого-то Кристофера, строя догадки, кто из новобранцев сломается первым. Воняло потом, известкой и страхом. Рэйни зажмурилась и приказала себе уснуть. Это её жизнь теперь. --- Грохот. Адский, металлический лязг, ворвавшийся в сон и раздробивший его на осколки. Свет резанул по глазам с такой беспощадностью, что Рэйни зажмурилась, вжимаясь в подушку. Но грохот не прекращался. К нему добавился ещё и крик — резкий, хлёсткий, как удар хлыста: — Подъём, мрази! Шевелите задницами! Живо! Живо! Живо! Рэйни рывком села на койке. В центре спального мешка стоял парень. Высокий, с широкими плечами, которые бугрились мышцами даже под тканью чёрной куртки. Светлые кудрявые волосы были взлохмачены. В одной руке он держал длинную металлическую палку — арматуру, которой со всей дури колотил по железякам над головой. В другой — секундомер. Его лицо, гармоничное, с чёткой линией подбородка и тёмными, глубокими глазами, было лишено всякого выражения, кроме брезгливого холода. Кристофер Бан. Один из лидеров посвящения. Все в Бесстрашии знали его просто как «Чана». — Время вышло, уроды! — рявкнул он, проходя по проходу между койками и пиная ногами свисающие одеяла. Парень из Дружелюбия, не успевший продрать глаза, получил металлической палкой по рёбрам и с воем скатился на пол. — Десять минут на то, чтобы обоссаться, одеться и встать в строй в Яме! Опоздание на секунду — штрафной круг! Опоздание на минуту — минус в твой сраный рейтинг! Пошли! Джейн, которая спала через койку от Рэйни, в панике запуталась в штанах и упала. Рэйни помогла ей подняться, быстро натянула берцы, дрожащими пальцами завязала шнурки. В помещении царил хаос: кто-то искал носки, кто-то пытался протолкнуться к туалету, кто-то просто бестолково бегал из стороны в сторону. Когда через восемь минут они выстроились в неровную шеренгу в Яме, Чан уже стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на наручные часы. Рядом с ним стоял второй лидер — Ной. Чуть ниже, коренастый, с жестоким оскалом и садистским блеском в глазах. Если Чан был ледяным клинком, то Ной — дубиной с гвоздями. Он обожал боль новичков. Упоительно улыбался, глядя на их мучения. — Неплохо, — процедил Чан, оглядев строй. — Всего двое опоздавших. На сегодня — прощены. Завтра начнём наказания по-настоящему. А теперь — слушать сюда. Он прошёлся вдоль строя, как хищник, оценивающий добычу. Его взгляд задержался на Рэйни дольше, чем на остальных — всего на долю секунды. Она заметила. Холодный, изучающий. Но без интереса. Скорее как на потенциальный труп. — Вы здесь никто. Ваши старые фракции не значат ничего. Ваши имена — пыль. Те из вас, кто родился в Бесстрашии, — он кивнул на кучку «местных», стоящих чуть в стороне, — имеют фору, но не иммунитет. Если вы облажаетесь, вы вылетите так же, как эти перебежчики. Правила посвящения просты. Три этапа. Первый — физический бой. Второй — психологический симулятор страхов. Третий — симулятор в реальном бою. После каждого этапа рейтинг. Вас тридцать новобранцев и десять рождённых. Всего сорок. Мест во фракции всегда меньше, чем желающих. К концу каждой недели те, кто находится на двадцатом месте и ниже, — выбывают. Навсегда. Вы становитесь изгоями. Без фракции. Без семьи. Без будущего. По строю прошёл ропот. Стать изгоем — это хуже смерти. Это жизнь в подворотнях, без еды, без работы, без защиты. Никому не нужные оболочки. — Заткнулись! — рявкнул Чан, и металлический звон эха прокатился по Яме. — Я не закончил. Рейтинговое табло висит здесь, в Яме. Оно обновляется ежедневно. Ваша жизнь теперь — цифра. Ваша ценность — позиция в списке. Если вы думаете, что я буду вас жалеть, вы ошиблись. Я здесь, чтобы вылепить из вас солдат или вышвырнуть сломанные игрушки на помойку. Вопросы есть? Вопросов нет. Отлично. За мной. Яма осталась позади. Чан вёл их по лабиринтам коридоров, и с каждым шагом воздух становился всё более тяжёлым, пропитанным запахом пота, резины и железа. Когда металлические ворота с лязгом разъехались в стороны, новобранцы застыли. Ангар. Огромный, размером с дирижабельный эллинг, залитый мёртвенным промышленным светом. Пол — бетон, местами покрытый матами, местами — просто чёрная проплешина с пятнами засохшей крови, которую никто не удосужился смыть. Стены увешаны оружием: ножи всех мастей, дубинки, пистолеты в разряженном состоянии, щиты. В центре — ринг, огороженный канатами. Боксёрские груши. Тренажёры. Полоса препятствий в дальнем конце, уходящая под самый потолок. И самое страшное — монитор во всю стену, на котором пока что горел только логотип Бесстрашия. Рейтинговое табло. — Первый этап посвящения — бой, — объявил Чан, останавливаясь у ринга. Ной, стоящий чуть позади, мерзко ухмылялся, ковыряясь в зубах. — Сегодня вы узнаете базовые стойки. Прямой удар, защита, перемещение. Физическая подготовка начнётся прямо сейчас. — Скучно, — вдруг раздался голос Ноя, перекрывший шум вентиляции. — Слишком скучно, Чан. Может, сразу проверим их на прочность? Всё равно большая часть этих мешков с костями вылетит к концу недели. Давай устроим маленький спарринг. Глаза Ноя обежали строй и остановились на Рэйни. Сердце девушки пропустило удар. — Серая мышка из Отречения, — медленно, смакуя каждое слово, произнёс Ной и ткнул в неё пальцем. — Ты. Как тебя там переименовали? Луна? Выходи. Покажешь нам своё смирение на практике. Чан бросил на Ноя быстрый взгляд, в котором читалось лёгкое неудовольствие. Но иерархия в Бесстрашии была незыблема. Ной был старше по званию, пусть и вёл себя как отмороженный садист. Чан коротко кивнул и перевёл взгляд на рождённых девушек. — Вероника. Ты. Из кучки местных вышла мускулистая девица с насмешливым лицом. У неё были короткие чёрные волосы, массивные плечи пловчихи и перебитый в переносице нос — явный признак долгого занятия боями. Вероника хрустнула шеей, улыбнулась волчьей улыбкой и вскочила на ринг, не касаясь канатов. — Давай, Отречение, — кинула она. — Покажи, как ты умеешь подставлять вторую щёку. Рэйни стояла как вкопанная. Её мышцы одеревенели. Она не дралась ни разу в жизни. Никогда. В Отречении насилие было запрещено. Высшая добродетель — пассивная жертвенность. Сейчас она должна была просто выйти и принять избиение, как полагается по канонам её бывшей фракции. Но она больше не в Отречении. — Луна, на ринг, — скомандовал Чан бесцветным тоном. — Быстро. Она медленно подошла, перелезла под канатами. Колени дрожали. Вероника уже приплясывала на носках в противоположном углу. — Правила простые, — громко объявил Ной, явно наслаждаясь. — Бой идёт до нокаута или до команды «стоп». Отказываться нельзя. Сдаваться нельзя. Результат идёт в рейтинг. Начали! Вероника бросилась вперёд. Без промедления, без разведки. Простой и жестокий удар кулаком прилетел Рэйни в солнечное сплетение раньше, чем она успела вдохнуть. Лёгкие схлопнулись. Мир поплыл. Она перегнулась пополам, хватая ртом воздух, а следующий удар — локтем — пришёлся ей в висок. Голова мотнулась в сторону, перед глазами поплыли цветные круги. Рэйни рухнула на колени, едва не прощаясь с сознанием. — Вставай, Отречение! — орала Вероника под гогот своих товарищей. — Поднимай свою тощую задницу! Рэйни упёрлась ладонями в бетон ринга. Бетон был шершавым. Кровь стучала в ушах. Она поднялась на ноги, качаясь, и тут же пропустила прямой в скулу. Голова откинулась, из рассечённой губы полетела кровавая слюна. Ещё один удар — в живот. Потом подсечка, и спину пронзила боль от удара о твёрдый пол. Лопатками, кажется, проехалась по чему-то острому. Вероника занесла ногу, целясь ей в лицо, но тут раздался свисток. — Достаточно! — холодно произнёс Чан, и Ной поморщился, недовольный, что веселье закончилось рано. Рэйни лежала на полу, выплёвывая кровь. В голове шумело. Она смотрела в потолок, и ей казалось, что весь этот ангар сейчас рухнет и похоронит её под собой. Вероника, даже не вспотев, спрыгнула с ринга и получила одобрительные хлопки от своих. Джейн подбежала, как только разрешили выйти на ринг, и помогла ей встать. Губы подруги дрожали. — Ты как? Боже, у тебя всё лицо в крови... Это зверье, а не люди! — Норм, — прохрипела Рэйни, ощущая, как опухает скула. Она взглянула на табло. Её имя — Луна — высветилось внизу списка, помеченное красным. Минус в рейтинге. Первый день, а она уже в зоне вылета. Просто отлично. Чан не смотрел на неё. Он уже командовал другим парам выходить на маты для отработки ударов. Инцидент был исчерпан. Лишь однажды его взгляд скользнул по её разбитым костяшкам, которые она машинально облизывала, и на миг в его глазах мелькнуло что-то... нет, не жалость. Просто профессиональная отметка: этот новобранец — ноль в бою. --- Ночь была безмолвной, но ненависть к себе была громкой. Рэйни лежала на койке и смотрела в бетонный потолок. Скула ныла, губа раздулась, на рёбрах расцвёл фиолетовый кровоподтёк. Каждый вдох отдавал болью. Ной поставил её против машины для битья, специально, чтобы посмотреть, как она сдохнет в первую же неделю. Может, так и будет. Может, зря она сорвалась в этот чёртов Бесстрашный улей. «Нет», — зло одёрнула она себя. — «Не зря. Я больше не мышь. Я зубы отращу». Она встала ещё до общего подъёма. Когда за окном ангара стояла глубокая синяя мгла, а храп соседей заглушал все звуки, Рэйни натянула форму, взяла берцы в руки и на цыпочках выскользнула в коридор. Босые ноги холодил бетон. У входа в ангар она обулась. Внутри было темно, горело лишь аварийное освещение. Тусклые красные лампы превращали тренажёры в зловещие силуэты. Рэйни подошла к тяжёлой груше. Кожаный мешок с песком, подвешенный на цепи, был холодным. Она коснулась его ладонью, а потом ударила. Первый удар вышел хлипким, как пощёчина. Груша даже не качнулась. Второй — чуть сильнее, но костяшки обожгло болью. Она била и била, снова и снова, вымещая на этом мешке всю свою злость, всё унижение, весь страх. Костяшки лопнули уже на десятом ударе. Кровь закапала на бетон, но Рэйни не останавливалась. Она била, пока руки не превратились в одну сплошную ссадину, пока плечи не загудели от усталости. Она не заметила, как в ангар зашёл Чан. Он просто шёл мимо — какая-то своя утренняя рутина, проверка инвентаря. Он остановился в проходе, скрытый полумраком, и наблюдал за ней около минуты. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Затем он развернулся и бесшумно ушёл. Рэйни так и не узнала, что он видел. --- Настоящий кошмар начался днём. Бег. Чан гонял их по кругу в ангаре, потом вывел на улицу, на специальную полосу препятствий под палящим солнцем. Круги, спринты, падения, подтягивания на ржавых турниках. Джейн проблевалась на втором круге. Рождённая бесстрашная избила какого-то парня из Искренности просто за то, что тот случайно брызнул на неё грязью из лужи. И Ной стоял и ржал, вместо того чтобы разнимать. Вечером, когда Рэйни буквально заползла на койку, у неё дрожали даже ресницы. Мышцы вопили. Рейтинг горел красным. «Луна» — двадцать восьмая из тридцати. Но следующим утром, за час до общего подъёма, она снова пошла в ангар. В этот раз она слышала собственное дыхание и глухие, мерные удары кулаков о кожаную грушу. Костяшки, ещё не зажившие после вчерашнего, сразу начали кровоточить, открывая старые раны. Она закусила губу, чтобы не стонать. Бить нужно было правильно, но она не знала как. Просто колотила, как молотилка по зерну. Отчаянно. Бестолково. Смертельно для новичка в реальном бою. — С такими ударами ты труп, — раздался голос прямо за её спиной. Рэйни вздрогнула и резко обернулась. Чан стоял в метре от неё. Всё та же чёрная форма, берцы, небрежно взлохмаченные кудри, но взгляд теперь был не лениво-холодным в строю, а цепким, как у снайпера, оценивающего мишень. От него пахло утренним мылом и едва уловимым табаком. — Приятно слышать, — выдохнула она с колким сарказмом, не отдавая себе отчёта в дерзости. Сердце бухало где-то в разбитом рту. Чан хмыкнул. Не похвала и не издёвка — просто короткий выдох, в котором читалось: «Язык у тебя длиннее, чем удар». Он подошёл вплотную, не нарушая дистанции, но заставляя воздух сгуститься. Рэйни инстинктивно замерла. Все мысли о груше вылетели из головы, когда его руки легли ей на талию. Не грубо. Не интимно. Деловито. Как механик кладёт руки на неисправный станок, чтобы понять, где разболталась гайка. — Ты напрягаешь только руки, — произнёс он над её ухом. Его голос был низким, ровным, лишённым каких-либо эмоций, кроме инструкторского безразличия. — Сила удара идёт не из кулака. Она идёт отсюда. — Его пальцы нажали на её косые мышцы живота. — И отсюда. — Ладони сдвинулись на поясницу. Рэйни перестала дышать. — Бёдра. Разворот корпуса. Инерция всего тела. Ты же не клюкой отбиваешься, ты — рычаг. Поняла? — Да, — прошептала Рэйни, всё ещё стоя по стойке смирно. — Тогда повтори. Она встала в стойку, вспоминая его прикосновения, которые жгли даже сквозь ткань, и ударила. Бедро ушло вперёд, корпус развернулся, плечо пошло за рукой, и кулак врезался в грушу с совершенно другим звуком — звонким, глубоким. Мешок тяжело качнулся. Чан отступил на шаг. Его лицо не выражало ни одобрения, ни критики. Он просто сделал мысленную пометку. «Ученик из дерьма. Но способный к обучению, если не сдохнет в первую неделю». — Продолжай, — бросил он и развернулся, уходя в темноту ангара так же бесшумно, как и появился. Рэйни осталась одна, с бешено колотящимся сердцем. Но теперь — не от страха. От злости на саму себя. От концентрации. От странного, горького предвкушения. У неё ещё оставались козыри. Эта таблица — не приговор. Если нужно быть машиной для убийства, она станет ей. Если нужно просыпаться в три утра и колотить грёбаную грушу до кровавых мозолей — она будет это делать. Она развернулась к груше и ударила снова. Теперь — всем телом. Как учили. Как требовала эта чёртова фракция, в которой либо ты, либо тебя. --- Небо затянуло тучами, и сквозь узкие окна-бойницы под потолком ангара сочился тусклый, больничный свет. Воздух в помещении застоялся, стал плотным и влажным, как компресс на ране. Рэйни шла в общем строю новобранцев, разминая на ходу ноющие плечи. Мышцы гудели, костяшки саднили под самодельными бинтами, но внутри теплилось странное, незнакомое чувство — удовлетворение. Сегодня ночью она снова вставала в три утра. И снова била грушу. И её удары становились лучше. Не идеальными, нет, но в них появилась тяжесть, инерция, тот самый перенос веса, которому её научил Чан. Груша уже не просто поглощала удар — она отлетала назад с глухим, утробным стоном. Рэйни чувствовала, как сила, зарождаясь в ягодицах и бёдрах, скручивается спиралью вдоль позвоночника и выплёскивается через плечо в кулак. Это опьяняло. Как алкоголь. Как прыжок с поезда. Джейн, шагавшая рядом, покосилась на неё с тревогой. — Ты вообще спишь? У тебя круги под глазами, как у покойницы. — Сплю, — коротко бросила Рэйни. — Просто меньше трясусь от страха. — А зря, — буркнула Джейн, нервно теребя край чёрной майки. — Вчера вечером я слышала, как Ной обсуждал с кем-то из местных, что к концу недели он вышвырнет минимум пятнадцать человек. Пятнадцать! И ему плевать, кто это будет. Ему главное — процесс. Ему нравится, когда ломаются. Рэйни промолчала. Она и так знала, что Ной — не просто ублюдок. Он был творческим ублюдком. Художником чужих страданий. У него было чутьё на слабость, и он использовал его, как голодный шакал — запах падали. В отличие от него, Чан не наслаждался чужой болью. Он просто принимал её как данность, как шум ветра или ржавчину на трубах. Его лицо, которое Рэйни всё чаще ловила краем глаза — на построении, на беговой дорожке, за завтраком в столовой, — было стабильно холодным. Никаких лишних движений, никакого садистского гогота, как у Ноя. Но и никакой жалости. Только профессионализм хирурга, который знает, что иногда нужно отрезать, чтобы спасти. Или — чтобы избавиться от балласта. Сегодня он ждал их в центре ангара. Не на ринге и не у тренажёров. В секторе, который раньше был закрыт брезентовыми пологами. Теперь пологи сорвали, и взгляду новобранцев предстал длинный ряд плоских деревянных мишеней в форме человеческих силуэтов. Мишени были старые, многократно избитые, со следами от ножей, топоров и даже, кажется, огнестрельных ранений — в некоторых зияли аккуратные круглые дыры. Перед мишенями на металлическом стеллаже лежали ножи. Много ножей. Боевые, с чёрными рукоятями, обмотанными шершавой изолентой, и хищными, чуть изогнутыми лезвиями. Свет люминесцентных ламп играл на стали, заставляя её мерцать холодным, опасным блеском. Чан стоял у стеллажа, скрестив руки на груди. Ной сидел на каком-то ящике позади строя, закинув ногу на ногу, и лениво чистил ногти кончиком ножа — создавалось впечатление, что он родился с этой повадкой, как с родимым пятном. — Метание ножей, — объявил Чан, когда новобранцы выстроились в неровную шеренгу. Его голос гулко разнёсся по ангару. — Второй тест. Не основной, но важный. В бою холодное оружие — ваша страховка. Если вас обезоружат, если кончатся патроны, если вы окажетесь прижаты к стене, нож — это ваш последний аргумент. — Он взял один из ножей со стеллажа, взвесил на ладони, как делают оценщики в ломбарде, и одним текучим, почти неуловимым движением метнул его в мишень. Лезвие с глухим, сочным стуком вошло точнёхонько в центр лба нарисованного силуэта. — Правила простые: цельтесь в корпус. Попадание в туловище — балл. В голову — два балла. В горло — три, но это редкость. Мимо — минус. Тот, кто попадёт в живого человека, вылетает немедленно и с позором. Ной издал смешок сзади, как будто ему рассказали анекдот. Чан проигнорировал его. — Начинаем по очереди. Первый — новобранец из Эрудиции, фамилия — Лин. Лин оказался тем самым парнем, который на церемонии выбора чуть не обмочился от страха перед прыжком с поезда. Сейчас он выглядел немногим лучше. Тощий, с выпирающими ключицами и затравленным взглядом, он взял нож так, словно это была ядовитая змея. Пальцы дрожали. Чан отошёл на шаг, наблюдая с непроницаемым лицом. Первый бросок — мимо. Нож, не долетев до мишени метра полтора, жалко звякнул о бетон и отлетел в сторону. Второй — тоже мимо, но хотя бы долетел до стены, чиркнув по плечу деревянного манекена. Третий бросок, самый отчаянный, закончился тем, что нож ушёл куда-то вверх и с лязгом вонзился в металлическую балку под потолком. Ной зааплодировал — медленно, издевательски, каждым хлопком вбивая гвоздь в самооценку парня. — Великолепно, Лин! — проскрипел он. — Ты только что убил вентиляционную трубу. Фракция гордится тобой. Лин покраснел до корней волос и отошёл в конец очереди, низко опустив голову. Следом вышли другие. Кто-то попадал, кто-то мазал, кто-то ронял ножи на пол и получал от Ноя порцию ядовитого сарказма. Рождённые бесстрашные метали уверенно и чётко, но без особого шика — их учили этому с детства. Джейн, к удивлению Рэйни, показала неплохой результат: два из трёх бросков пришлись в корпус. Видимо, в Эрудиции она изучала баллистику и биомеханику броска. — Луна, — наконец произнёс Чан, и Рэйни вздрогнула от того, как странно прозвучало это имя из его уст. Не «Рэйни». «Луна». Она сама выбрала это прозвище, приняла его, но в его интонации оно прозвучало иначе — холодно и дистанцированно, как кличка на армейском жетоне. Она шагнула к стеллажу и взяла нож. Рукоять была шершавой, надёжной. Лезвие — узкое, сбалансированное, чуть смещённое к острию для лучшего вращения. Рэйни взвесила его в руке, чувствуя, как успокаивается дыхание. В Отречении не метали ножи. Но прадед, ветеран ещё каких-то давнишних стычек, тайком показывал ей, как кидать камни в пустые бутылки за сараем. «Целься не в бутылку, — говорил он. — Целься в точку на стекле и отпускай, когда ладонь смотрит на цель». Это было давно, почти забыто, но тело помнило. Мышцы хранили память, как старый сундук хранит пожелтевшие письма. Она встала в стойку, развернула корпус, как учил Чан — тело-рычаг, бедро вперёд, плечо назад, — и метнула. Нож, описав в воздухе ровный, идеальный полукруг, с влажным стуком вошёл точно в солнечное сплетение манекена. В строю кто-то присвистнул. Второй бросок — горло. Лезвие воткнулось на три пальца выше первого удара, аккуратно в центр деревянной шеи. Третий — голова. Нож вошёл чуть левее, не в самый центр лба, но всё равно в зону, которая на живом человеке означала бы мгновенную смерть. На мгновение в ангаре повисла тишина. Даже Ной перестал ковыряться в зубах и уставился на мишень с выражением лёгкой брезгливой досады — как гурман, которому в ресторане случайно подали вкусное блюдо, хотя он настроился плеваться. Чан подошёл к мишени, проверил ножи, выдернул их один за другим. На его лице ничего не отразилось. Он обернулся к строю и сказал ровным голосом: — Неплохо. Следующий. Это было максимумом похвалы, который можно было выжать из инструктора. Джейн, дождавшись, пока Рэйни вернётся в строй, стиснула её локоть в безмолвном восторге. — Да ты снайпер, — прошептала она. — Где, чёрт возьми, отреченцы учатся метать ножи? — В церковном хоре, — мрачно пошутила Рэйни. — Псалмы дают твёрдую руку. Они продолжали метать ещё около часа. К концу тренировки руки у всех гудели от усталости, а у некоторых новобранцев уже начали проступать кровавые мозоли — неправильный хват, соскальзывание лезвия по ладони. Ной, заскучав, спустился со своего насеста и начал прохаживаться вдоль линии огня, заложив руки за спину и заглядывая через плечо каждому метателю. Это нервировало. Парень из Дружелюбия, вечно улыбчивый толстяк по имени Маркус, под его взглядом так задрожал, что нож у него выскользнул из пальцев и едва не проткнул ботинок стоявшему рядом новобранцу. — Криворукое отродье, — прокомментировал Ной и двинулся дальше. Случилось это как раз на очередном броске. Молодой парень, перешедший из Искренности, — высокий, нескладный, с вечно испуганными глазами, которые никак не вязались с чёрно-белой символикой его бывшей фракции, — метнул нож и промахнулся. Сильно промахнулся. Нож, вместо того чтобы улететь в сторону мишени, сорвался с руки под неестественным углом, дважды перевернулся в воздухе и упал в трёх метрах левее, на середине дистанции между рубежом для метания и линией мишеней. Обычная ошибка. Ничего критичного. Но ошибка усугубилась тем, что новобранец, не подумав, побежал за ножом — прямо в то мгновение, когда следующий метатель уже замахнулся. — Стоять!!! — рявкнул Чан, и его голос ударил как выстрел. Метатель замер, нож в его руке дрогнул. Парень из Искренности застыл на полпути к своему ножу, побледнев так, что веснушки на носу стали похожи на бурые кляксы. Ной, который до этого лениво разглядывал потолок, мгновенно оживился, как акула, почуявшая кровь. Его глаза зажглись нехорошим, азартным огнём. — А-а-а, — протянул он, растягивая гласную до издевательской длины. — У нас тут доброволец. Решил прогуляться под ножами? Ну, давай. Иди, подбери. Парень замотал головой. — Я... я сейчас... я только заберу... — Нет, — сладко улыбнулся Ной, подходя ближе. — Поздно. Ты испугался поднять нож, когда все метали. Я видел. Ты стоял и смотрел на него, как баран на новые ворота. А потом ломанулся, когда мог подставить голову под чужой бросок. Это трусость. Двойная трусость. Сначала струсил взять, потом струсил подождать. В Бесстрашии за такое не журят. Он обернулся к Чанову и широко развёл руками, как хозяин балагана, представляющий новый аттракцион. — Чан, давай проверим его на прочность. Ставь его к мишени. Новобранец издал какой-то сдавленный, горловой звук — не то всхлип, не то протест. — К... к мишени? Вы шутите? — Когда я шучу, обычно все смеются, — отрезал Ной. — Сейчас никто не смеётся. Значит, я серьёзен. Чан стоял неподвижно, и в его позе читалось напряжение — едва уловимое, скрытое под маской инструкторского спокойствия. Он смотрел не на новобранца, а на Ноя. Взгляд был долгим и тяжёлым, как свинцовая пластина. Между двумя лидерами проскочила искра безмолвного противостояния. Но устав Бесстрашия был ясен: приказы вышестоящего не обсуждаются. Чан был младше по званию. Он мог оспаривать Ноя на ринге, но не перед строем новобранцев. Спорить сейчас — значило подорвать авторитет всей системы посвящения. Чан кивнул. Скупо, коротко, почти незаметно. — Встань у мишени, — сказал он новобранцу без интонаций. — Руки прижми к бокам. Не двигайся. Если дёрнешься — нож может войти не в дерево. И тогда ты отправишься прямиком в лазарет, а оттуда — за ворота. Или в морг. Зависит от моего настроения. Парень оглянулся по сторонам в поисках поддержки. Но строй молчал. Кто-то отводил глаза, кто-то смотрел с мрачным, затравленным любопытством, а рождённые бесстрашные откровенно ухмылялись — для них это было развлечение, уличный театр теней. Только Джейн сжала кулаки, её губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли ругательство. Новобранец побрёл к мишени как на эшафот. Его шаги были деревянными, неживыми. Он встал, прижался спиной к избитому деревянному силуэту, раскинул руки, и на его лице застыла маска такого чистого, такого животного ужаса, что Рэйни ощутила, как её собственное нутро скручивается в тугой узел. Парень смотрел на Чана, который уже выбирал нож из стеллажа, и его глаза кричали беззвучным, леденящим криком. Чан взял нож. Тот самый, с изогнутым лезвием и чёрной рукоятью. Взвесил. Перехватил удобнее. Он стоял к Ною вполоборота, и Рэйни, наблюдавшая за ним сбоку, на мгновение поймала его взгляд. Тёмные, глубокие, задумчивые глаза. В них не было наслаждения, не было азарта. Была сосредоточенность снайпера, который должен сделать выстрел и не промахнуться. И ещё — что-то похожее на лёгкую, тщательно скрываемую брезгливость. Не к новобранцу. К Ною. Рэйни сделала шаг вперёд. Она сама не поняла, как это случилось. Просто ноги сами вынесли её из строя, а язык произнёс слова раньше, чем мозг успел их обдумать. — Остановитесь. Голос прозвучал тихо, но в мёртвой тишине ангара он разнёсся, как звон разбитого стекла. Чан замер. Его рука с ножом застыла на полпути к замаху. Ной медленно, как змея, повернул голову в её сторону. — Что ты сказала? — переспросил он с опасной, вкрадчивой мягкостью. Рэйни не смотрела на него. Она вообще ни на кого не смотрела. Её взгляд был устремлён куда-то в пространство между стеллажом и мишенью. Голос звучал ровно, почти скучающе — она сама не знала, откуда взялось это спокойствие. Может быть, из той бездны ужаса, которая открывается, когда боишься настолько, что страх перегорает в пепел. — Я сказала: остановитесь. Это ничего не значит. То, что его поставили к мишени — это не проверка на смелость. Это спектакль. Он уже напуган до полусмерти. Любой был бы напуган. То, что он стоит там, — не доказывает ничего, кроме того, что вы умеете запугивать детей. С этим любой справится. В ангаре стало так тихо, что Рэйни услышала, как где-то под потолком капает вода из прохудившейся трубы. Кап. Кап. Кап. Ной смотрел на неё, и его лицо менялось. Сначала — недоверчивое изумление. Потом — злая, искривлённая усмешка. Потом — холодный, расчётливый интерес. — Любой, говоришь? — произнёс он, смакуя слова, как леденцы. — Что ж, Луна, если ты такая смелая, может, встанешь сама? Покажешь класс. А то языком чесать — это не ножи в лицо ловить. — Ной, — резко перебил Чан, но Ной даже не обернулся. — Встанешь? — повторил он, глядя на Рэйни в упор. — Или твоя дерзость кончается ровно там, где начинается риск? Рэйни перевела на него взгляд. Внутри у неё всё сжалось в тугой, дрожащий ком, но лицо оставалось спокойным. Она подумала о том, что если сейчас отступит — всё, конец. Её затравят, сломают, вышвырнут из фракции как надоевшую игрушку. Если она примет вызов — шанс выжить тоже невелик, но это будет её выбор. Её, и ничей больше. — Встану, — сказала она тихо, но твёрдо. Джейн позади неё ахнула и, кажется, выругалась сквозь зубы — нецензурно, длинно, совершенно не в духе Эрудиции. Кто-то из новобранцев прошептал «охренеть». Рождённые бесстрашные зашептались, и в их шепоте смешивались удивление и предвкушение. Рэйни пошла к мишени. Той же дорогой, которой минуту назад шёл насмерть перепуганный парень из Искренности. Он, всё ещё стоявший у деревянного силуэта, смотрел на неё с таким выражением, как будто ему только что даровали помилование в обмен на жизнь другого человека. — Уйди, — коротко бросила ему Рэйни. Он не заставил просить дважды. Почти бегом, спотыкаясь, он отбежал в сторону и вжался в стену, стараясь казаться как можно меньше. Рэйни встала спиной к мишени. Дерево было холодным и неровным — старые выбоины, зазубрины, следы от сотен лезвий. Прижалась затылком к шершавой поверхности. Её платиновые волосы, собранные в низкий хвост, рассыпались по плечам, и она пожалела, что не заплела их в тугой пучок. В голове билась одна мысль: «Не дёргаться. Что бы ни случилось — не дёргаться. Если дёрнешься — умрёшь по-настоящему». Чан смотрел на неё с расстояния десяти метров. Всего десять метров — дистанция, с которой невозможно промахнуться, если ты умеешь метать ножи. И невозможно попасть, если ты не хочешь убить. «Дура, — мысленно произнёс он. — Какая же ты дура с этим своим длинным языком. Я же предупреждал». Но вслух он не сказал ничего. Только его скулы на мгновение напряглись, желваки проступили под кожей — и исчезли. — Начинай, Чан, — скомандовал Ной, усаживаясь на свой ящик с видом зрителя в первом ряду. — И не жалей её. Она сама вызвалась. Покажи класс. Чан перехватил нож поудобнее. Его лицо превратилось в маску. Никаких эмоций. Только холодная, отточенная сосредоточенность профессионала. Первый бросок. Свист лезвия, рассекающего воздух. Глухой удар. Нож вошёл в дерево на расстоянии вытянутой руки от правого уха Рэйни. Она услышала, как задрожало лезвие, и её собственное сердце забилось так громко, что, казалось, его слышит весь ангар. Но она не пошевелилась. Ни на миллиметр. — Негусто, — хмыкнул Ной. — Ты можешь лучше, Чан. Я же знаю. Давай-ка поближе. Чан взял второй нож. Его движения были всё такими же текучими и плавными, но Рэйни показалось — или нет? — что его пальцы сжали рукоять чуть сильнее, чем нужно. Второй бросок. Нож вонзился с другой стороны — слева от её плеча, так близко, что она почувствовала колебание воздуха у своей щеки. Деревянная щепка, отколовшаяся от удара, царапнула ей скулу. — Лучше, — одобрил Ной. — Но я знаю, что ты можешь ещё. Ты же у нас снайпер, верно? Давай. Подправь ей причёску. Чан замер с третьим ножом в руке. Он повернул голову к Ною, и его взгляд был тяжёлым, как кузнечный молот. — Ты хочешь, чтобы я подправил ей причёску? — переспросил он, и в его голосе прорезался металл, которого Рэйни раньше не слышала. — Или, может, ты сам хочешь попробовать? Встанешь к мишени, раз ты такой специалист по чужим броскам? Ной выдержал паузу. В ангаре повисло напряжение, которое можно было резать ножом — настолько густое и вязкое, что, казалось, даже пыль в воздухе перестала кружиться. Два хищника смотрели друг на друга, и никто не отводил глаз. Официально Чан не имел права перечить Ною. Но неофициально он только что бросил старшему по званию вызов. Прямой, без экивоков, в присутствии новобранцев. Если сейчас Ной настоит, если прикажет, у Чана останется два варианта: подчиниться и потерять лицо или отказаться и затеять драку, которая может закончиться для одного из них смертью. Такие драки в Бесстрашии не были редкостью — их называли «арбитражем». Ной моргнул первым. — Ладно, — сказал он, откидываясь назад и складывая руки на груди с таким видом, словно сделал величайшее одолжение. — Не кипятись. Последний бросок. Делай, что хочешь. Но если она дёрнется — она вылетает. Чан перевёл взгляд на Рэйни. На одно короткое, почти неуловимое мгновение их глаза встретились. И в этом взгляде Рэйни прочла то, что не предназначалось для слов: «Не шевелись. Я знаю, что делаю. Доверься мне». Она не знала, можно ли ему доверять. Она вообще никому не доверяла. Но тело подчинилось раньше разума. Мышцы окаменели. Дыхание остановилось. Она превратилась в статую, в часть мишени, в бездушный деревянный силуэт, которому плевать, сколько ножей в него вонзят. Третий бросок. Нож покинул руку Чана и устремился к ней. На этот раз он летел не в сторону от неё. Он летел к ней. Прямо к ней. Рэйни смотрела на приближающееся лезвие, и время замедлилось. Она видела, как свет играет на стали, как вращается в воздухе чёрная рукоять, как расступается воздух перед остриём. Где-то на периферии сознания билась мысль: «Вот так выглядит смерть. Сталь и свист. И тишина». Лезвие вошло в дерево в сантиметре от её левого уха. Она услышала, как рвутся её волосы — несколько серебряных прядей, срезанных на лету, вспорхнули в воздух и медленно, как перья, опустились на её плечо. А потом пришла боль. Жгучая, острая, неожиданная. Нож задел мочку уха. Совсем чуть-чуть, по касательной, но достаточно, чтобы рассечь кожу. Горячая капля крови скатилась по шее и впиталась в воротник чёрной майки. Рэйни не дёрнулась. Даже не моргнула. — Блядь, — выдохнула Джейн позади строя. Ной поднялся с ящика и медленно, картинно захлопал. Его аплодисменты эхом разнеслись по ангару — сухие, редкие, похожие на стук костей. — Браво, — произнёс он с ленцой, в которой проступало что-то похожее на неохотное уважение. — Не дёрнулась. И впрямь не дёрнулась. А ты, Чан, всё-таки задел. Я уж думал, ты специально мимо кидаешь. — Рука дрогнула, — ровно ответил Чан, опуская нож на стеллаж. Его лицо было непроницаемым. — Конечно-конечно, — Ной усмехнулся, но углубляться не стал. — Ладно. За смелость, Луна, я добавляю тебе два балла в таблицу. Можешь идти. Все свободны. Тренировка окончена. Завтра жду вас такими же бодрыми. --- Новобранцы потянулись к выходу, переговариваясь вполголоса. Кто-то хлопал Рэйни по плечу, кто-то избегал смотреть ей в глаза, кто-то бормотал поздравления. Джейн подбежала к ней первой, схватила за руки, осмотрела ухо. — Он задел тебя! — воскликнула она с возмущением. — Этот ублюдок тебя задел! Кровь идёт! — Царапина, — отмахнулась Рэйни. — Заживёт. — Ты сумасшедшая, — выдохнула Джейн, качая головой. — Абсолютно, клинически сумасшедшая. Но я тебя уважаю. Иди, я займу тебе место в столовой, пока эти шакалы всё не сожрали. Рэйни кивнула, и Джейн ушла вместе с остальными. Ангар опустел быстро — как будто все спешили покинуть место, где только что витала смерть. Остались только двое. Рэйни — у мишени, прижимающая ладонь к кровоточащему уху. И Чан — у стеллажа, методично собирающий ножи и укладывающий их в ящик. Лязг стали о сталь. Мерные, размеренные движения. Он не смотрел на неё. И она не смотрела на него. Но воздух между ними вибрировал от невысказанного. Рэйни оттолкнулась от мишени и медленно, всё ещё чувствуя слабость в коленях, подошла к стеллажу. Остановилась в двух шагах от Чана и опустила ладонь от уха. Пальцы были в крови. Она показала их ему — молча, без слов. Чан мельком взглянул на её руку, потом вернулся к своим ножам. Уложил в ящик последний и только после этого заговорил. Голос был сухим, деловитым, как будто он обсуждал результаты тренировки в отчёте. — Он бы тебя не отпустил без крови. Ты понимаешь это, или твой длинный язык застилает тебе глаза? Рэйни опустила руку и вытерла пальцы о штаны. На чёрной ткани кровь была почти незаметна. — Ты специально это сделал. Чан наконец поднял на неё глаза. Тёмные, глубокие, как омуты, в которых ничего не отражается. Ни жалости, ни сожаления, ни оправданий. — Да, — сказал он. — Три сантиметра левее — и ты была бы без уха. Пять сантиметров — без глаза. Десять — без мозгов. Он бы не отстал, пока не увидел бы твою кровь на полу. Одна царапина — это минимальная цена за то, чтобы он оставил тебя в покое. Рэйни смотрела на него, пытаясь понять, что она чувствует. Гнев? Нет, гнева не было. Благодарность? Тоже нет. Было что-то другое — горькое, как лекарство, которое лечит, но обжигает горло. — Я тебе спасибо должна сказать? — спросила она, и её голос дрогнул, но не от слабости. От сдерживаемой злости. — За то, что ты меня порезал? Чан посмотрел на неё долгим взглядом, и впервые за эти три дня в его глазах мелькнуло что-то, что не было ни холодом, ни профессионализмом. Усталость? Раздражение? Или тень чего-то, что он сам в себе не хотел замечать? — Ты должна держать язык за зубами, — сказал он раздельно, чеканя каждое слово. — Ты новобранец. Ты никто. Ты — цифра в таблице. Чем громче ты орёшь, тем быстрее тебя сломают. Не потому, что ты опасна. Просто потому, что ты шумная. Рэйни сжала кулаки. — Я не собираюсь молчать, когда при мне творят дерьмо. Это не шум. Это принцип. Может, в вашей фракции принципы не в ходу? Чан взял ящик с ножами и взвалил его на плечо. Проходя мимо неё, он остановился ровно настолько, чтобы его слова долетели до её уха — того самого, с запёкшейся кровью на мочке. — В нашей фракции, Луна, принципы стоят ровно столько, сколько ты можешь отстоять в бою. Твои — ничего не стоят. Пока что. Надеюсь, когда-нибудь это изменится. Но для этого нужно выжить. Так что закрой рот и тренируйся. Он пошёл к выходу. Его шаги гулко отдавались в пустом ангаре: шаг, шаг, шаг... — Чан, — окликнула она. Он остановился, но не обернулся. — Если когда-нибудь, — сказала она тихо, но твёрдо, — ты снова решишь пустить мне кровь ради моего же блага... предупреди заранее. Она не видела его лица, но ей показалось, что уголок его губ чуть дрогнул. То ли усмешка, то ли спазм сдерживаемого раздражения. — Иди в столовую, Луна, — бросил он через плечо. — У тебя кровь по шее течёт. Пугаешь новобранцев своим эльфийским видом. И он ушёл. Рэйни осталась одна в пустом ангаре, среди деревянных мишеней со следами ножей, под тусклыми лампами, которые мерцали и гудели, как осиное гнездо. Она поднесла ладонь к уху. Кровь уже начала сворачиваться. Царапина была неглубокая, шрама не останется. Но что-то внутри неё изменилось — что-то, чему она пока не могла подобрать название. «Принципы стоят ровно столько, сколько ты можешь отстоять в бою. Твои — ничего не стоят. Пока что». Она подняла с пола забытый кем-то нож, взвесила в ладони, прицелилась в мишень. Бросок. Лезвие вошло точно в центр лба — туда, где у человека находится «третий глаз». Нож дрожал от силы удара. — Значит, сделаем так, чтобы стоили, — прошептала она в пустоту. И пошла в столовую, оставляя за спиной кровавые капли на бетонном полу. --- Четвёртый день в Бесстрашии начался с дождя. Мелкого, противного, моросящего — он сочился сквозь вентиляционные шахты, оставляя на бетонном полу ангара тёмные, маслянистые лужи. Воздух был холодным и влажным, пах ржавчиной и потом — запах, который, казалось, уже намертво впечатался в стены этого места. Новобранцы стояли в шеренге, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в форменные куртки. Отопление в ангаре было скорее символическим — Бесстрашие не баловало своих рекрутов комфортом. Рэйни стояла в середине строя, машинально разминая пальцы. Ухо, задетое вчера ножом, уже не кровоточило — она заклеила ранку полоской медицинского пластыря, который выпросила у Джейн (та, как бывшая эрудитка, вечно таскала с собой какую-то аптечку, словно предвидела, что в Бесстрашии без бинтов и антисептика долго не живут). Настроение было странным — смесь усталости, застарелого страха и какого-то нового, ещё не оформившегося чувства. Уверенности? Пожалуй. Крошечной, хрупкой, но всё же ощутимой. Вчера она не дёрнулась под ножами. Вчера она получила плюс два балла. Вчера она узнала кое-что о себе — и кое-что о Чане. Чан. Она поймала себя на том, что думает о нём чаще, чем следовало бы. Не в романтическом смысле — об этом не могло быть и речи. Скорее как о загадке, которую хочется разгадать. Он был жёстким, холодным, требовательным — но не жестоким. В отличие от Ноя, который упивался чужой болью, как уличный кот упивается сливками, Чан причинял боль только тогда, когда это было необходимо для обучения. Или для выживания. Вчерашний порез был именно таким — необходимым. Рэйни понимала это головой, но осадок всё равно остался. Не обида. Скорее — злая благодарность. Она скосила глаза влево, туда, где у стены стоял Чан. Сегодня он выглядел иначе — может быть, чуть менее напряжённым, или ей просто казалось. Когда он проходил мимо неё утром, до подъёма (она опять была в ангаре, колотила грушу), он не сделал замечания. Просто кивнул — коротко, почти незаметно — и прошёл дальше. Для Чана это было эквивалентом бурных оваций. Рэйни тогда замерла с поднятым кулаком и поняла, что что-то изменилось. Лёд треснул. Не растаял — но треснул. И это было... непривычно. — Сегодня продолжаем отработку ударов, — объявил Чан, выходя перед строем. Голос был всё тем же — ровным, командным, без эмоций. — Вчерашние спарринги показали, что большинство из вас дерутся как слепые котята. Вы машете руками, теряете равновесие, забываете про защиту. Это неприемлемо. В реальном бою такая ошибка стоит жизни. Поэтому сегодня — снова спарринги. Но теперь с полным контактом и до нокаута. Я хочу видеть кровь. Я хочу видеть, кто из вас готов драться насмерть, а кто — только делает вид. Ной, как всегда, стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к какой-то металлической конструкции. Он лениво улыбался, наблюдая за строем с видом кота, который смотрит на аквариум с рыбками. Каждое утро он находил новый способ отравить жизнь новобранцам, и сегодняшний день, судя по его самодовольной физиономии, не должен был стать исключением. Чанов разделили новобранцев на пары — по уровню подготовки, как он сказал. Это было логично: сильные дерутся с сильными, слабые со слабыми. Так все получают шанс чему-то научиться, а не просто быть избитыми. Рэйни оказалась в паре с девушкой из Дружелюбия — пухленькой, добродушной на вид, но на удивление цепкой в спарринге. Они начали отрабатывать прямые удары и блоки, и Рэйни чувствовала, как тело постепенно привыкает к ритму боя. Выпад. Блок. Удар. Уклонение. Её движения становились всё более плавными, инерция шла от бёдер, кулак врезался в блок с приятной, увесистой тяжестью. Чан прошёл мимо их пары, на секунду задержал взгляд, и Рэйни могла поклясться, что заметила микроскопический кивок. Одобрение? Или просто констатация факта: «уже не полный ноль». Она не знала, но от этого кивка внутри разлилось тепло. А потом Ной поднялся со своего места и направился к ним. — Ску-у-учно, — протянул он, растягивая слово, как жевательную резинку. — Чан, ты их как на танцы натаскиваешь, а не на бой. Давай-ка устроим что-нибудь повеселее. Поменяем пары. Чан обернулся к нему, и Рэйни снова заметила то же выражение, что и вчера, — лёгкое напряжение под маской спокойствия. — Пары уже распределены, — ровно сказал он. — По уровню. — А мне насрать на уровень, — отрезал Ной. — Мне нужно посмотреть, кто на что способен в реальной ситуации, а не в тепличных условиях. Вот ты, — он ткнул пальцем в девушку из Дружелюбия, которая всё ещё стояла в стойке, — вали на другую пару. А ты... — его палец упёрся в одного из новобранцев, стоящих у ринга. — Марк. Иди сюда. Покажешь Луне, что такое настоящий бой. Рэйни перевела взгляд на Марка и почувствовала, как всё внутри сжимается в ледяной ком. Марк был переведённым из Искренности, но его телосложение не имело ничего общего с типичными представителями этой фракции, которые обычно были поджарыми и нервными, как борзые. Марк был огромным. Не просто крупным — монументальным. Метр девяносто, широкие плечи, грудная клетка, похожая на бочку, и ручищи, которые могли бы переломать кости одним неловким движением. Он был похож на медведя, которого зачем-то нарядили в человеческую одежду, или на грузчика из порта, который в свободное время балуется подпольными боями. Ходили слухи, что в Искренности он работал на стройке — таскал мешки с цементом и железные балки, — и глядя на его бицепсы, в это легко верилось. — Это шутка? — тихо спросила Джейн, которая наблюдала за происходящим с соседнего мата. — Ной, это какая-то дурацкая шутка? — Заткнись, — бросил Ной, даже не обернувшись. — Или займёшь её место. Джейн замолчала, но её глаза метали молнии. Рэйни смотрела на Марка, оценивая противника. Он был сильнее её — намного сильнее. Но он был медленным. Тяжёлые ноги, массивный корпус, центр тяжести смещён вперёд. Если она будет быстрой, у неё есть шанс. Теоретический. Мизерный. Но есть. — Луна, — голос Ноя вывел её из раздумий. — На ринг. Оба. Рэйни двинулась к рингу, чувствуя, как адреналин начинает медленно, но верно затапливать кровь. Она почти дошла до канатов, когда чья-то рука перехватила её за локоть. Железная хватка. Пальцы сжались чуть выше локтевого сгиба — крепко, но не грубо. Она дёрнулась от неожиданности и обернулась. Чан. Он стоял вплотную к ней — слишком близко для инструктора и новобранца, но в этом не было ничего двусмысленного. Это была конспирация. Его лицо было всё таким же холодным, но глаза... глаза говорили. Быстро, настойчиво, требовательно. — Слушай внимательно, — произнёс он полушепотом, почти не разжимая губ. — Времени нет, поэтому я скажу один раз. Марк силён, но у него есть две слабости. Во-первых, он всегда делает шаг перед ударом. Всегда. Шаг правой ногой — и только потом бьёт. У тебя будет доля секунды. Используй её. Во-вторых, у него открыто горло. Он держит подбородок высоко, это привычка со стройки — смотреть вверх на балки. Бей первая. Бей сразу в горло. Не жди, не думай, не пытайся блокировать — он тебя просто снесёт. Ты должна вырубить его до того, как он начнёт свой первый удар. Быстро, жёстко, без колебаний. Поняла? Рэйни смотрела на него — на его твёрдые скулы, на желваки, которые ходили под кожей, на тёмные глаза, в которых сейчас не было ни холода, ни отстранённости. Только сосредоточенность. И что-то ещё — может быть, беспокойство? Тревога за неё? Или просто нежелание терять новобранца, в которого он вложил пару минут своего времени? — Ты помогаешь мне, — прошептала она, и это был не вопрос. Утверждение. Чан моргнул, и маска на секунду дрогнула. — Я не помогаю, — отрезал он так же тихо, но в его голосе прорезалась та же сталь, что и всегда. — Я даю тебе информацию. Что ты с ней сделаешь — твоё дело. Можешь забыть её и получить по башке. Можешь использовать. Выбор за тобой. А теперь иди. Он отпустил её локоть и отступил на шаг, снова превращаясь в бесстрастного инструктора. Как будто ничего не было. Рэйни повернулась к рингу и глубоко вздохнула. Сердце колотилось где-то в горле. «Бей первая. В горло. Он делает шаг». Она повторяла эти слова как мантру, как заклинание, которое должно защитить её от боли и поражения. Она перелезла под канатами. Марк уже стоял в противоположном углу, разминая шею — медленно, вальяжно, с выражением лёгкого недоумения на лице. Было видно, что ему неловко. Он не хотел драться с девушкой, тем более с той, что весила в два раза меньше него. Но приказ Ноя не обсуждался. — Без правил, — объявил Ной, подходя к краю ринга и опираясь локтями о канаты, как зритель в дешёвом балагане. — Бой до нокаута или до команды «стоп». Сдаваться нельзя. Начали. Марк не двинулся с места. Он стоял и смотрел на Рэйни с каким-то виноватым, почти извиняющимся выражением. — Слушай, — пробормотал он, — мне правда жаль. Я не хочу... Он не договорил. Рэйни не стала ждать. Чан сказал: «Бей первая». И она ударила. Её тело сработало быстрее, чем разум успел осознать происходящее. Инерция от бедра, скручивание корпуса, плечо вперёд — все те уроки, которые Чан вбивал в неё с первого дня, все те часы утренних тренировок с грушей, все те разбитые костяшки и кровавые мозоли — всё это слилось в одно движение. Резкое, точное, смертоносное. Удар пришёлся точно в горло. Косточки кулака врезались в кадык — туда, где кожа тонкая, а хрящ уязвимый. Рэйни почувствовала, как под её костяшками что-то хрустнуло — не то хрящ, не то просто воздух вышел из трахеи Марка с противным, булькающим звуком. Марк захрипел, его глаза расширились от шока и боли, руки инстинктивно взметнулись к горлу. Он попятился, теряя равновесие, и Рэйни поняла — сейчас или никогда. Она не дала ему опомниться. Схватила его правую руку — ту самую, которой он собирался бить, — и вывернула её под неестественным углом, используя его собственную массу против него. Рычаг. Техника, которую Чан показывал на второй день, — примитивная, но эффективная. Марк взвыл от боли и согнулся вперёд, открывая грудную клетку. Рэйни начала бить коленом. Раз за разом — в рёбра, в солнечное сплетение, в грудь. Удар. Удар. Удар. Она чувствовала, как от каждого попадания тело Марка содрогается, как ломается его дыхание, как он пытается вырваться, но она держала его руку в захвате мёртвой хваткой. Пот заливал глаза, мышцы горели огнём, но она не останавливалась. И вдруг Марк ударил в ответ. Не по правилам — просто от отчаяния. Его свободная рука, огромная, как кувалда, врезалась ей в бок. Рэйни почувствовала, как рёбра сжались, как воздух вышибло из лёгких, как перед глазами поплыли красные круги. Удар. Ещё удар. Марк бил её в бок, в одно и то же место, методично и страшно, и с каждым ударом её хватка слабела. Она попыталась перехватить его вторую руку, но он был слишком силён. Слишком массивен. Слишком отчаян. — Отпусти, сука! — прохрипел Марк, и его голос был сдавленным, почти нечеловеческим — последствия её удара в горло. Рэйни не отпускала. Она держалась из последних сил, чувствуя, как рёбра трещат под градом ударов, как боль растекается по всему телу огненной лавой, как темнеет в глазах. Ещё чуть-чуть. Ещё немного — и она вырубит его. Она почти у цели... Но Марк вложил в следующий удар всю свою массу — не просто рукой, а всем телом, разворачивая корпус и вбивая кулак ей в бок, как таран. Рэйни услышала хруст. На этот раз — точно хруст. Рёбра. Или что-то другое внутри неё треснуло от этого удара. Боль была такой сильной, такой ослепительной, что она на секунду потеряла сознание, хотя глаза оставались открытыми. Её пальцы разжались. Она выпустила руку Марка и начала заваливаться назад. Марк не остановился. Он был в ярости, в агонии, в режиме выживания. Его кулак — тот самый, которым он только что крушил её рёбра, — прилетел ей в висок. Голова мотнулась в сторону, как тряпичная кукла. Перед глазами вспыхнул белый свет. А потом — темнота. Рэйни рухнула на бетон ринга, даже не выставив рук, чтобы смягчить падение. Её тело ударилось о твёрдую поверхность с глухим, страшным стуком. Платиновые волосы рассыпались по грязному бетону, как лунная дорожка на чёрной воде. Кровь из разбитой губы смешалась с пылью. Глаза были открыты, но пусты — шок выключил сознание, как рубильник выключает свет. — Стоп! — скомандовал Чан, и в его голосе — впервые за всё время — прорезалось что-то похожее на эмоцию. Не гнев. Не страх. Скорее — жёсткая, сдерживаемая ярость. Но Ной не спешил. — Подожди, — сказал он, вытягивая руку вперёд, как будто останавливал Чана на полпути. — Дай ему закончить. Это же бой до нокаута. — Она уже вырубилась! — рявкнула Джейн откуда-то сбоку. — Ты что, ослеп, урод? Марк стоял над телом Рэйни, тяжело дыша. Его рука всё ещё была сжата в кулак, но он не бил. Просто стоял и смотрел на неё, на её неподвижное тело, на кровь, которая расплывалась по бетону мутной лужицей. На его лице читался ужас — ужас от того, что он сделал. Он не хотел этого. Он просто защищался. — Бой окончен, — произнёс Чан ледяным тоном, отстраняя Ноя плечом и перелезая через канаты. — Марк, отойди. Марк отступил, всё ещё глядя на Рэйни с выражением тошнотворного раскаяния. Чан присел рядом с ней, проверил пульс, приподнял веко. Зрачок реагировал на свет — слабо, но реагировал. Жива. Сотрясение, возможно — трещина в ребре или двух, ушибы, шок. Но жива. Он поднял голову и встретился взглядом с Ноем. — Доволен? — спросил он тихо, но в этом тихом голосе было больше угрозы, чем в любом крике. Ной пожал плечами с деланым равнодушием. — Она сама вызвалась. Я просто дал ей возможность проявить себя. Не моя вина, что она не справилась. Чан ничего не ответил. Просто смотрел на Ноя — долго, тяжело, с таким холодом, что даже Ной, казалось, на мгновение поёжился. Потом Чан перевёл взгляд на Джейн. — Отнеси её в лазарет, — приказал он. — Живо. И не тряси. Если рёбра сломаны, можно повредить лёгкое. Джейн не заставила повторять. Она бросилась на ринг, и вместе с ещё одним новобранцем — тем самым парнем из Искренности, которого Рэйни заменила вчера у мишени, — они подняли её тело с бетона. Рэйни была лёгкой, почти невесомой, и это делало картину ещё более жуткой — её хрупкость, её неподвижность, её кровь на полу, как будто кто-то сломал дорогую фарфоровую куклу и бросил на помойку. Чан смотрел им вслед. Его лицо было каменным, но внутри что-то горело. Не жалость — Бесстрашные не жалели. Это было что-то другое. Разочарование? Да. И злость — на Ноя, на систему, на самого себя за то, что не смог предотвратить. Он дал ей информацию, он подготовил её как мог, но этого оказалось недостаточно. Реальность снова доказала, что информация без силы — ничто. Что можно знать слабости противника и всё равно проиграть, если противник просто раздавит тебя массой. — Продолжаем тренировку, — произнёс он вслух, поворачиваясь к строю. Голос был ровным, но новобранцы заметили, что желваки на его скулах всё ещё ходят ходуном. — Следующая пара — на ринг. --- В лазарете пахло антисептиком, бинтами и застарелой болью. Это было небольшое помещение в одном из боковых коридоров, укомплектованное старыми железными койками, парой мониторов и шкафчиком с медикаментами. Врач — пожилая женщина с уставшими глазами и татуировкой змеи на предплечье (бывшая бесстрашная, теперь — их медик), — осмотрела Рэйни быстро и деловито. — Сотрясение средней степени, — констатировала она, записывая что-то в планшет. — Ушиб двух рёбер, трещины нет, но ушиб сильный. Гематома на боку будет размером с хороший баклажан. Плюс множественные ушибы лица. Жить будет. Через пару дней встанет. Если не будет осложнений. — Через пару дней? — переспросила Джейн, которая сидела на соседней койке, нервно теребя край майки. — Но у нас каждый день — зачёт в таблицу! Если она пропустит пару дней, она вылетит! Врач посмотрела на неё поверх очков. — Если она встанет раньше и пойдёт драться с таким сотрясением, то вылетит ещё быстрее. Прямиком в морг. Поэтому пусть лежит. Это приказ. --- Тишина была первой вещью, которую Рэйни ощутила, когда вынырнула из чёрного, вязкого небытия. Не грохот арматуры по железу, не крики Ноя, не топот трёх десятков ног по бетону — тишина. Глубокая, ватная, почти осязаемая. Она попыталась открыть глаза, и это простое действие потребовало таких усилий, словно веки были залиты свинцом. Лазарет. Всё тот же серый потолок, те же тусклые лампы, тот же запах антисептика пополам с застарелой сыростью. Только теперь за узким окном-бойницей под потолком сгущались сумерки — или, наоборот, только начинался рассвет? Рэйни не могла понять, сколько времени прошло. Час? Десять часов? Сутки? Тело отвечало глухой, пульсирующей болью в боку и тупым давлением в висках — сотрясение давало о себе знать, как непрошеный гость, который явно не собирался уходить по-хорошему. Она попыталась пошевелиться и зашипела сквозь зубы. Рёбра — или то, что от них осталось, — прострелили острой вспышкой. Диагноз врачихи насчёт «ушиба без трещины» теперь казался сомнительным. Лучше бы трещина — тогда по крайней мере было бы официальное освобождение от тренировок. — Очнулась. Голос Джейн раздался откуда-то справа, и Рэйни с трудом повернула голову — движение отозвалось новой вспышкой боли в виске, но хотя бы шея слушалась. Джейн сидела на краю её кровати, и выглядела она... странно. Очень странно. Вместо привычной чёрной формы Бесстрашия на ней было что-то, напоминающее помесь тактического снаряжения и маскировочного костюма: плотные штаны с накладками на коленях, жилет с множеством карманов, высокие ботинки на шнуровке. Лицо было раскрашено полосами тёмно-зелёного и коричневого — боевой грим, грубый, явно нанесённый впопыхах. Рыжие волосы, обычно рассыпанные по плечам, были туго стянуты в узел на затылке и убраны под чёрную бандану. В руках она вертела защитные очки с затемнёнными стёклами. — Ты выглядишь... — Рэйни облизала пересохшие губы, пытаясь подобрать слово, — как будто собралась штурмовать вражеский бункер. Что за дерьмо происходит? Джейн слабо улыбнулась, но улыбка вышла кривой, какой-то вымученной. Она нервно крутила очки в пальцах, не глядя Рэйни в глаза. — Мы едем играть в войну, — сказала она будничным тоном, словно сообщала прогноз погоды. — В войну? — Рэйни нахмурилась, и это простое движение мышц лба отозвалось тупой болью где-то за глазницами. — Ты серьёзно? Какая, к чёрту, война? Я думала, у нас спарринги и бег до рвоты. — Это вторая фаза, — пояснила Джейн, наконец поднимая на неё взгляд. — Командные учения. Тактические. Нас везут куда-то за город, там заброшенный индустриальный парк. Делимся на две команды, у каждой — флаг. Нужно захватить флаг противника и защитить свой. Оружие — имитационное, стреляет дротиками с паралитиком. Попадание в конечность — она отказывает на час. В корпус или голову — полная иммобилизация. Всё как в реальном бою, только без смертей. Ну, почти без смертей. Рэйни слушала, и по мере того как смысл слов доходил до её затуманенного сотрясением мозга, внутри поднималась горячая, злая волна. Командный бой. Тактика. Настоящее оружие — пусть и нелетальное. Это было именно то, ради чего она шла в Бесстрашие. Не просто махать кулаками на ринге, а чувствовать себя частью чего-то большего, действовать в команде, использовать голову, а не только мышцы. Она рывком села на кровати. Мир поплыл. Стены лазарета качнулись, как палуба корабля в шторм, перед глазами заплясали чёрные мушки, а боль в боку вспыхнула с такой силой, что Рэйни на мгновение подумала — всё, сейчас снова отключится. Но она удержалась. Вцепилась пальцами в край матраса, закусила губу до металлического привкуса крови и заставила зрение сфокусироваться. — Я иду с тобой, — сказала она. Это был не вопрос. Это было утверждение. Приказ самой себе. Джейн смотрела на неё, и в её глазах читалось то, что Рэйни меньше всего хотела видеть, — жалость. Густая, липкая, как сироп, жалость. И ещё — что-то похожее на стыд. — Нет, Луна. Ты не идёшь. — Я сказала — иду, — Рэйни уже спускала ноги с кровати на холодный бетонный пол. Босые ступни коснулись шершавой поверхности. — Помоги мне найти мои берцы. И форму. Где моя форма? — Луна... — голос Джейн дрогнул, и это заставило Рэйни замереть. Джейн никогда не дрожала. Она была нервной, дёрганой, могла паниковать по пустякам, но её голос не дрожал даже в тот момент, когда Ной грозил поставить её к мишени вместо того парня. А теперь дрогнул. И от этого у Рэйни по позвоночнику пополз холодок — предчувствие того, что она услышит дальше. — Что? — спросила она, и её собственный голос стал тихим, почти мёртвым. Джейн глубоко вздохнула. Она всё ещё не смотрела Рэйни в глаза — вертела в пальцах чёртовы защитные очки, как будто они были самой важной вещью во вселенной. — Ной сказал... — начала она и запнулась. Выругалась сквозь зубы — длинно, грязно, совершенно не в духе бывшей эрудитки. — Блядь. Короче. Сегодня последний день недели. Таблица обновилась сегодня утром. Твоя позиция... — она замолчала, подбирая слова, но в Бесстрашии не было слов, которые могли бы смягчить удар. — Я вылетела, — закончила за неё Рэйни. Это был не вопрос. Джейн кивнула. Медленно, мучительно, словно каждое движение причиняло ей боль. — Ты пропустила почти два дня, пока была в отключке. За вчерашний день — минус за неявку на тренировку. За сегодня — автоматический минус, потому что ты в лазарете, а не в строю. И нокаут от Марка — это тоже минус. Ты... ты на двадцать седьмом месте. Последние пятнадцать вылетают. Ной подписал приказ сегодня утром. Всё кончено, Луна. Тишина. Рэйни сидела на краю кровати и смотрела в одну точку — на трещину в бетонной стене, которая змеилась от угла к потолку. Трещина была старой, тёмной, кое-где из неё торчали обрывки арматуры. Она напоминала саму Рэйни — что-то повреждённое, надломленное, но всё ещё держащееся за структуру, которая грозила рухнуть. Всё кончено. Она повторяла эти слова про себя, пробовала их на вкус. Они были горькими. Нет, не горькими — они были никакими. Пустыми. Как выпотрошенная оболочка насекомого, из которой ушла жизнь. Она прошла через тест, через выбор, через Серую Пустошь своей прежней жизни, через прыжок с поезда, через побои, через ножи у своего лица — и всё ради того, чтобы вылететь в первую же неделю? Чтобы её вышвырнули, как сломанную игрушку, как бракованный материал, который не выдержал нагрузки? — Ты врёшь, — сказала она, хотя знала, что Джейн не врёт. — Я бы не стала, — тихо ответила Джейн. — Ты же знаешь. Я бы не стала врать тебе. Рэйни знала. Именно поэтому молчание, которое наступило после, было таким тяжёлым, таким оглушительным. Она сидела на кровати — босая, в больничной рубашке, с гематомой на боку размером с хорошую дыню и сотрясением, которое делало мир зыбким и ненадёжным, — и чувствовала, как внутри что-то рушится. Не надежда — надежды она не позволяла себе с самого начала. Рушилось что-то другое. Упрямство. Злость. Вера в то, что если достаточно сильно биться головой о стену, стена рано или поздно треснет. Стена не треснула. Голова треснула. — Мне нужно идти, — сказала Джейн, и её голос звучал так, словно каждое слово причиняло ей физическую боль. — Поезд отходит через пятнадцать минут. Если я опоздаю, меня саму вышвырнут на следующей неделе. Ты же знаешь Ноя — он только и ждёт повода. Рэйни кивнула. Медленно, деревянно, как сломанный автомат. — Иди, — сказала она. — Не опаздывай. Джейн встала с кровати. Постояла пару секунд, глядя на Рэйни сверху вниз, и в её глазах блеснуло что-то мокрое — может быть, слёзы, может быть, просто отражение лазаретных ламп. Она наклонилась и коротко, неловко обняла Рэйни за плечи — осторожно, стараясь не задеть больной бок. — Я вернусь, — прошептала она. — После игры. И мы что-нибудь придумаем. Ты же знаешь — я эрудитка, у меня мозги работают. Может, есть какой-то способ оспорить решение Ноя. Может, апелляция, или... — Иди, — повторила Рэйни. — Правда. Не опоздай. Джейн выпрямилась, сжала её плечо напоследок и быстро, почти бегом, вышла из лазарета. Её шаги простучали по коридору и стихли. Рэйни осталась одна. Она сидела на кровати, смотрела на трещину в стене и пыталась понять, что чувствует. Пустоту? Да, но не обычную. Какую-то звенящую, гудящую пустоту, похожую на звук лопнувшей струны, который всё ещё вибрирует в воздухе. Она была никем. Изгоем. Человеком без фракции. Через несколько часов — может, утром следующего дня — за ней придут, заберут форму, выдадут серые обноски, в которых ходят изгои, и выставят за ворота. «Семья не примет обратно», — вспомнила она слова Чан, сказанные в первый день. Обратный путь отрезан. Она не существует больше ни для Отречения, ни для Бесстрашия, ни для любой другой фракции. Она — призрак. --- Поезд уже набирал ход. Стальной червь, грохочущий по рельсам, рассекал вечерние сумерки, и его вагоны — открытые, без стен, с низкими металлическими бортами — были забиты чёрными фигурами Бесстрашных. Они стояли плечом к плечу, проверяли оружие, смеялись, перекрикивались, завязывали банданы и поправляли разгрузочные жилеты. Возбуждение висело в воздухе, осязаемое, как озон перед грозой. Война. Их стихия. Их главное развлечение. Даже новобранцы, которым обычно доставалась роль пушечного мяса, выглядели взбудораженными — страх перед таблицей отступил на второй план, уступив место древнему, первобытному азарту охотника. Чан стоял у открытой двери вагона, держась одной рукой за поручень, и смотрел на проплывающий мимо пейзаж — заброшенные склады, ржавые металлоконструкции, серый бетон. Его лицо было спокойным, даже скучающим, но глаза — внимательные, цепкие — фиксировали каждую деталь. Он уже знал, что их привезут на старый заводской комплекс на окраине города. Знал, что команды будут делить Ной и он сам. Знал, что бой будет жёстким, возможно — с реальными травмами, несмотря на нелетальное оружие. И знал — только что узнал, из утреннего рапорта, — что новобранец по прозвищу Луна выбыла из программы. Он не удивился. С таким диагнозом, с такими результатами, с такой вопиющей неспособностью держать язык за зубами она была обречена с самого начала. Он сделал для неё больше, чем для любого другого новобранца за последние полгода, — и всё равно этого оказалось недостаточно. Система перемолола её, как перемалывала десятки до неё и перемелет десятки после. В этом не было трагедии. В этом была рутина. И всё же, когда он смотрел в проём двери на убегающие рельсы, что-то внутри него — маленькое, непрошеное, раздражающее — не давало покоя. Он вспоминал, как она стояла у мишени с ножами вокруг головы. Как упрямо била грушу в три часа ночи. Как смотрела на него перед тем, как выйти на ринг против Марка, — взглядом, в котором не было мольбы, а была только холодная, сосредоточенная решимость. «Жаль», — подумал он и тут же мысленно одёрнул себя. В Бесстрашии нет места жалости. Жалость — это яд. Жалость убивает. Поезд начал ускоряться. Последние отставшие бесстрашные запрыгивали в вагоны — кто с разбегу, хватаясь за протянутые руки товарищей, кто подтягиваясь на одних мышцах, с лёгкостью, выработанной годами практики. Чан скользнул взглядом по платформе, которая уже заканчивалась, переходя в щебеночную насыпь, и уже собирался отвернуться, когда заметил движение. Фигура. Маленькая, быстрая, отчаянная. Она бежала по насыпи, догоняя последний вагон, и её платиновые волосы бились на ветру, как боевое знамя. Чан моргнул, не веря своим глазам. «Не может быть». Но это была она. Луна. Рэйни. Как бы её ни звали — это была она, и она бежала за поездом так, словно от этого зависела её жизнь. Чёрная форма Бесстрашия сидела на ней мешковато, на лице были размазаны полосы боевого грима, нанесённые явно в темноте и впопыхах, и даже с расстояния десяти метров Чан видел, как она припадает на правый бок — ровно там, где Марк вбивал свои удары. Каждый шаг причинял ей боль. Он видел это по её лицу — бледному, сжатому в маску упрямой муки. Но она бежала. «Ты же выбыла, дура, — подумал Чан, и мысль эта была яростной, почти злой. — Ты же, блядь, выбыла. У тебя сотрясение, ушиб рёбер, и ты официально исключена. Какого хрена ты здесь?» Но его рука уже сама тянулась к дверному проёму. Рэйни увидела его. Их глаза встретились — её, дикие, отчаянные, горящие безумным огнём человека, которому нечего терять, и его, тёмные, глубокие, в которых на мгновение отразилось что-то, похожее на... уважение? Изумление? Или просто профессиональная оценка: «этот новобранец окончательно спятил, но бегает быстро». Поезд ускорялся. Насыпь заканчивалась, переходя в бетонную стену какого-то туннеля. Ещё несколько секунд — и вагон уйдёт вперёд, оставив её позади, одну, на пустых рельсах, изгоем без фракции и без будущего. Чан протянул руку. Он сам не понимал, зачем это делает. Она не должна была здесь быть. Она нарушала прямой приказ. Она была списанным материалом, отработанным ресурсом, нулём в таблице. Но он протянул руку — сильно, далеко, рискуя сам потерять равновесие и вывалиться из вагона на полном ходу. Рэйни смотрела на его протянутую ладонь — единственное, что связывало её с уносящимся поездом, с Бесстрашием, с жизнью, которую она сама себе выбрала. На мгновение ей показалось, что время остановилось. Она видела его лицо — напряжённое, с вздувшимися желваками на скулах. Видела его руку — сильную, с длинными пальцами и выступающими венами. И она прыгнула. Её ладонь встретилась с его ладонью. Пальцы сомкнулись в замок — мёртвой, железной хваткой, в которой не было ни нежности, ни колебаний, только чистая, концентрированная сила. Чан рванул её на себя — одним мощным, слитным движением, вкладывая в рывок всю массу своего тела. Её ноги оторвались от земли, и на секунду она повисла над пропастью между поездом и насыпью — а потом рухнула внутрь вагона, на жёсткий металлический пол, ободрав колени и локоть и едва не впечатавшись лицом в чьи-то берцы. — Какого хера?! — раздался чей-то возмущённый голос. — Это кто ещё? Рэйни поднялась — медленно, превозмогая боль в боку, которая после рывка стала острой, почти непереносимой. Она оперлась спиной о стену вагона и наконец выпрямилась во весь рост. Её волосы были спутаны, лицо покрыто потом пополам с боевым гримом, на губе выступила капля крови — кажется, она прикусила её во время падения. Но она стояла, и она была в поезде. Джейн, стоявшая в другом конце вагона, увидела её и ахнула так громко, что на неё обернулись. — Луна?! Ты... ты что здесь делаешь?! Ты же... тебя же... — Потом, — выдохнула Рэйни, всё ещё пытаясь отдышаться. И тут перед ней возник Ной. Он появился из глубины вагона, как акула, почуявшая кровь в воде. Его глаза — холодные, злые, но при этом искрящиеся каким-то извращённым любопытством — впились в Рэйни. Он медленно, картинно обошёл её по кругу, рассматривая так, как рассматривают диковинный экспонат в музее патологий: порванная форма, сбитое дыхание, кровь на губе, безумный блеск в глазах. — Луна, — произнёс он, и его голос был сладким, почти ласковым, что звучало ещё страшнее, чем его обычный рык. — А я-то думал, мы с тобой попрощались. Я лично подписал твой приказ об отчислении. Сегодня утром. Ты должна быть в лазарете, собирать свои вещи и молиться, чтобы кто-нибудь из Отречения сжалился над тобой и пустил переночевать. Кто тебя отпустил из лазарета? Рэйни выпрямилась ещё больше — насколько позволяли рёбра — и посмотрела ему прямо в глаза. — Я сама ушла, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё вибрировало от напряжения. — Меня никто не пускал. Ной приподнял бровь. Его взгляд метнулся к Чану, который всё ещё стоял у двери с непроницаемым лицом, потом — обратно к Рэйни. Он смотрел на неё долго, слишком долго, и в этом взгляде читалась работа мысли: как поступить? Выбросить её из поезда прямо сейчас, на полном ходу? Устроить показательную порку перед строем? Или... Он усмехнулся. Это была нехорошая усмешка — та самая, которая предвещала что-то куда более опасное, чем простой приказ убираться. Он словно придумал что-то на ходу — какую-то идею, которая его позабавила. — Сама ушла, значит, — повторил он, пробуя слова на вкус. — Ну-ну. — Он сунул руки в карманы и, развернувшись на каблуках, двинулся вглубь вагона. Уже через плечо он бросил: — Чан, разберись со своим найдёнышем. И проследи, чтобы она не сдохла до начала игры. Мёртвые новобранцы — это плохая статистика. И он ушёл, растворившись в толпе бесстрашных. Рэйни осталась стоять у стены, всё ещё прижимая ладонь к ноющему боку и чувствуя, как бешено колотится сердце. Она не знала, что это было — отсрочка приговора или просто желание Ноя посмотреть, как она опозорится в реальном бою. Но она всё ещё была здесь. В поезде. В игре. Джейн пробралась к ней сквозь толпу, схватила за плечи, встряхнула — осторожно, но решительно. — Ты ёбнутая, — сказала она с чувством. — Ты абсолютно, клинически ёбнутая. У тебя сотрясение. У тебя сломаны рёбра. Тебя вышвырнули. Ты какого хера творишь? — Я не знаю, — честно ответила Рэйни. — Просто... не смогла там лежать. Не смогла ждать, пока меня выведут за ворота. Если это мой последний день в Бесстрашии, я хочу провести его в бою. А не на больничной койке. Джейн покачала головой, но в её глазах — помимо страха и раздражения — мелькнуло что-то ещё. Гордость? Восхищение? Трудно было сказать. Она просто вздохнула, смиряясь с неизбежным, и достала из своего жилета запасную бандану. — На, — сказала она, протягивая её Рэйни. — Повяжи. И держись рядом со мной. Может, у тебя и нет места в таблице, но в тактической игре таблица не имеет значения. Там важно другое. Рэйни взяла бандану и повязала её вокруг головы, убирая с лица мешающиеся пряди волос. Теперь она была готова. Или почти готова. Чан, всё это время стоявший у двери, молча наблюдал за этой сценой. Когда Джейн закончила инструктировать Рэйни, он подошёл — короткими, размеренными шагами — и встал напротив неё. Она подняла на него глаза. — Спасибо, — сказала она тихо. — За руку. Чан не ответил. Его лицо было всё той же маской — спокойной, холодной, профессиональной. Но его взгляд задержался на ней дольше обычного, и в этом взгляде читалось что-то, чего она не могла расшифровать. — Не благодари, — сказал он наконец. — Ещё неизвестно, переживёшь ли ты эту игру. С сотрясением и ушибом рёбер ты — лёгкая мишень. Если тебя подобьют в первые пять минут, это будет не моя проблема. Рэйни усмехнулась — криво, через силу, но в этой усмешке был вызов. — Тогда сделай так, чтобы я была в твоей команде. И чтобы меня не подбили в первые пять минут. Чан ничего не ответил. Просто развернулся и ушёл вглубь вагона. Но секунду спустя Рэйни заметила, как уголок его губ чуть дрогнул — то ли в усмешке, то ли в чём-то, что он прятал даже от самого себя. --- Пять минут спустя поезд начал тормозить. Впереди, в сгущающихся сумерках, показались очертания огромного индустриального комплекса — заброшенные заводские корпуса, ржавые цистерны, эстакады, уходящие в темноту, и бесконечные лабиринты из бетонных блоков и металлоконструкций. Это был идеальный полигон для тактических игр. Идеальное место для того, чтобы убивать — пусть и понарошку. Ной вышел в центр вагона и хлопнул в ладоши, привлекая внимание. Гул голосов стих. — Правила! — рявкнул он, и его голос разнёсся по всему вагону, перекрывая даже грохот колёс. — Слушать сюда, ублюдки, потому что два раза я повторять не буду! Он поднял в руке оружие — имитационную винтовку с коротким стволом и магазином, заряженным дротиками. Дротики были тонкими, с ярко-оранжевым оперением и маленькими ампулами на концах — в них плескалась зеленоватая жидкость, паралитик, способный обездвижить человека за пару секунд. — У каждой команды — свой флаг и своя база, — продолжал Ной. — Базы расположены на противоположных концах комплекса. Ваша задача — спрятать свой флаг так, чтобы противник его не нашёл, и одновременно найти и захватить флаг противника. Бой ведётся до тех пор, пока один из флагов не будет доставлен на базу захватчика. Попадание дротиком в конечность — отказ конечности на час. Будете прыгать на одной ноге, стрелять с одной руки, хули. Попадание в корпус или голову — полная иммобилизация на час. Считаетесь убитыми. Лежите и не двигаетесь до конца игры. Если попытаетесь встать или продолжить бой в «убитом» состоянии — команда получает штраф, а лично вы будете иметь дело со мной после игры. Ясно? Строй ответил нестройным, но бодрым хором: «Так точно!» и «Да!». Ной удовлетворённо кивнул и передал слово Чану. — Команды, — коротко произнёс Чан, выходя вперёд. — Я и Ной — капитаны. Набираем по очереди. Ной, выбирай первым. Ной осклабился и тут же ткнул пальцем в одного из рождённых бесстрашных — коренастого парня с бычьей шеей и татуировкой в виде черепа на пол-лица. — Грэй, ко мне. Чан выбрал следом — высокую мускулистую девушку из бесстрашных по рождению, которая славилась своей выносливостью и скоростью. Ной — снова рождённого. Чан — снова рождённого. Так продолжалось несколько кругов. Лучшие бойцы уходили в обе команды, оставляя новобранцев на потом, как объедки с барского стола. Потом настала очередь тех, кто был ближе к концу списка. Ной, не глядя, ткнул пальцем в Джейн и даже не удосужился запомнить её имя — просто махнул рукой: «Рыжая, в мою команду». Джейн сглотнула, но пошла — перечить капитану значило нарваться на неприятности ещё до начала игры. Чан, в свою очередь, пробежал глазами по оставшимся новобранцам и остановил взгляд на Рэйни. Она стояла в заднем ряду, стараясь не привлекать внимания, но её платиновые волосы всё равно выделялись в толпе как маяк. — Луна, — сказал Чан, и его голос прозвучал буднично, как будто он называл имя очередного бойца из списка, а не человека, который официально был мёртв для фракции. — В мою команду. Рэйни вышла вперёд, чувствуя на себе взгляды десятков глаз. Удивлённые, насмешливые, любопытные. Кто-то из рождённых хмыкнул — мол, Чан подбирает отбраковку. Но никто не осмелился комментировать вслух. Авторитет Чана был достаточно высок, чтобы ему позволяли такие странные решения. Когда команды были укомплектованы, поезд окончательно остановился. Бесстрашные начали выпрыгивать на землю — в ночь, в холод, в лабиринт ржавого металла и серого бетона, где им предстояло сражаться. Рэйни спрыгнула одной из последних и тут же пошатнулась, схватившись за ребро, — приземление отдалось острой болью в боку. Но она не упала. Она выпрямилась, поправила бандану, проверила оружие — ей выдали короткий имитационный пистолет и два запасных магазина с дротиками — и направилась к своей команде. Игра начиналась. И для Рэйни это была, возможно, последняя игра в её жизни — по крайней мере, в Бесстрашии. Она собиралась сыграть в неё так, чтобы её запомнили. Даже если ради этого придётся разбить себе все оставшиеся рёбра. --- Команда Чана собралась в кучку — двадцать чёрных фигур, сгрудившихся за ржавым остовом какого-то промышленного котла. Вечер окончательно перетёк в ночь, и единственным освещением теперь служили редкие прожекторы на столбах да тусклое зарево далёких городских огней, отражавшееся в низких облаках. Пахло сыростью, машинным маслом и металлической пылью — запахи заброшенного завода, который давно уже перестал быть заводом и стал полигоном для боевых игр. Чан стоял в центре, разложив на импровизированном столе — куске фанеры, пристроенном на двух бочках, — карту комплекса. Карта была грубой, нарисованной от руки, с пометками вроде «склад №3 — крысы» и «переход завален». Его палец скользил по линиям, обозначавшим эстакады и цеха, пока он раздавал указания. — Делимся на три группы, — говорил он, и его голос был деловым, отрывистым, как всегда на тренировках. — Первая — штурмовая, идёт в лоб через главный цех, отвлекает внимание. Вторая — заходит с востока, через цистерны, перерезает подкрепление. Третья — резервная, охраняет базу и наш флаг. Вопросы? Вопросов ни у кого не было. Вернее, вопросы были, но задавать их никто не решался — Чан не поощрял дискуссии во время брифинга. Зато все тут же начали спорить о деталях: кто пойдёт в штурмовую, кто в резерв, кто понесёт флаг, кто будет командиром второй группы. Ругань вспыхнула мгновенно — грязная, сочная, полная профессиональных оскорблений, которыми бесстрашные обменивались с такой же лёгкостью, с какой дышали. — Какого хера ты лезешь в штурмовую, Мёрфи? Ты в прошлый раз в двух метрах от мишени промазал! — Завали ебало, Крейг, ты сам в резерве просидел всю игру и ни одного выстрела не сделал! — Я сказал — резерв прикрывает базу, а не просиживает жопу! — Да пошли вы оба, я со снайперской винтовкой, мне нахер не нужна ваша штурмовая! Рэйни стояла на краю этого галдящего клубка, и с каждой секундой её раздражение росло. Они тратили драгоценное время. Они ругались о том, кто главнее, в то время как команда Ноя, скорее всего, уже выдвинулась на позиции. Ной не стал бы терять время на бессмысленные дебаты — он просто рявкнул бы приказ, и его люди побежали бы выполнять. Она отошла на несколько шагов, вглядываясь в темноту. Комплекс был огромен — лабиринт из бетонных стен, ржавых труб, покорёженных металлоконструкций и каких-то заброшенных сооружений, назначения которых она даже не могла определить. Где-то в этой громадине пряталась команда противника. Где-то там был спрятан их флаг — неоновый, светящийся в темноте, как маяк. Если просто бегать по лабиринту, пытаясь найти его наугад, можно потратить всю ночь и не найти ничего. А потом она увидела его. Колесо обозрения. Оно возвышалось над комплексом, как скелет доисторического чудовища — огромное, ржавое, мёртвое. Когда-то, видимо, здесь была ярмарочная площадь или что-то вроде парка развлечений для работников завода, но теперь колесо стояло заброшенным, и его металлические фермы чернели на фоне ночного неба, как вены на теле мертвеца. Оно было старым, опасно старым. Но оно было высоким. С его верхушки можно было увидеть весь комплекс как на ладони. Рэйни прикинула расстояние. Метров сорок до основания, потом — подъём по ржавым конструкциям. Опасно? Да, пиздец как опасно. С её-то рёбрами и сотрясением каждое неловкое движение могло стать последним. Но если она доберётся до верхушки, она увидит то, чего не увидит никто другой. Флаг. Место, где Ной его спрятал. И тогда вся эта игра перестанет быть беготнёй в темноте и станет хирургической операцией — точной, быстрой, смертоносной. Она поправила ремень винтовки на плече и двинулась к колесу. Шаги за спиной раздались почти сразу. Тяжёлые, уверенные — она уже узнавала эту поступь. Даже не оборачиваясь, она поняла, кто идёт за ней. — Ты куда? — голос Чана прозвучал с усмешкой, но в этой усмешке был не сарказм, а скорее любопытство. — Прыгать с колёс, пока никто не видит? Рэйни обернулась через плечо, не сбавляя шага. — Я хочу посмотреть, где флаг. У них флаги неоновые. Если забраться повыше, можно увидеть весь комплекс. Чан поднял бровь — едва заметно, на какую-то долю секунды, — но ничего не сказал. Просто пошёл следом. Они подошли к основанию колеса. Вблизи оно выглядело ещё более устрашающе: гигантская металлическая конструкция, с которой свисали оборванные тросы и лохмотья краски. Ступеньки — узкие, ржавые, приваренные к основной балке, — уходили вертикально вверх, теряясь в темноте. Некоторые из них были погнуты, другие, казалось, держались на честном слове. Ветер, пронизывающий и холодный, завывал в металлических переплётах, и всё сооружение тихо, угрожающе поскрипывало. — Ты серьёзно? — спросил Чан, оглядывая колесо с выражением скепсиса. — Вполне, — ответила Рэйни и взялась за первую перекладину. Металл был холодным и шершавым от ржавчины. Она подтянулась — боль в боку тут же напомнила о себе тупой, зудящей вспышкой, но Рэйни стиснула зубы и полезла дальше. Вторая ступенька. Третья. Движения были медленными, осторожными — она проверяла каждую опору, прежде чем перенести на неё вес. Чан полез за ней. Она слышала его дыхание позади и чувствовала, как металлическая конструкция чуть вздрагивает под его весом. — Ты не обязан за мной идти, — сказала она, не оборачиваясь. — Я сама справлюсь. — Ага, — ответил он сзади, и в его тоне снова прозвучала та же странная усмешка. — Видел я, как ты сама справляешься. Потом приходится нести тебя в лазарет. Рэйни хотела было ответить что-то колкое, но тут её нога нащупала следующую ступеньку — и ступенька предательски скрипнула. Она замешкалась, и в этот момент Чан, который лез снизу, поравнялся с ней, остановившись на соседней перекладине. Он оказался ближе, чем она думала, — на расстоянии вытянутой руки. — Слушай, — сказал он уже без усмешки, серьёзно. — Ты уверена, что это хорошая идея? С твоими-то рёбрами? — С моими рёбрами всё в порядке, — соврала Рэйни и полезла выше. В этот момент ступенька под её левой ногой с хрустом проломилась. Это был даже не скрип — это был треск, резкий и окончательный, как выстрел. Металл, проеденный ржавчиной насквозь, рассыпался в труху, и нога Рэйни ушла в пустоту. Она вскрикнула — коротко, сдавленно — и полетела вниз, инстинктивно хватаясь руками за всё, до чего могла дотянуться. Пальцы ободрало о ржавый металл, но она каким-то чудом зацепилась за поперечную балку обеими руками. Тело дёрнулось, останавливая падение, и повисло над двадцатиметровой пустотой. Боль в рёбрах взорвалась ослепительной вспышкой. Мышцы на руках взвыли от перенапряжения. Ноги болтались в воздухе, не находя опоры. Рэйни висела, вцепившись в ржавую балку побелевшими от напряжения пальцами, и слышала только грохот собственного сердца да шум ветра. А потом — руки. Сильные, железные руки, схватившие её за бедро. Чан. Он оказался рядом за какую-то долю секунды — она даже не заметила, как он переместился. Его ладонь легла под её правое бедро, вторая — чуть выше колена, и он толкнул её вверх, давая точку опоры. — Давай! — рявкнул он. — Правую ногу! Туда, где перекладина целая! Правее! Блядь, правее, говорю! Рэйни, всё ещё вися на руках, нащупала ногой указанную перекладину — эта выдержала, не прогнулась, не затрещала. Она перенесла вес на ногу, отпустила одну руку, потом вторую и наконец оказалась в относительно безопасном положении — стоя на двух ногах, прижавшись спиной к холодной металлической балке. Дыхание было рваным, сердце колотилось где-то в горле, пальцы саднило, на ладонях выступила кровь из мелких порезов. — Цела? — спросил Чан. Он всё ещё стоял на соседней перекладине, в метре от неё, и его лицо было напряжённым — не испуганным, а сосредоточенным, как у человека, который только что предотвратил катастрофу и теперь оценивает ущерб. — В порядке, — выдохнула она. — Спасибо. Она сказала это искренне. Без сарказма, без колкостей — просто «спасибо», потому что слов в этой ситуации больше не требовалось. Он только что спас её от падения с пятнадцатиметровой высоты, и никакой сарказм не мог этого замаскировать. Чан коротко кивнул и ничего не ответил. Но его взгляд задержался на ней дольше, чем обычно — он словно проверял, действительно ли она в порядке, действительно ли может продолжать подъём. — Может, хватит? — спросил он, когда они возобновили подъём. — Мы уже достаточно высоко. Давай осмотримся отсюда. Они были метрах в пятнадцати над землёй. С этой высоты открывался неплохой вид на ближайшие цеха и цистерны, но дальняя часть комплекса всё ещё скрывалась за нагромождением конструкций. — Нет, — ответила Рэйни, продолжая лезть. — Нужно выше. Отсюда я вижу только половину комплекса. Флаг может быть где угодно. Чан выдохнул что-то похожее на ругательство, но снова полез следом. Рэйни не сразу заметила, что с ним что-то не так. Он лез уверенно, методично, но его движения стали чуть более скованными, чем обычно. Его дыхание — она слышала его за своей спиной — стало более поверхностным. Он перестал отпускать комментарии. Просто лез молча, сосредоточенно, и в этой сосредоточенности было что-то натужное, что-то, что не имело отношения к физической нагрузке. И тут она вспомнила. Тот момент на ринге с ножами. Он метал ножи с десяти метров — идеально, хладнокровно, без тени сомнения. Но сегодня, когда она посмотрела ему в глаза перед тем, как полезть на колесо, она уловила что-то... что-то, что тогда не поняла. Микроскопическую паузу. Едва заметное колебание. — Чан, — сказала она, не оборачиваясь, — ты боишься высоты? Пауза. — Я не боюсь высоты, — ответил он ровным голосом, но в этом ровном голосе было слишком много контроля. Слишком много усилий, потраченных на то, чтобы он звучал ровно. — Врёшь, — сказала она просто. Ещё одна пауза. Потом — короткий, сдавленный смешок, больше похожий на выдох. — Не люблю. Это не страх. Это... рациональная неприязнь. — Рациональная неприязнь, — повторила Рэйни, и, несмотря на боль в рёбрах, на саднящие ладони и на то, что она только что едва не разбилась насмерть, уголки её губ дрогнули в усмешке. — Красиво звучит. Надо запомнить. — Лезь давай, — буркнул он сзади. Они поднимались ещё минут пять. Конструкция колеса становилась всё более хлипкой, чем выше они забирались. Теперь они лезли не по ступенькам, а по основным несущим балкам — широким, но скользким от ночной росы. Внизу, в пятнадцати метрах под ними, земля казалась далёкой и нереальной. Ветер на высоте усилился, трепал волосы, забирался под куртку ледяными пальцами. — Далеко ещё? — спросил Чан, и по его голосу Рэйни поняла, что он изо всех сил старается не смотреть вниз. — Почти на месте, — ответила она. Они достигли центра колеса — той точки, где сходились все лопасти, образуя круг диаметром метра три. Это была относительно ровная площадка из перекрещивающихся балок, с которой открывался вид на весь комплекс. Но Рэйни, оглядевшись, поняла, что этого недостаточно. Дальний угол, где, как она подозревала, могла быть база Ноя, всё ещё скрывался за высокой эстакадой. — Надо ещё выше, — сказала она, глядя вверх. Выше была только одна из лопастей колеса — та, что уходила дальше от центра. Металлическая ферма, сужающаяся к краю, с редкими поперечными перекладинами. Настоящий эквилибристический этюд для каскадёра-самоубийцы. Чан проследил за её взглядом. — Ты ненормальная, — сказал он. Но это не прозвучало как оскорбление. Скорее — как констатация факта, смешанная с чем-то, что в устах любого другого человека было бы восхищением. — Это комплимент? — спросила Рэйни, начиная карабкаться по лопасти. — Констатация, — ответил Чан и полез за ней. Лопасть колеса была ещё более опасной, чем вертикальный подъём. Она уходила под углом, примерно сорок пять градусов, и поперечные балки были расположены на расстоянии метра друг от друга. Рэйни перебиралась с одной на другую — медленно, осторожно, проверяя каждую опору. Металл под её пальцами был холодным, шершавым, местами скользким от ржавчины. Ветер на этой высоте был уже не ветром — ветрищем, который бил в лицо и норовил столкнуть вниз. Чан двигался за ней, повторяя её движения. Его лицо было каменным, но побелевшие костяшки пальцев, вцепившиеся в металл с такой силой, что кожа натянулась добела, выдавали то, что он так старался скрыть. Он не смотрел вниз — ни разу. Только на неё, на следующую перекладину, на свои руки. Наконец Рэйни остановилась. Они были почти на самом верху лопасти — там, где конструкция становилась совсем узкой, не шире метра. Отсюда открывался вид на весь комплекс: цеха, цистерны, эстакады, ржавые трубы, груды металлолома. И там, на другом конце, за группой покосившихся складов, в небольшой ложбине между двумя корпусами... Неон. Яркий, кислотно-зелёный свет, пульсирующий в темноте. Флаг команды Ноя. Он был спрятан грамотно — в низине, за стенами, так, что с земли его невозможно было заметить. Но сверху, с высоты птичьего полёта, он сиял, как драгоценный камень. — Видишь? — спросила Рэйни, указывая рукой. Чан перевёл взгляд в указанном направлении и несколько секунд всматривался в темноту. Потом его лицо изменилось — напряжённая маска треснула, уступая место чему-то, что у него, вероятно, считалось улыбкой: уголки губ чуть дрогнули, глаза потеплели. — Вижу, — сказал он. — Сукин сын спрятал его за складами. С земли ни хрена не видно. — Сверху видно, — сказала Рэйни. Чан повернулся к ней — прямо на узкой перекладине, в сорока метрах над землёй, под порывами ледяного ветра, — и посмотрел ей в глаза. В его взгляде было что-то новое. Что-то, чего она раньше не видела. Уважение? Восхищение? Или просто холодная, прагматичная оценка: этот человек полезен. — Неплохой расчёт, — сказал он, и это была самая большая похвала, которую он когда-либо отпускал в чей-либо адрес. — Серьёзно. Это отличная идея. Я бы не додумался. Рэйни улыбнулась. Это была не та кривая усмешка, которой она обычно отвечала на удары судьбы. Это была настоящая улыбка — слабая, усталая, но искренняя. Улыбка человека, который только что едва не разбился насмерть, но всё-таки добился своего. Улыбка человека, который получил признание от того, от кого не ожидал его получить. — Ты только что похвалил меня? — спросила она, всё ещё улыбаясь. — Ты, который за четыре дня не сказал мне ни одного доброго слова? Чан фыркнул, отводя взгляд. Его лицо снова приняло обычное непроницаемое выражение — но уголок губ всё ещё подрагивал. — Не привыкай, — сказал он. — Это разовая акция. Просто констатация факта: ты не безнадёжна. Иногда. — «Не безнадёжна. Иногда», — повторила она, пробуя фразу на вкус. — Я запомню это. Выбью себе на лбу татуировку. Или на рёбрах — там всё равно уже есть на что наносить. Чан посмотрел на неё и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то, что она не успела расшифровать, — то ли веселье, то ли раздражение, то ли смесь того и другого. — Ладно, — сказал он, снова становясь деловым, — координаты флага мы знаем. Теперь нужно спуститься и разработать план. И на этот раз — без падений, договорились? — Договорились, — ответила Рэйни. Они начали спускаться — так же медленно и осторожно, как и поднимались. Чан теперь лез первым, постоянно оборачиваясь через плечо, чтобы проверить, как она справляется. И где-то на полпути вниз, между порывом ветра и очередной ржавой перекладиной, Рэйни вдруг поняла, что чувствует себя странно. Не хорошо — это было бы слишком сильное слово для ситуации, в которой она находилась: выбывшая, с сотрясением, с ушибленными рёбрами и ободранными ладонями, на ржавом колесе обозрения посреди заброшенного завода. Но что-то внутри неё — маленькое, упрямое, живучее — чувствовало, что сегодня она одержала какую-то победу. Не над Ноем, не над системой, не над таблицей. Над собой. Над своим страхом. Над своим отчаянием. Игра только начиналась. --- Они спустились с колеса вниз, к основанию, где команда Чана всё ещё обсуждала план — теперь уже не так громко и хаотично, потому что отсутствие капитана и одной из новобранок было замечено и вызвало среди бойцов сдержанное, но ощутимое беспокойство. Когда Чан и Рэйни вышли из темноты — оба грязные, в ржавчине, с ободранными ладонями, но с каким-то новым, сосредоточенным блеском в глазах, — строй затих. Чан, не теряя времени, развернул карту и ткнул пальцем в точку на дальнем краю комплекса. — Флаг здесь, — сказал он коротко. — За складами, в ложбине между третьим и четвёртым корпусом. С земли не видно, но сверху — как на ладони. Кто-то присвистнул. Кто-то спросил: «Откуда знаешь?» — но Чан проигнорировал вопрос. Вместо этого он быстро перекроил план атаки: штурмовая группа отвлекает, вторая заходит с фланга, а он сам, Джейн и Рэйни идут в обход, через самую тёмную часть комплекса, чтобы проникнуть к флагу, пока основные силы противника будут связаны боем. Джейн смогла улизнуть от Ноя, поэтому она в команде Чана. — Почему они? — спросил один из рождённых бесстрашных, кивая на Рэйни и Джейн. — Это новобранцы, они же обосрутся при первом контакте. — Потому что я так сказал, — отрезал Чан тоном, не терпящим возражений. — Вопросы есть? Вопросов нет. Выдвигаемся. И они выдвинулись. Ночь окончательно вступила в свои права. Холодный ветер гулял между заводскими корпусами, завывая в ржавых трубах и хлопая оборванными листами жести где-то наверху. Где-то вдалеке уже началась перестрелка — сухие хлопки имитационных винтовок, крики, топот ног по бетону. Штурмовая группа вступила в контакт. Отвлекающий манёвр работал. Чан, Рэйни и Джейн крались вдоль стены заброшенного цеха, пригибаясь, стараясь держаться в тени. Чан шёл первым, его фигура — широкая, мускулистая — двигалась с неожиданной для такого крупного человека бесшумностью. Джейн — второй, сжимая винтовку побелевшими от напряжения пальцами. Рэйни замыкала, и каждый шаг отдавался болью в боку. Гематома на рёбрах, которую она мельком осмотрела в лазарете, расцвела теперь всеми оттенками фиолетового и чёрного, и каждое резкое движение напоминало о себе тупой, давящей болью. Но она терпела. Стиснув зубы, сдерживая дыхание, она продолжала двигаться. Они миновали цистерны, обогнули покорёженный остов грузовика и вышли к группе складов — тем самым, которые Рэйни видела с колеса. Склады были старые, кирпичные, с выбитыми окнами и провалившимися крышами. Между ними змеились узкие проходы, заваленные мусором и обломками. Неоновое свечение флага — кислотно-зелёное, пульсирующее — было видно даже отсюда, пробиваясь сквозь щели в кирпичной кладке и отражаясь в лужах на земле. И тут из темноты вышел Ной. Он появился неожиданно — просто выступил из-за угла склада, как будто ждал их. Его лицо, покрытое боевым гримом — чёрные и красные полосы, делавшие его похожим на демона из старых легенд, — было расслабленным, почти ленивым. В руках он держал имитационную винтовку, но не направил её на них — просто держал, поигрывая, как игрушку. — Чан, — произнёс он, смакуя имя, как дорогое вино. — Я знал, что ты придёшь. Ты всегда был предсказуемым. Прямолинейным. Как кирпич в полёте. Чан остановился. Его лицо осталось непроницаемым, но Рэйни, стоявшая позади, заметила, как напряглись его плечи — едва заметно, на долю секунды. — Ной, — ответил Чан ровным голосом. — А я думал, ты будешь прятаться за спинами своих бойцов, как обычно. Ной усмехнулся — широко, хищно, показывая зубы. — Зачем? Я давно хотел проверить, не заржавел ли ты. Всё-таки тренировать новобранцев — это не то же самое, что драться с равным. Может, ты уже забыл, с какой стороны держать винтовку. — Можешь проверить, — сказал Чан, и в его голосе появился тот самый металл, который Рэйни слышала на ринге с ножами. — Девочки, — обратился он к Рэйни и Джейн, не оборачиваясь, — идите дальше. Флаг за этими складами. Я его знаю. Я с ним разберусь. — Чан... — начала было Рэйни, но он перебил её: — Идите. Это не ваша битва. Ной рассмеялся — негромко, картинно, как злодей в дешёвой пьесе, который наслаждается собственной злодейскостью. — «Не ваша битва», — передразнил он. — Как благородно. Ты всегда был благородным идиотом, Чан. Это твоя главная слабость. Иди, Луна, беги за флагом. Посмотрим, далеко ли ты убежишь. Только учти — у флага тебя ждут. Гостеприимно. С распростёртыми объятиями и винтовками наизготовку. Рэйни посмотрела на Чана. Он стоял напротив Ноя — два хищника, два лидера, два старых соперника, между которыми явно было что-то большее, чем просто разница в званиях. Какая-то давняя история, которую она не знала и, наверное, не хотела знать. Чан чуть заметно кивнул ей — иди, мол, я справлюсь. Она кивнула в ответ и потянула Джейн за рукав. — Пошли. Они нырнули в проход между складами, оставляя Чана и Ноя стоящими друг напротив друга в темноте. Последнее, что Рэйни услышала, был голос Ноя: — Ну что, Чан, покажешь, на что ты способен без своих новобранцев, которые тебя прикрывают? И сухой ответ Чана: — Покажу. А потом — хлопок первого выстрела, и топот ног, и звон металла. Драка началась. Рэйни и Джейн пробирались через лабиринт складов, ориентируясь на неоновое свечение. Кислотно-зелёный свет становился всё ярче, всё ближе. Они миновали груду ржавых бочек, перелезли через покосившуюся кирпичную стену и оказались в небольшом внутреннем дворике — прямоугольном пространстве, зажатом между двумя складами, заваленном всяким хламом: старые поддоны, груда покрышек, остов какого-то промышленного станка. Флаг был здесь. Он стоял в центре дворика, на импровизированной треноге из арматурных прутьев: длинное древко, неоновое полотнище, пульсирующее кислотно-зелёным светом, который заливал весь дворик мертвенным, инопланетным сиянием. Флаг был прекрасен. Флаг был целью. Флаг был победой. Но между ними и флагом стояла она. Девушка из рождённых бесстрашных. Та самая, с тренировок, — высокая, жилистая, с короткими волосами, выкрашенными в ядовито-розовый цвет, с татуировкой в виде змеи, обвивающей предплечье. На тренировках она была одной из самых жестоких и безжалостных. Она никогда не щадила новобранцев, никогда не давала поблажек. И сейчас она стояла, расставив ноги на ширине плеч и держа в каждой руке по имитационному пистолету. — Привет, новенькие, — произнесла она с усмешкой, которая больше напоминала оскал. — А я вас ждала. Ной сказал, что вы придёте. Говорил — не расслабляться. Что Чан приведёт своих ручных крыс прямо к флагу. — Сама ты крыса, — процедила Джейн, вскидывая винтовку. Дальнейшее произошло за считанные секунды. Розововолосая открыла огонь с двух рук — дротики засвистели в воздухе, врезаясь в кирпичную кладку, в бочки, в деревянные поддоны. Джейн нырнула за укрытие — железный остов станка — и открыла ответный огонь короткими очередями. Рэйни метнулась в другую сторону, за груду покрышек, и тоже начала стрелять. Перестрелка была яростной и быстрой. Дротики свистели, впивались в стены, рикошетили от металла, падали на землю с сухим стуком. Розововолосая двигалась, как дикая кошка, — быстро, непредсказуемо, перекатываясь и меняя позиции. Она была хороша. Очень хороша. И она знала это. — Вы двое против меня одной? — крикнула она, перезаряжая пистолеты с молниеносной скоростью. — Это даже не смешно! Могли бы прислать кого посерьёзнее! Джейн что-то крикнула в ответ — грязное ругательство, которое в Эрудиции ей бы никогда не позволили произнести, — и продолжила стрелять. Рэйни, прижимаясь спиной к покрышкам, попыталась прицелиться, но боль в рёбрах мешала сосредоточиться. Каждый выстрел отдавал дрожью в боку, и её прицел был далёк от идеального. Дважды она промазала. Третий выстрел прошёл в сантиметре от плеча розововолосой. А потом у Джейн закончились дротики. — Блядь! — крикнула она, щёлкая пустым магазином. — У меня пусто! Рэйни проверила свой пистолет. Тоже пусто. Последний дротик ушёл в молоко. Она швырнула бесполезное оружие на землю и посмотрела на розововолосую. Та стояла, тяжело дыша, и её пистолеты тоже были пусты. Последний дротик она выпустила секундой ранее, и он пролетел впритирку с ухом Джейн, вонзившись в кирпичную стену позади неё. Тишина. Все трое стояли без оружия. Флаг пульсировал неоном в центре дворика, освещая сцену, как декорацию в театре абсурда. Ни у кого не было дротиков. Ни у кого не было преимущества. Только кулаки, только тело, только ярость. — Ну что, — выдохнула розововолосая, отбрасывая пистолеты и разминая шею с хрустом позвонков, — двое на одну? Или кто-то хочет сдаться? Я не против взять пленных. — Я не сдаюсь, — сказала Рэйни и вышла вперёд. Боль в рёбрах стала почти невыносимой. Каждый вдох был как удар ножом. Гематома пульсировала горячей, тяжёлой болью, которая растекалась по всему боку и спускалась в ногу. Голова всё ещё была мутной после сотрясения, и перед глазами иногда плыли цветные круги. Но внутри неё, где-то глубоко, за пределами боли и усталости, горел огонь. Тот самый, который заставил её вскочить с больничной койки. Тот самый, который заставил её бежать за поездом. Тот самый, который не давал ей сдаться ни на ринге, ни под ножами, ни сейчас. — Луна, нет! — крикнула Джейн. — У тебя рёбра! Ты не можешь... — Могу, — отрезала Рэйни и бросилась вперёд. Розововолосая встретила её прямым ударом — резким, отточенным, нацеленным в челюсть. Рэйни ушла в сторону — тело сработало на рефлексах, вбитых в него долгими часами тренировок. Удар прошёл мимо, лишь скользнув по скуле. Она ответила — не кулаком, а всем телом, вложив в движение инерцию бёдер, как учил Чан. Её кулак врезался розововолосой в солнечное сплетение, и та на мгновение согнулась, хватая ртом воздух. Но она тут же выпрямилась и ударила снова — теперь ногой, метя в колено Рэйни. Та не успела заблокировать полностью, и удар пришёлся в бедро — острая боль пронзила ногу, и Рэйни пошатнулась. Она едва не упала, но удержалась, схватившись за груду покрышек. — И это всё? — выплюнула розововолосая. — Чан вас вообще чему-то учил? Или только сиськи разглядывал? Что-то вспыхнуло внутри Рэйни. Не гнев — что-то более холодное, более чистое. Ярость. Расчётливая, ледяная ярость, которая заставила её забыть о боли, о страхе, о том, что она ранена и вымотана. Она вспомнила слова Чана: «Ты не клюкой отбиваешься, ты — рычаг». Вспомнила его руки на своей талии, показывающие, как разворачивать корпус. Вспомнила грушу, которую она колотила в три часа ночи до кровавых мозолей. И она ринулась вперёд. Они схлестнулись в ближнем бою — диком, жестоком, беспощадном. Обмен ударами, блоки, захваты. Розововолосая была сильнее и опытнее, но Рэйни была быстрее и злее. Она пропускала удары — в плечо, в корпус, один раз даже в висок, от которого перед глазами поплыли чёрные круги, — но не падала. Каждый раз, когда её отбрасывало назад, она поднималась и шла снова. Шла, как заведённый механизм, как машина, у которой кончилось топливо, но которая продолжает двигаться на одной лишь инерции воли. И она нашла брешь. Розововолосая сделала шаг — тот самый шаг перед ударом, о котором Чан предупреждал её в бою с Марком. У неё была та же привычка. Шаг правой ногой — и только потом удар. Рэйни увидела этот шаг и бросилась не в сторону, а вперёд, под руку противницы, входя в клинч. Это было рискованно — она открывала себя для удара, — но это сработало. Она перехватила руку розововолосой, использовала её собственную инерцию против неё и, вложив в рывок весь вес своего тела, повалила девушку на землю. Они рухнули вместе, в грязь и мусор, подняв облако пыли. Розововолосая попыталась вывернуться, но Рэйни держала её мёртвой хваткой, прижав коленом к земле. Боль в рёбрах кричала, визжала, требовала прекратить. Она проигнорировала. Она перехватила руку противницы ещё крепче и надавила коленом сильнее, вынуждая ту замереть. — Сдавайся, — прохрипела Рэйни голосом, который был больше похож на скрежет металла. Розововолосая дёрнулась ещё раз — и затихла. Она лежала на земле, тяжело дыша, и смотрела на Рэйни с выражением, в котором смешивались ненависть, удивление и — где-то глубоко — неохотное уважение. — Ты психованная, — выдохнула она. — Абсолютно психованная. — Я знаю, — ответила Рэйни. — Сдаёшься? Пауза. Потом — короткий кивок. — Сдаюсь. Рэйни отпустила её и медленно, превозмогая боль во всём теле, поднялась на ноги. Джейн уже бежала к ней от своего укрытия, размахивая руками: — Ты её сделала! Ты её, блядь, сделала! Луна, ты её уделала в рукопашной! Это же рождённая! Это... Но Рэйни её не слушала. Она медленно, шаг за шагом, подошла к флагу. Неоновое свечение заливало её лицо, делая его потусторонним, призрачным. Она протянула руку и взялась за древко. Металл был холодным, чуть вибрирующим от какого-то внутреннего механизма. Она подняла флаг над головой — древко в одной руке, полотнище плещется на ветру кислотно-зелёным пламенем, — и вышла из-за складов на открытое пространство. Бой всё ещё шёл. Где-то вдалеке слышались выстрелы, крики, топот ног. Но когда Рэйни подняла флаг над головой и помахала им — неон, видимый за сотни метров, пульсирующий, как сердце, — звуки боя начали стихать. Один за другим бойцы обеих команд замечали зелёное свечение. Останавливались. Опускали оружие. — Флаг! — закричал кто-то. — У них флаг! — Чья взяла? — Команда Чана! Это команда Чана! Крик подхватили, он разнёсся по всему комплексу, отражаясь от стен и эхом уходя в ночное небо. Бой прекратился. Команда Ноя, оставшаяся без флага и без капитана, сложила оружие. Игра была окончена. Команда Чана выиграла. Рэйни стояла с флагом в руках, и вокруг неё собирались её товарищи — чёрные фигуры, выходящие из темноты, грязные, уставшие, но ликующие. Они хлопали её по плечам, кричали что-то одобрительно-неразборчивое, смеялись. Джейн обнимала её, плача и ругаясь одновременно. Кто-то из рождённых бесстрашных, тот самый здоровяк с бычьей шеей, который раньше смотрел на неё как на пустое место, подошёл и коротко кивнул: — Неплохо, новенькая. Не ожидал. Рэйни почти не слышала их. В ушах стоял звон — не то от удара в висок, не то от перенапряжения. Боль в рёбрах стала такой сильной, что каждый вдох был агонией. Она опустила флаг, оперлась на древко, как на костыль, и вдруг поняла, что ноги её почти не держат. Из темноты вышел Чан. Его лицо было разбито — кровь на скуле, ссадина на лбу, костяшки пальцев содраны до мяса. Но он шёл своим обычным, размеренным шагом, и его глаза, тёмные и глубокие, смотрели прямо на неё. Остановившись в нескольких шагах, он окинул взглядом флаг, лежащую у склада розововолосую (которая всё ещё сидела на земле, потирая ушибленное плечо), толпу ликующих бойцов. А потом посмотрел на Рэйни. — Ты взяла флаг, — сказал он, и это не было вопросом. — В рукопашной. Против неё. — Она оставила мне дыру в защите, — ответила Рэйни, и её голос был слабым, почти шёпотом. — Ты говорил про шаг. Она тоже делает шаг. Чан молча смотрел на неё. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз собрались крошечные морщинки — те, что появляются, когда человек сдерживает какую-то сильную эмоцию. Что это было? Гордость? Удивление? Что-то, чему он сам не мог подобрать названия? — Ты всё ещё выбывшая, — сказал он наконец. — Я знаю. — Но, — продолжил он, и его голос стал чуть менее резким, — я поговорю с командованием. После такой игры... думаю, можно будет пересмотреть твой рейтинг. Ты принесла победу своей команде нестандартным тактическим решением и личной инициативой. Это учитывается. Рэйни слабо улыбнулась — даже не улыбнулась, а просто дёрнула уголком губ. На большее у неё не было сил. — Это почти похвала, — прошептала она. — Это констатация, — ответил Чан, но в его голосе больше не было холода. --- Поезд на базу отходил через полчаса. Обратный путь должен был быть триумфальным — победители возвращались домой с захваченным флагом. Но Рэйни почти не помнила, как шла к путям. Ноги двигались автоматически, перед глазами всё плыло, рёбра горели адским пламенем. Адреналин, который держал её на ногах во время боя, сошёл на нет, оставив после себя изнеможение — такое глубокое, такое всепоглощающее, что каждый шаг был как движение сквозь густой кисель. Она не знала, как добрела до путей. Только слышала голос Джейн, которая что-то говорила — то ли подбадривала, то ли ругала, Рэйни не разбирала слов. Слышала гул голосов своих товарищей, которые обсуждали бой. Слышала далёкий гудок поезда. Поезд приближался — грохочущий, лязгающий, с открытыми дверями вагонов. Бесстрашные начали запрыгивать. Кто-то бежал рядом с вагоном, хватался за поручни, подтягивался. Победители забирались первыми, им уступали лучшие места. Джейн запрыгнула и теперь тянула руки сверху: — Давай, Луна! Давай! Ещё немного! Рэйни побежала. Каждый шаг отдавался в рёбрах вспышкой боли — такой сильной, что перед глазами темнело. Она задыхалась. Поезд набирал ход. Она бежала из последних сил, чувствуя, как тело отказывает, как рёбра протестуют против каждого движения, как сотрясение делает мир зыбким и нереальным. Но поезд не должен был уйти без неё. Не после того, что она пережила. Не после победы. Её пальцы коснулись руки Джейн — и сорвались. Поезд дёрнулся, ускоряясь. Рэйни споткнулась, едва не упала, но заставила ноги бежать снова. Вторая попытка. На этот раз Джейн схватила её за запястье. С другой стороны чьи-то руки — она не видела чьи — подхватили её под мышки и втащили внутрь вагона. Она рухнула на пол, на холодный металл, и просто лежала, не в силах пошевелиться. Лёгкие горели. Рёбра кричали. Голова кружилась. — Луна, ты как? — голос Джейн прозвучал откуда-то сверху, испуганный и резкий. — Норм, — прохрипела Рэйни, не открывая глаз. — Просто... дайте минутку. Она лежала на полу вагона, под грохот колёс и шум ветра, и чувствовала, как боль медленно, очень медленно отступает, сменяясь тупой, ноющей усталостью. Вокруг неё сидели её товарищи — победители, которые ещё час назад не ставили на неё и ломаного гроша, а теперь смотрели с чем-то похожим на уважение. Джейн держала её за руку и что-то тихо говорила — то ли молилась, то ли ругалась, Рэйни не разбирала слов. И где-то в другом конце вагона, привалившись спиной к стене и глядя в темноту за открытой дверью, сидел Чан. Его лицо всё ещё было в крови, костяшки сбиты, на скуле наливался синяк. Но он смотрел не на свои раны. Он смотрел в сторону Рэйни — туда, где она лежала на полу вагона, окружённая товарищами. И в его глазах, глубоких и тёмных, отражался неоновый свет далёких городских огней и что-то ещё — что-то, что он никогда не сказал бы вслух. Уважение. А может быть, что-то, что ему самому ещё предстояло осознать. Поезд мчался сквозь ночь, унося их обратно — в Яму, в казармы, в завтрашний день, который обещал быть другим. Потому что сегодня что-то изменилось. Сегодня новобранец, списанный со счетов, сломанный и выброшенный на помойку, встал, догнал поезд и выиграл битву. И никто — ни Ной, ни таблица, ни сама система — не мог этого отменить. --- Поезд прибыл на базу глубокой ночью. Грохот колёс стих, сменившись гулом голосов и топотом нескольких десятков ног по бетонной платформе. Бесстрашные выгружались из вагонов — кто спрыгивал сам, легко и пружинисто, несмотря на усталость, кто сползал, цепляясь за поручни, кто падал на платформу и оставался лежать, раскинув руки, глядя в ночное небо и тяжело дыша. Победа есть победа, но она выжала из всех всё, что можно было выжать. Рэйни не спрыгнула. Она не сползла. Она даже не встала. Когда поезд остановился и Джейн потрясла её за плечо, Рэйни попыталась подняться и поняла, что не может. Ноги не слушались. Тело налилось свинцовой тяжестью, а боль в рёбрах, которую она кое-как игнорировала во время боя, превратилась в нечто всепоглощающее — острую, пульсирующую агонию, которая простреливала весь правый бок при малейшей попытке движения. Глаза открывались с трудом, веки были тяжёлыми, как мокрый песок, а перед зрачками всё ещё плясали чёрные мушки — последствия сотрясения, усугублённого дракой с розововолосой. — Луна, вставай, — голос Джейн звучал откуда-то издалека, хотя она стояла прямо над ней. — Поезд пришёл. Нужно выходить. — Не могу, — прошептала Рэйни, и от звука собственного голоса ей стало страшно: он был слабым, сиплым, как будто принадлежал не ей, а какой-то умирающей старухе. Джейн нахмурилась, и её лицо, покрытое размазанным боевым гримом, стало жёстким. Она повернулась к двери вагона и крикнула: — Эй! Нужна помощь! Она не может встать! Помощь пришла быстро. Двое рождённых бесстрашных — тот самый громила с бычьей шеей по имени Грэй, который ещё пару часов назад смотрел на Рэйни как на пустое место, и его напарник, жилистый парень с выбритыми висками по имени Рик, — запрыгнули обратно в вагон и без лишних церемоний подхватили её с двух сторон. Грэй взял под мышки, Рик — под колени, и они понесли её к выходу, как носят раненых с поля боя. В принципе, так оно и было. — Тише, придурки! — шипела Джейн, которая шла рядом и следила, чтобы Рэйни не трясли слишком сильно. — У неё рёбра! И сотрясение! Не дёргайте, блядь! — Да не дёргаем мы, — буркнул Грэй, но его движения стали заметно осторожнее. Когда они спустились на платформу, их уже ждали. Чан стоял у края платформы, скрестив руки на груди, и смотрел на приближающуюся процессию. Его лицо — разбитое, в крови и синяках после схватки с Ноем, — было мрачным, но в глазах читалось не раздражение, а скорее мрачное удовлетворение пополам с какой-то тяжёлой, невысказанной тревогой. Он оценил состояние Рэйни одним быстрым, цепким взглядом профессионала, который видел раненых и умел определять тяжесть травмы с первого взгляда. — В лазарет, — сказал он коротко, и это был не приказ и не предложение. Это была констатация факта, такая же безапелляционная, как таблица в Яме. — Я сама... — начала было Рэйни, пытаясь вырваться из рук несущих её парней, но Чан перебил её, даже не повышая голоса: — Заткнись. Рэйни замолчала. Не потому, что испугалась, а потому, что сил на споры не было совсем. Она позволила нести себя по коридорам, через Яму (которая сейчас была пустой и тёмной, лишь аварийные лампы горели красным по периметру), по узким проходам и лестницам к лазарету. Грэй и Рик несли её молча, и она чувствовала, как напряжены их мышцы — не от тяжести (она весила немного), а от неловкости. Бесстрашные не привыкли нянчиться с ранеными, это считалось почти позором. Лазарет встретил их всё тем же запахом антисептика, бинтов и старой боли. Медсестра — та самая пожилая женщина с уставшими глазами и татуировкой змеи на предплечье, которую Рэйни помнила по своему прошлому визиту сюда, — сидела за металлическим столом и заполняла какие-то бумаги. Когда двери открылись и Грэй с Риком внесли в помещение полубессознательную Рэйни, медсестра подняла голову и несколько секунд молча смотрела на это зрелище поверх очков. Потом очень медленно, очень аккуратно положила ручку на стол, сняла очки и произнесла голосом, который не предвещал ничего хорошего: — Опять. Это было сказано не с вопросом, не с удивлением, а с глубокой, вселенской усталостью человека, который уже видел всё и не хочет видеть это снова. — Опять эта чёртова девчонка. Грэй и Рик, которые всё ещё держали Рэйни на руках, переглянулись. Чан, вошедший следом, остановился у двери и прислонился плечом к косяку. Он ничего не сказал, только сложил руки на груди и приготовился наблюдать. — Положите её на койку, — скомандовала медсестра, и парни с явным облегчением выполнили приказ: опустили Рэйни на ближайшую кровать, застеленную хрустящей, накрахмаленной простынёй. Рэйни зашипела от боли, когда спина коснулась матраса, но сдержала стон. Медсестра подошла к койке и склонилась над ней. Её руки — сухие, морщинистые, но удивительно ловкие — начали осмотр: приподняли майку, обнажив гематому на боку, которая из фиолетово-чёрной стала теперь почти чёрной, с какими-то пугающими зеленоватыми разводами по краям. Пальцы осторожно, но уверенно прощупали рёбра. Рэйни дёрнулась и всё-таки застонала, уже не в силах сдерживаться. — Так, — сказала медсестра, и в её голосе больше не было усталости. Теперь в нём звучала холодная, профессиональная ярость. — Так-так-так. Значит, сотрясение у нас усугубилось. Гематома у нас разрослась. Рёбра у нас, судя по всему, треснули — может, не сломались, но трещина там точно есть, я это пальцами чувствую. И это, не считая свежих ушибов, ссадин, порезов и общего истощения. — Она выпрямилась и посмотрела на Рэйни сверху вниз, и в её взгляде смешались гнев, недоумение и что-то, отдалённо похожее на материнскую злость. — Ты что, совсем ебанутая? Рэйни молчала. Она лежала на койке, глядя в потолок, и чувствовала себя так, словно её пропустили через промышленную мясорубку. Собственно, так оно почти и было. — Я тебя в прошлый раз выписала с предписанием лежать два дня, — продолжала медсестра, и её голос набирал обороты, как разгоняющийся поезд. — Два дня, я сказала. Минимум два дня лежать, не вставать, не дёргаться, не геройствовать! Что ты сделала? Ты сбежала из лазарета через несколько часов после того, как пришла в себя после нокаута!Ты... — она замолчала, переводя дыхание, и закончила уже тише, но не менее яростно: — Ты вообще думаешь головой? Или у тебя там, — она постучала пальцем по лбу Рэйни, — одна только упрямая кость без признаков мозга? — Извините, — прошептала Рэйни. Это было, наверное, самое жалкое «извините» в её жизни. Она не извинялась ни перед кем с тех пор, как покинула Отречение, — ни перед Ноем, ни перед соперниками на ринге, ни перед самой системой, которая пыталась её сломать. Но сейчас, глядя в разъярённые глаза пожилой женщины, которая потратила на неё своё время и свои медикаменты только для того, чтобы она снова вернулась разбитой вдребезги, Рэйни почувствовала что-то похожее на стыд. — «Извините» она говорит, — проворчала медсестра, уже немного смягчаясь. — «Извините» мне твоё знаешь куда засунуть? Мне нужно, чтобы ты выжила. А ты делаешь всё, чтобы я не справилась со своей работой. Она повернулась к шкафчику с медикаментами и начала что-то доставать — ампулы, шприцы, бинты, мази. Её движения были резкими, раздражёнными, но точными — видно было, что она занимается этим делом уже много лет и может работать даже в состоянии крайнего гнева. — Два дня, — сказала она, не оборачиваясь. — Теперь уже три. Нет, даже четыре. Ты будешь лежать здесь четыре дня, не вставая. Я лично привяжу тебя к кровати, если понадобится. Поняла меня? Рэйни слабо кивнула. Спорить не было ни сил, ни желания. — Четыре дня, — продолжала медсестра, возвращаясь к койке со шприцом в руке. — Это значит: Не дёргаться. Не напрягаться. Не нервничать. Лежать тупо, как бревно, и давать организму хотя бы попытаться восстановиться. Я вколю тебе обезболивающее, противовоспалительное и успокоительное. Ты уснёшь. И проснёшься только тогда, когда твоё тело будет готово, а не тогда, когда твоя дурная голова решит снова полезть в драку. Она ввела иглу в вену — быстро, почти безболезненно, — и нажала на поршень. Рэйни почувствовала, как по телу разливается приятное, тёплое онемение, которое начиналось от локтевого сгиба и медленно расползалось к плечам, к груди, к голове. Боль в рёбрах не ушла совсем, но стала далёкой, приглушённой, как будто между ней и болью проложили слой ваты. — Четыре дня, — повторила медсестра, отступая от койки и вытирая руки полотенцем. — И не смей со мной спорить. Я здесь главная. Не Ной. Не Чан. Я. В моём лазарете мои правила. А если кто-то попробует забрать тебя отсюда раньше срока, — она обернулась и посмотрела прямо на Чана, который всё ещё стоял у двери, — я ему лично выпишу такой же постельный режим. Понял? Чан выдержал её взгляд с тем же непроницаемым выражением, с которым выдерживал всё на свете. Потом коротко кивнул. — Понял. — Вот и отлично. Медсестра отошла к своему столу, села и снова взялась за бумаги, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Но Чан не ушёл. Он остался стоять у двери, и через секунду вторая фигура появилась в проёме рядом с ним — Джейн, которая, оказывается, всё это время ждала в коридоре, не решаясь войти. Рэйни, уже плывущая в тёплом тумане лекарств, повернула голову на подушке и посмотрела на них. Её веки тяжелели, мир становился мягким и нерезким, но она ещё видела: Джейн, с лицом, на котором перемешались тревога, злость и облегчение, и Чан, стоящий чуть позади неё. — Спи, — сказала Джейн тихо, почти шёпотом. — Мы завтра придём. Чан ничего не сказал. Он просто стоял и смотрел на Рэйни — на её бледное лицо, на заклеенное пластырем ухо, на синяк на скуле, расплывающийся от удара, полученного в драке с розововолосой. Потом он перевёл взгляд на медсестру и спросил: — Она действительно выбыла. Рейтинг опустился ниже двадцатого. Но сегодняшняя игра... она принесла победу. Это как-то влияет на её положение во фракции? Медсестра оторвалась от бумаг и посмотрела на него поверх очков. Её губы чуть поджались — она явно не привыкла обсуждать фракционные дела в своём лазарете. — Это не моя забота, Чан. Моя забота — чтобы она выжила и восстановилась. А твоя забота — решать, кто выбывает, а кто нет. Но если ты спрашиваешь моё мнение... — она бросила взгляд на засыпающую Рэйни, — ...то было бы глупо вышвыривать бойца, который в одиночку захватил вражеский флаг и принёс победу своей команде. У нас и так не хватает толковых новобранцев. А эта девочка, при всей её дурной башке, толковая. Чан кивнул — медленно, с тем же непроницаемым выражением лица. Потом он произнёс то, что Рэйни, уже проваливающаяся в сон, услышала сквозь вату лекарств: — Она вернётся во фракцию. Я это устрою. Два дня. Или четыре. Сколько скажете. Она получит отсрочку по медицинским показаниям. Травма тяжёлая — рёбра, сотрясение, истощение. Это основание для временного освобождения от рейтинга. Медсестра кивнула, удовлетворённая, и вернулась к своим бумагам. Джейн выдохнула с явным облегчением и что-то тихо сказала — Рэйни уже не разобрала слов. Она уплывала в сон, в тёмную, глубокую воду без сновидений, где не было ни боли, ни страха, ни рейтинга, ни фракций. Только тишина. Только покой. Последнее, что она увидела перед тем, как закрыть глаза, — фигуру Чана, который повернулся и вышел из лазарета, и его широкая спина, и светлые кудри, которые в тусклом свете ламп казались почти белыми. Джейн ещё постояла у койки минуту, глядя на спящую подругу, потом наклонилась, поправила одеяло и тихо вышла. Рэйни осталась одна. Впервые за долгое время — одна, в тишине, в безопасности. Лекарство делало своё дело: дыхание стало ровным и глубоким, боль отступила куда-то на задворки сознания, мышцы расслабились. Она спала. Спала так, как не спала с самого первого дня в Бесстрашии — без подъёмов в три утра, без грохота арматуры по железу, без криков Ноя и без страха перед красной зоной рейтинга. Медсестра, закончив с бумагами, подошла к её койке и проверила капельницу. Удовлетворённо кивнула. Потом посмотрела на лицо спящей Рэйни и вдруг — впервые за всё время — улыбнулась. Это была короткая, почти незаметная улыбка, адресованная не пациентке, а куда-то в пространство. — Дура ты, девочка, — прошептала она. — Храбрая дура. Такие либо живут долго, либо умирают молодыми. Надеюсь, ты из первых. Она выключила верхний свет, оставив только ночник над столом, и вышла из палаты, тихо притворив за собой дверь. Лазарет погрузился в полумрак и тишину. Рэйни спала, и в эту ночь её сон был спокойным и глубоким. Впервые за долгое время ей ничего не снилось — ни тест на фракцию, ни ножи у лица, ни падение с колеса обозрения. Только темнота. Только отдых. --- Прошло четыре дня. Четыре дня Рэйни провела в лазарете, и эти дни были похожи один на другой, как капли воды: тусклый свет ламп, запах антисептика, уколы, осмотры, короткие визиты Джейн, которая приносила еду из столовой и новости из внешнего мира (в основном — кто с кем подрался, кого Ной поставил на ринг против заведомо более сильного противника и кто теперь в красной зоне рейтинга). Рэйни слушала, ела, спала, снова слушала и снова спала. Тело восстанавливалось медленно, но верно: гематома на боку начала бледнеть, рёбра перестали болеть при каждом вдохе, голова больше не кружилась при попытке встать. Когда на пятое утро медсестра наконец разрешила ей подняться и пройтись по палате, Рэйни почувствовала себя почти счастливой. Она всё ещё была слабой, всё ещё чувствовала боль при резких движениях, но это была уже не та боль, что валила с ног. Это была боль выздоравливающего человека — тупая, ноющая, но не страшная. — Завтра можешь возвращаться в строй, — сказала медсестра, выписывая её из лазарета. — Но легче не геройствуй. И слушайся Чана. Он, при всех его недостатках, знает, что делает. Рэйни кивнула и вышла в коридор. Впервые за долгое время — на своих ногах, в своей форме, с высоко поднятой головой. Она не знала, что ждёт её за дверями лазарета. Не знала, как изменился её рейтинг, как к ней теперь относятся другие новобранцы и что скажет Ной, когда увидит её снова в строю. Но она знала одно: она вернулась. Фракция не вышвырнула её, не списала в утиль. Она всё ещё Бесстрашная. И это — всё, что имело значение. --- Рэйни шла по коридору одна. Четыре дня в лазарете, и вот она снова на ногах — всё ещё слабая, всё ещё чувствующая тупую, ноющую боль в рёбрах при каждом глубоком вдохе, но уже способная передвигаться самостоятельно. Медсестра выписала её час назад, строго-настрого наказав не геройствовать и беречь бок. Рэйни кивнула, пообещала быть осторожной и вышла в коридор, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги. Облегчение — потому что она вернулась, она всё ещё во фракции, она не изгой. Тревога — потому что она не знала, что ждёт её за дверями лазарета. Коридоры базы Бесстрашия были пустынны в этот час. Где-то вдалеке слышались голоса — обычный шум Ямы, где собирались бойцы между тренировками, — но здесь, в этом крыле, было тихо. Только лампы дневного света гудели под потолком, заливая бетонные стены безжалостным белым сиянием, да где-то капала вода из прохудившейся трубы. Рэйни шла медленно, привыкая к ощущению собственного тела в движении. Мышцы затекли от долгого лежания, суставы поскрипывали, но идти было приятно. Почти как заново учиться ходить. Она направлялась в общую спальню — ту самую бетонную коробку с двухъярусными койками, где она не была почти неделю. Ей нужно было забрать свои вещи, переодеться, а потом — явиться в Яму, узнать своё место в рейтинге и понять, что её ждёт дальше. Чан сказал, что вернёт её во фракцию, и, судя по тому, что её не вышвырнули за ворота, пока она лежала в лазарете, он сдержал слово. Но что именно он сделал? Какие струны натянул? С кем поговорил? Этого Рэйни не знала. Коридор раздваивался. Прямо — в Яму и дальше к спальням. Налево — тупик, заканчивающийся тем, что бесстрашные называли «Обрывом». Рэйни знала про Обрыв. Знала с первого дня. Это была одна из тех вещей, о которых не говорили вслух, но которые знали все. В старом здании, которое Бесстрашие приспособило под свою базу, когда-то был то ли грузовой лифт, то ли вентиляционная шахта — теперь уже никто не помнил. Шахту расширили, убрали перегородки, и получилась прямоугольная дыра в полу, уходящая вниз на шесть этажей. Внизу — бетонный пол подземного уровня, усеянный острыми обломками арматуры и ржавого металла. Никто не выживал после падения туда. Официально это место называлось «испытательной шахтой». Неофициально бесстрашные использовали его для сведения счётов — или для тех, кто предпочитал быструю смерть медленному угасанию в рядах изгоев. Говорили, что некоторые проигравшие сами приходили сюда, не дожидаясь, пока их выставят за ворота. Говорили, что других приводили силой. Медсестра как-то обмолвилась, что за годы её работы в лазарете она зашила достаточно тел, выловленных со дна шахты, чтобы навсегда возненавидеть это место. Рэйни прошла бы мимо поворота налево, даже не взглянув в ту сторону. Она думала о другом: о Джейн, которая наверняка волновалась, о тренировках, которые она пропустила, о том, как теперь к ней будут относиться после игры в войну. Она не услышала шагов за спиной. Их было четверо. Они напали быстро и умело — не так, как нападают пьяные задиры в баре, а так, как нападают люди, которые спланировали это заранее. Один зашёл со спины и схватил её за волосы, резко дёрнув голову назад. Второй перехватил правую руку, вывернув её за спину. Третий — левую. Четвёртый зажал рот ладонью, глуша крик. Рэйни попыталась вырваться — тело среагировало раньше, чем разум успел осознать происходящее. Она ударила локтем назад, целя в рёбра тому, кто держал её сзади. Попала — глухой стук, сдавленное ругательство, — но захват не ослаб. Она попыталась достать ногой того, кто держал правую руку, но её просто приподняли над полом и понесли. Четверо против одной, ослабленной после травмы, — это был не бой, а конвоирование. Её тащили влево. В тупик. К Обрыву. — Сука дёргается, — прошипел один сквозь зубы. — Держи крепче. — Да держу я, держу. Голоса были искажены масками — чёрными, безликими, закрывавшими лица до самых глаз. Одинаковые маски, одинаковые чёрные куртки. Рэйни не могла понять, кто это, — рождённые бесстрашные? Новобранцы? Свои? Чужие? Она не узнала ни один голос — может быть, из-за масок, может быть, из-за того, что в ушах шумела кровь, а сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки страхом. Страх. Настоящий, животный, ледяной страх — тот самый, которого она не чувствовала ни на ринге с ножами, ни на колесе обозрения, ни в драке с розововолосой. Тогда это была опасность, с которой она сама решила столкнуться. Здесь — другое. Её тащили на смерть, и она ничего не могла с этим сделать. Они дотащили её до Обрыва. Шахта зияла в полу — чёрный провал, из которого тянуло холодом, сыростью и запахом ржавого металла. Края были неровными, выщербленными, кое-где торчали обрывки арматуры. В глубине ничего не было видно — только тьма, только пустота. Тот, кто держал её за волосы, развернул Рэйни лицом к шахте и толкнул вперёд. Она споткнулась, едва не упала, но удержалась на ногах — и обнаружила, что стоит на самом краю, спиной к пропасти, лицом к своим убийцам. Четверо в масках стояли полукругом, отрезая путь к отступлению. Их глаза — единственное, что было видно сквозь прорези масок, — смотрели на неё по-разному: у одного холодно и отстранённо, у второго с азартом, у третьего с какой-то виноватой неловкостью, у четвёртого — с откровенной ненавистью. — Что, Луна, — произнёс один из них, тот, что с азартом в глазах, — допрыгалась? Думала, если флаг захватила, то теперь неприкасаемая? А таблица — она, знаешь ли, для всех одна. Ты поднялась в рейтинге. Кто-то опустился. Кому-то это не понравилось. Рэйни тяжело дышала. Висок пульсировал — напоминание о сотрясении, которое ещё не до конца прошло. Рёбра ныли. Но страх странным образом отступил, уступив место холодной, расчётливой ярости. Она стояла на краю пропасти и смотрела на четверых ублюдков, которые решили, что могут просто взять и скинуть её вниз, как мешок с мусором. — Трусы, — сказала она негромко, но отчётливо. — Вчетвером на одну. И маски надели, чтобы я вас не узнала. Это даже не по-бесстрашному. Это по-крысиному. Вы — крысы. Тот, что с ненавистью в глазах, дёрнулся вперёд и ударил её по лицу. Голова мотнулась в сторону, из разбитой губы потекла кровь, но Рэйни не упала. Она покачнулась на краю — один шаг назад, один неверный шаг, и она полетит вниз, — но устояла. — Заткни своё ебало, — процедил ударивший. — Ты здесь никто. Выскочка из Отречения. Думаешь, если тебя Чан подобрал, ты теперь особенная? Чан не всемогущий. И он не всегда рядом. — Давайте быстрее, — нервно сказал другой, тот, что с виноватыми глазами. — Кто-то может прийти. Кончаем и валим. Тот, что с азартом, шагнул вперёд и толкнул Рэйни в плечо. Она отшатнулась, и одна нога соскользнула с края. На мгновение сердце оборвалось, мир дёрнулся, и она увидела под собой чёрную пустоту шахты, уходящую в никуда. Но в последний момент она вцепилась в руку нападавшего и рванула его на себя. Он не ожидал — потерял равновесие, взмахнул руками, выпучил глаза. На секунду они оба балансировали на краю: Рэйни, вцепившаяся в его рукав, и он, пытающийся вырваться. А потом двое других схватили его сзади и оттащили назад, а Рэйни отбросило обратно — к самому краю. Она тяжело дышала, волосы рассыпались по плечам, на губах был металлический привкус крови, но она всё ещё была жива. — Сука! — выдохнул тот, кого она чуть не утащила за собой. — Она меня чуть не... Договорить он не успел. Первого парня оттащили назад так резко, что он даже не вскрикнул — просто исчез из поля зрения, как будто его всосало в темноту коридора. Звук удара — глухого, тяжёлого, каким бьют кулаком по бетонной стене, — разнёсся эхом по коридору. Трое оставшихся замерли. Их головы повернулись в сторону звука одновременно, и в их глазах — даже сквозь прорези масок — Рэйни увидела страх. Не тот страх, который испытывала она минуту назад. Другой. Страх перед хищником, который крупнее, сильнее, опаснее. Из темноты коридора вышел Чан. Он не бежал. Он шёл шагом — быстрым, размеренным, хищным шагом человека, который точно знает, что он сейчас сделает. Его лицо было спокойным, даже безмятежным, но в этом спокойствии было что-то жуткое — как затишье перед ураганом, как тишина перед тем, как рушится здание. Свет ламп падал на его светлые кудри, на разбитую скулу (всё ещё хранившую следы драки с Ноем), на плечи, которые бугрились мышцами под чёрной формой. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на троих в масках, и в них не было ни гнева, ни ярости. Было что-то хуже. Приговор. — Что здесь происходит? — спросил он, и его голос был тихим, даже ленивым, но от этого тихого голоса у парней в масках кровь застыла в жилах. Первый из них — тот, которого Чан швырнул в стену, — лежал в куче у стены, не подавая признаков жизни. Кажется, он даже не понял, что его ударило. Просто летел по коридору, а потом — темнота. Трое оставшихся переглянулись. Тот, что с азартом в глазах — теперь азарта в них не было, только страх, — сделал шаг назад и выставил руки. — Чан, это не то, что ты... Чан не дал ему договорить. Он шагнул вперёд, схватил говорившего за грудки и одним движением отшвырнул его от Рэйни, как тряпичную куклу. Парень пролетел метра два и рухнул на бетонный пол, сильно приложившись спиной. Чан, даже не взглянув на него, переключился на второго — того, что с ненавистью в глазах. Тот попытался ударить, но Чан просто заблокировал удар предплечьем, перехватил руку нападавшего и вывернул её под таким углом, что послышался хруст сустава. Парень взвыл от боли, и Чан, не отпуская его руки, рванул его вперёд и впечатал лицом в стену. Хрустнуло что-то ещё — может быть, нос, может быть, скула, — и парень медленно сполз по стене, оставляя на бетоне кровавый след. Третий — тот, что с виноватыми глазами, — попытался бежать. Просто развернулся и бросился в темноту коридора, надеясь, что Чан не догонит. Надежда была глупой. Чан догнал его в два шага, схватил за шкирку, как котёнка, и швырнул обратно — к Обрыву. Парень рухнул на пол в метре от края пропасти и замер, тяжело дыша и не пытаясь встать. Он смотрел на Чана снизу вверх с выражением чистого, неприкрытого животного ужаса. Чан оглядел поле боя. Четверо нападавших лежали на полу: один у стены без сознания, второй с вывернутой рукой и разбитым лицом, третий — на спине, пытаясь отдышаться, четвёртый — у края пропасти, дрожащий и мокрый от пота. Он повернулся к Рэйни. Она всё ещё стояла на краю Обрыва, прижавшись спиной к холодной бетонной стене и тяжело дыша. Её майка была разорвана — видимо, когда её тащили, ткань не выдержала, — и свисала лохмотьями с плеч, открывая больше, чем следовало. Под майкой был только чёрный спортивный лифчик — простая, функциональная вещь, которая здесь, в этом контексте, делала её уязвимой и беззащитной. Платиновые волосы рассыпались по плечам, на разбитой губе запеклась кровь, на скуле наливался свежий синяк, а на шее и руках краснели следы от захватов. Но она стояла. Она не упала. — Ты в порядке? — спросил Чан. Его голос был всё тем же — ровным, контролируемым, — но Рэйни услышала в нём что-то новое. Что-то, похожее на сдерживаемую ярость. Не на неё. На тех, кто это сделал. — Да, — выдохнула она, и её голос был сиплым, но твёрдым. — В порядке. Она не была в порядке. У неё дрожали руки, колени подгибались, сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в другом конце коридора. Но она стояла, смотрела Чану в глаза и повторяла про себя: «Я в порядке, я в порядке, я в порядке». Мантра выжившего. Чан смотрел на неё несколько секунд. Его взгляд скользнул по её лицу, по разорванной майке, по следам насилия на руках. Рэйни вдруг осознала, в каком она виде — и её захлестнула волна уязвимости, смешанной со стыдом и злостью. Она скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться остатками майки, но ткань была безнадёжно испорчена и едва держалась. — Кто это? — спросил Чан, кивая на лежащих. Рэйни перевела взгляд на нападавших. Они лежали там, где их оставил Чан, — стонали, пытались шевелиться, но ни один не встал. Маски всё ещё были на них. Рэйни подошла к ближайшему — тому, что с вывернутой рукой, который сидел, привалившись спиной к стене и баюкая повреждённую конечность. Она наклонилась, схватила его за край маски и резко сорвала. Под маской оказалось лицо парня, которого она видела каждый день в общей спальне. Новобранец. Перешедший из Дружелюбия — высокий, мускулистый, с коротким ёжиком светлых волос и вечно насупленными бровями. Его звали Картер. Он был на десятом месте в таблице — хороший боец, перспективный, из тех, кто почти наверняка прошёл бы посвящение. Рэйни никогда с ним не разговаривала, но и вражды между ними не было. По крайней мере, она так думала. — Картер, — произнесла она, и парень, услышав своё имя, отвёл глаза. Она перешла ко второму. Тот, которого Чан швырнул в стену первым. Стянула маску — и узнала ещё одного новобранца. Тревис, из Искренности. Мелкий, юркий, со змеиными глазками и вечной ухмылкой, которая всегда казалась Рэйни неприятной, но не опасной. Оказалось — опасной. Третий — тот, что лежал у края пропасти. Дерек, из Эрудиции. Он смотрел на неё с тем же виноватым выражением, которое она заметила ещё до того, как сняла маску. «Виноватый, но не настолько, чтобы не участвовать», — подумала Рэйни. Четвёртый, последний, — Маркус, из Дружелюбия. Тот самый, который когда-то казался добродушным толстяком с вечной улыбкой. Теперь эта улыбка исчезла, а вместо неё было перекошенное от ненависти лицо — то самое, которое смотрело на Рэйни с откровенной злобой. Рэйни смотрела на них — на четверых парней, с которыми она делила спальню, с которыми ела в столовой, с которыми стояла в строю на тренировках. И вдруг до неё дошло. Они не были врагами из другой команды. Они не были рождёнными бесстрашными, которые презирали новобранцев. Они были её соседями. Её, блядь, согруппниками. И они только что пытались скинуть её в шахту. — Вы... — она не могла подобрать слов. — Вы, блядь... серьёзно? Никто не ответил. Картер продолжал смотреть в пол. Дерек закрыл глаза. Тревис издал нервный смешок, который тут же подавил. Маркус сплюнул кровью на бетон и процедил: — Ты поднялась. Мы опустились. Справедливость. Ничего личного. — Справедливость, — повторила Рэйни с холодным изумлением. — Вы называете это справедливостью? Вчетвером на одну, со спины, в масках? Вы, блядь, вообще бесстрашные или кто? — Заткнись, — прошипел Маркус, поднимая на неё глаза. — Ты не заслужила своё место. Тебя вернули только потому, что ты трахаешься с Чаном. Тишина, которая наступила после этих слов, была абсолютной. Даже стонущие перестали стонать. Даже капающая где-то в трубах вода, казалось, замерла. Чан, который стоял чуть поодаль и смотрел на эту сцену с непроницаемым лицом, не шелохнулся. Рэйни медленно, очень медленно подошла к Маркусу. Он всё ещё сидел на полу, не в силах встать после того, как Чан швырнул его через половину коридора. Она посмотрела на него сверху вниз — разорванная майка, разбитая губа, волосы в беспорядке, — и в ней что-то переключилось. Не гнев. Гнев был раньше. Теперь это было что-то другое — презрение, холодное и чистое, как вода из горного ручья. — Повтори, — сказала она тихо. Маркус открыл рот. И тут Чан подошёл. Он встал рядом с Рэйни — так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, — и посмотрел на Маркуса. Просто посмотрел. Но от этого взгляда Маркус посерел и закрыл рот, так и не произнеся ни слова. — Четверо на одну. Со спины. В масках, — произнёс Чан тем же тихим, ленивым, убийственно спокойным голосом. — Если бы вы были моими бойцами, я бы вас лично выпорол перед строем и вышвырнул за ворота. Но вы не мои бойцы. Вы — просто дерьмо, которое прилипло к подошве Бесстрашия. И завтра утром, когда я подниму этот вопрос перед командованием, вас здесь не будет. Вы поняли меня? Тишина. — Я спросил: вы поняли меня? Четверо почти одновременно закивали. Даже Маркус, который всё ещё смотрел на них с ненавистью, нашёл в себе силы кивнуть. — А теперь — убирайтесь, — сказал Чан. — Подберите своего дружка у стены и валите в спальню. И молитесь, чтобы я передумал вышвыривать вас за ворота. Потому что если я не передумаю, вы станете изгоями. А изгои живут недолго. Особенно те, которые пытались убить бойца моей команды. Четверо зашевелились. Тревис поднялся первым, потирая ушибленную спину. Картер, морщась от боли в вывернутой руке, встал и помог подняться Дереку. Маркус, всё ещё бросая злобные взгляды на Рэйни, поднялся сам. Они подошли к первому парню — тому, что без сознания лежал у стены (его имени Рэйни так и не вспомнила, кажется, тоже из новобранцев), — и, подхватив его под мышки, поволокли прочь по коридору. Их шаги стихли в темноте, и тишина снова опустилась на место. Рэйни и Чан остались вдвоём. Несколько секунд они просто стояли: она — у стены, всё ещё скрестив руки на груди, он — рядом, молча глядя туда, где скрылись нападавшие. Потом Чан повернулся к ней. — Почему в спальню? — спросил он. Рэйни моргнула, не понимая. — Что? — Почему ты шла в спальню? Одна? Тебя только что выписали из лазарета. Ты должна была идти в Яму или ко мне — доложить о возвращении в строй. Ты пошла в спальню. Почему? — Вещи, — ответила она, всё ещё не вполне понимая, к чему он клонит. — Забрать вещи. Переодеться. Я не думала... — Ты не думала, — перебил он. — Ты вообще редко думаешь, когда дело касается твоей собственной безопасности. — Его голос был жёстким, но не злым. Скорее усталым. — Ты ранена. Ты слаба. Ты только что вернулась в строй после четырёхдневной отключки. И ты идёшь одна, через пустой коридор, в крыло, где ты никого не знаешь, и где у тебя полно врагов. — У меня нет врагов, — возразила Рэйни. Чан посмотрел на неё долгим взглядом. Потом медленно, очень медленно покачал головой. — Есть. Ты просто о них не знала. А теперь знаешь. — Он кивнул в сторону, куда ушли нападавшие. — Это были твои согруппники. Люди, с которыми ты спишь в одной комнате. И они пытались тебя убить. Не потому, что ты им что-то сделала. А потому, что ты поднялась в рейтинге, а они опустились. Таблица, Луна. Таблица решает всё. Ты выиграла игру, тебя вернули во фракцию, ты поднялась. Кто-то опустился. Кому-то теперь грозит вылет. И эти четверо решили, что если тебя не станет, они поднимутся обратно. Простая арифметика. Рэйни слушала, и до неё медленно доходило. Таблица. Чёртова таблица, которая с первого дня определяла их жизнь, их ценность, их место во фракции. Она была не просто рейтингом. Она была приговором. Для тех, кто опустился ниже двадцатого, вылет из фракции был равносилен социальной смерти. И эти четверо, увидев, что Рэйни — слабая, раненая, только что вышедшая из лазарета, — решили, что её смерть — это их билет обратно наверх. Не личная месть. Не ненависть. Просто холодный, циничный расчёт. — Теперь ты понимаешь, — сказал Чан, внимательно глядя на неё, — почему тебе нельзя возвращаться в спальню? Рэйни посмотрела на него. В её груди всё ещё бурлила смесь страха, ярости и того странного, горького чувства, которое возникает, когда ты понимаешь, что тебя предали люди, с которыми ты делила хлеб и кров. — Я сняла с них маски, — сказала она тихо, и её голос дрогнул. — Я увидела их лица. Это мои... это были мои согруппники. Я не могу... — она запнулась, подбирая слова. — Я не хочу туда идти. Там они. Все. Я не знаю, кто из остальных может быть заодно. Я не знаю, кому доверять. Её передёрнуло — то ли от холода (майка была порвана, и голые плечи покрылись мурашками), то ли от осознания того, насколько она уязвима. Она снова скрестила руки на груди, но это мало помогало. Чан заметил это. Его взгляд скользнул по остаткам её одежды, и он нахмурился — едва заметно, на какую-то долю секунды. Потом он стянул с себя куртку — чёрную, форменную, с металлическими вставками на плечах — и протянул ей. — Накинь, — сказал он коротко. Рэйни взяла куртку. Она была тяжёлой, тёплой от его тела и пахла чем-то едва уловимым — не то мылом, не то кожей, не то чем-то ещё, чему она не знала названия. Она накинула её на плечи, и куртка оказалась ей велика — рукава свисали, плечи болтались, — но в ней было тепло. И безопасно. — Идём, — сказал Чан. — Куда? — спросила Рэйни. — Ко мне. Это было сказано так буднично, так просто, что Рэйни сначала не поняла. А когда поняла — уставилась на него, пытаясь прочитать выражение его лица. Но лицо Чана, как всегда, было непроницаемым. Ни намёка на что-то лишнее. Никаких двусмысленностей. Только холодный, прагматичный расчёт инструктора, который отвечает за своих бойцов. — Я не могу вернуться в общую спальню, — объяснила она, всё ещё надеясь на другой вариант. — В казармы нельзя, — сказал Чан, перебивая её. — Они знают, где ты спишь. И они знают, что ты теперь знаешь, кто они. Если ты вернёшься туда, они попытаются снова. Не сегодня — так завтра. Не в спальне — так в душевой. Не в душевой — так в столовой. Ты ранена. Ты не отобьёшься. — Я могу попросить Джейн... — Джейн не справится с четырьмя, — отрезал Чан. — Джейн вообще с трудом справляется с одним. Рэйни замолчала. Она понимала, что он прав. Джейн была хорошей подругой и неплохим бойцом для новобранца из Эрудиции, но против четверых разъярённых парней, которые уже доказали, что готовы убивать, она не выстояла бы и минуты. А Рэйни не хотела подвергать её опасности. — Ладно, — сказала она наконец. — Идём. Чан кивнул и пошёл вперёд. Рэйни последовала за ним, кутаясь в его куртку и чувствуя себя странно — маленькой, уязвимой, но при этом в безопасности. Она догнала его, поравнялась и пошла рядом. — Спасибо, — сказала она тихо, глядя прямо перед собой. — За то, что спас меня. Снова. — Снова, — повторил Чан, и в его голосе ей послышалось что-то похожее на иронию. — Это входит у меня в привычку. — Прости, — сказала Рэйни, сама не зная, за что извиняется. — Я не хотела... — Ты не хотела, чтобы на тебя напали в тёмном коридоре, — закончил за неё Чан. — Я знаю. Это не твоя вина. Это вина системы, которая сталкивает людей лбами и называет это «естественным отбором». Но это не меняет того факта, что ты вечно влипаешь в дерьмо, Луна. — Это судьба, — попыталась пошутить Рэйни, но шутка вышла горькой. — Это отсутствие инстинкта самосохранения, — сухо ответил Чан. Они свернули в другой коридор — тот, что вёл в жилое крыло инструкторов. Здесь было тише, чище и светлее, чем в общей казарме. Стены всё ещё были бетонными, но на полу лежало что-то вроде коврового покрытия, а лампы горели не таким безжалостным светом. Двери в комнаты инструкторов были металлическими, с номерами и фамилиями на табличках. Чан остановился у одной из них — табличка гласила «БАН К.», — и открыл дверь ключом-картой. — Заходи. Рэйни вошла. Комната была небольшой, но по сравнению с общей спальней на сорок человек казалась королевскими апартаментами. Узкая кровать у стены, застеленная серым армейским одеялом. Письменный стол с ноутбуком и стопкой бумаг. Шкаф для одежды. Полка с книгами — настоящими, бумажными, что было редкостью в Бесстрашии. Окно, забранное решёткой, за которым чернело ночное небо. В углу — стойка с оружием: несколько ножей, имитационная винтовка, тренировочные мечи. На стене — старая, выцветшая нашивка Отречения, приколотая булавкой к пробковой доске. Рэйни заметила нашивку и на мгновение замерла. Серая, простая, с символом сжатых в рукопожатии ладоней. Такие же носили её родители. Такие же она сама носила до Церемонии Выбора. Она перевела взгляд на Чана, но ничего не спросила. Это было не её дело. Чан подошёл к шкафу, порылся в нём и достал серый свитер — простой, вязаный, явно не форменный, из тех, что носят под курткой в холодные дни. — Держи. Майку сменишь. Эта всё равно в хлам. Рэйни взяла свитер. Он был мягким, тёплым, и пах так же, как куртка Чана — чем-то чистым и едва уловимым. — Отвернись, — сказала она. Чан отвернулся без комментариев. Рэйни скинула остатки разорванной майки, быстро натянула свитер и сразу почувствовала себя лучше — скрытой, защищённой, человеческой. Свитер был ей велик, как и куртка, но это было даже приятно. Как будто она завернулась в кокон, в котором можно переждать бурю. — Всё, — сказала она. Чан повернулся. Окинул её взглядом — свитер, сползающий с одного плеча, длинные рукава, закрывающие пальцы, платиновые волосы в беспорядке, — и коротко кивнул. — Останешься здесь на ночь, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Завтра я разберусь с этими четверыми. И с таблицей. И с охраной в вашей спальне. Но сегодня ты спишь здесь. Рэйни хотела возразить — по привычке, по инерции, потому что она всегда возражала. Но слова застряли в горле. Она слишком устала, слишком испугалась, слишком много пережила за один вечер, чтобы спорить. Она просто кивнула. — Спасибо, — сказала она снова. — Ты уже говорила, — напомнил Чан. — Я знаю, — ответила она. — Но я серьёзно. Спасибо. Ты мог пройти мимо. Мог не вмешиваться. Мог сказать, что это не твоё дело. Но ты вмешался. Ты спас меня. Снова. И я... — она запнулась, подбирая слова, — я этого не забуду. Чан смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Его лицо оставалось непроницаемым, но в тёмных глазах что-то мелькнуло — быстро, почти неуловимо, — и исчезло. Он не ответил. Просто кивнул каким-то своим мыслям, подошёл к шкафу и достал оттуда запасное одеяло и подушку. — Кровать в твоём распоряжении, — сказал он, бросая подушку на пол у стены напротив кровати. — Я лягу здесь. Если кто-то попробует войти, он сначала пройдёт через меня. Рэйни посмотрела на подушку на полу, потом на него. — Ты ляжешь на полу? В своей собственной комнате? — Да. — Это... — она покачала головой, — ...это неправильно. Это твоя комната. Твоя кровать. Я могу лечь на полу. — Ты ранена, — напомнил Чан. — У тебя рёбра. Сотрясение. Истощение. Если ты ляжешь на бетон, завтра ты не встанешь. А завтра у тебя первый день в строю. Тебе нужно быть в форме. Так что не спорь. Просто ложись и спи. Рэйни открыла рот, чтобы возразить, но Чан посмотрел на неё тем самым взглядом — «не-спорь-со-мной-я-твой-инструктор», — и она закрыла рот. Молча подошла к кровати, села на край. Матрас был жёстким, армейским, но после лазаретной койки — почти роскошным. Она откинула одеяло и забралась внутрь, не раздеваясь — только сняла берцы и поставила их у кровати. Свитер Чана всё ещё был на ней, и она зарылась в него носом, вдыхая чужой, незнакомый запах. Чан тем временем расстелил одеяло на полу, бросил подушку в изголовье, снял берцы и куртку — под ней оказалась простая чёрная футболка, которая обтягивала его мускулистые плечи, — и лёг. Потолок над ним был таким же серым и скучным, как везде в этом здании. — Чан, — позвала Рэйни тихо. — Мм? — Ты сказал, что это из-за таблицы. Что я поднялась, а они опустились. Но... насколько я поднялась? Я не видела таблицу уже неделю. Чан помолчал, прежде чем ответить. Его голос в темноте звучал глухо, но отчётливо. — Ты на двенадцатом месте, — сказал он. — После игры в войну. Захват флага, тактическая инициатива, победа в рукопашной с рождённой. Плюс баллы, которые ты набрала до лазарета. Ты поднялась с двадцать седьмого на двенадцатое. Это самый резкий скачок за всю историю посвящения. Рэйни переваривала эту информацию. Двенадцатое. Из двадцати пяти. Она обошла десяток человек за одну игру. Те, кто были выше неё, теперь оказались ниже. Те четверо — Картер, Тревис, Дерек, Маркус — они, наверное, опустились. Может быть, кто-то из них попал в красную зону. Может быть, кому-то грозил вылет. — И поэтому они... — начала она. — И поэтому они решили, что если тебя не станет, они поднимутся обратно, — закончил за неё Чан. — Это не оправдание. Но это объяснение. Таблица — дерьмо. Она превращает людей в зверей. Ты видела это сегодня. Рэйни закрыла глаза. Перед внутренним взором встали лица нападавших — в масках и без. Маркус, с ненавистью выплёвывавший обвинения. Картер с его вывернутой рукой и отведённым взглядом. Дерек с виноватыми глазами, который всё равно участвовал. И Тревис — просто мелкая крыса, которая делала, что велели другие. Её согруппники. Её соседи. Люди, с которыми она делила еду и кров. — Я больше никому не могу доверять, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Из новобранцев, я имею в виду. Кроме Джейн. — Можешь, — ответил Чан. — Не все такие. Но тебе придётся научиться разбираться в людях. Быстро. Потому что второго такого раза может не быть. — Ты говоришь, как будто это легко. — Это не легко, — согласился Чан. — Но это необходимо. Ты больше не в Отречении, Луна. Здесь никто не будет заботиться о тебе просто так. Ты должна уметь защищать себя сама. И уметь выбирать тех, кому можно доверять. Рэйни долго лежала молча, глядя в потолок. Потом спросила — сама не зная зачем: — А тебе? Тебе можно доверять? Вопрос повис в воздухе. Тишина в комнате стала тяжёлой, почти осязаемой. Рэйни слышала, как тикают где-то в углу часы — она не заметила их раньше, — и как дыхание Чана становится чуть более глубоким, размеренным. Он молчал долго. Так долго, что она уже думала, что он не ответит. — Я не даю обещаний, которые не могу сдержать, — сказал он наконец. — И не говорю того, что не думаю. Этого достаточно? Рэйни помедлила. Потом кивнула, хотя знала, что он её не видит. — Достаточно, — сказала она. — Спокойной ночи, Чан. — Спокойной ночи, Луна. Она закрыла глаза. Свитер Чана всё ещё хранил его запах и тепло. Кровать была чужой, но уютной. Пол был жёстким — она знала это, потому что спала на таком же в казарме, — но Чан, казалось, вообще не замечал неудобства. Его дыхание в темноте было ровным и спокойным. Рэйни лежала и думала о том, что случилось. О том, что она могла умереть сегодня. Могла упасть в эту чёртову шахту, и никто бы не узнал, никто бы не нашёл, никто бы не хватился до утра. Могла исчезнуть — просто исчезнуть, как исчезали десятки других новобранцев, проигравших в таблице. Но она не исчезла. Она всё ещё здесь. В комнате своего инструктора. В его свитере. Живая. И она не знала, что будет завтра. Не знала, как сложится её возвращение в строй, как отреагируют другие новобранцы, что скажет Ной и как изменится её жизнь после сегодняшнего. Но она знала одно: сегодня она выжила. Сегодня кто-то пришёл и спас её. И это — всё, что имело значение. Через несколько минут дыхание Рэйни стало ровным и глубоким. Она уснула — без сновидений, без кошмаров, без боли. Просто уснула, свернувшись калачиком под армейским одеялом в чужой постели, чувствуя себя в безопасности впервые за очень, очень долгое время. Чан лежал на полу, глядя в потолок, и слушал её дыхание. Он не спал ещё долго. Думал о том, что сегодня он едва не опоздал. Едва не прошёл мимо. Если бы он задержался в Яме на пять минут дольше, если бы пошёл другим коридором... «Не думай об этом», — приказал он себе. Но мысли не слушались приказов. Они возвращались снова и снова к одному и тому же: к тому, как она стояла на краю пропасти, разорванная, окровавленная, но всё ещё упрямая. К тому, как она смотрела на него и говорила «спасибо». К тому, как она спросила, можно ли ему доверять. «Я не даю обещаний, которые не могу сдержать». Он сказал ей правду. Он всегда говорил правду. Но в этот раз правда была сложнее, чем он мог выразить словами. Потому что где-то глубоко внутри, в той части его души, которую он давно научился игнорировать, он понял: он дал ей обещание. Не вслух. Не словами. Но он дал его. Обещание, что с ней ничего не случится. Что он не допустит. Что он будет рядом. Это было глупо. Это было опасно. Это было совсем не в его стиле. Но это было правдой. Чан закрыл глаза и позволил себе, наконец, провалиться в сон — глубокий, спокойный, без сновидений. И где-то между явью и сном он подумал, что это, наверное, первый раз за много лет, когда в его комнате кто-то спит. И это, наверное, странно. И, наверное, неправильно. Но почему-то — правильно. Хотя он сам не мог бы объяснить почему. --- Утро началось тихо — без грохота, без криков, без арматуры, лупящей по железу. Рэйни открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в незнакомый потолок, пытаясь сообразить, где она находится. Не лазарет — там потолок был ниже и лампы другие. Не казарма — там не было этого странного, почти забытого ощущения тишины и покоя. Комната Чана. Воспоминания о вчерашнем вечере нахлынули разом: нападение в коридоре, маски, край пропасти, четверо парней, которых она знала по именам и с которыми делила столовую. А потом — Чан, появившийся из темноты, как возмездие. Его куртка на её плечах. Его свитер, в который она закуталась, засыпая. Его кровать, на которой она проспала всю ночь без сновидений и страхов. Она повернула голову. Кровать Чана была пуста и аккуратно заправлена — так, как заправляют армейские койки: ни складки, ни морщинки, одеяло натянуто так, что можно монетку подбрасывать. Сам Чан стоял у стола, спиной к ней, уже полностью одетый в чёрную форму Бесстрашия. Его светлые кудри были влажными после душа, а движения — размеренными и точными: он просматривал что-то в планшете, листал страницы, делал пометки стилусом. Рэйни не сразу поняла, что он, кажется, не спал уже давно. Или вообще не ложился после того, как она уснула. — Доброе утро, — сказала она, и её голос прозвучал хрипло со сна. Чан обернулся. Его лицо было всё таким же — спокойным, непроницаемым, с лёгким оттенком утренней сосредоточенности. Но что-то в его взгляде изменилось. Не кардинально — никто, кроме неё, наверное, и не заметил бы. Но она заметила. В его глазах больше не было того оценивающего холода, который она видела в первый день посвящения, когда он смотрел на неё как на цифру в таблице. Теперь там было что-то другое. Что-то, что она не могла пока назвать, но что ощущалось как... тепло? Нет, не тепло — слишком сильное слово. Скорее — отсутствие холода. — Доброе, — ответил он коротко и снова повернулся к планшету. — Как рёбра? Рэйни села на кровати, прислушиваясь к ощущениям в теле. Рёбра всё ещё ныли, но не так, как вчера. Боль была тупой, фоновой — больше похожей на напоминание о травме, чем на самую травму. Сотрясение, кажется, окончательно отступило: голова была ясной, мир не плыл перед глазами, и тошнота, мучившая её после драки, исчезла. — Лучше, — ответила она, осторожно потягиваясь. Суставы хрустнули, мышцы отозвались привычной утренней скованностью. — Почти в норме. — Врёшь, — сказал Чан, не оборачиваясь. — Но это хорошо. Значит, восстанавливаешься. Рэйни не стала спорить. Она встала с кровати и аккуратно, насколько могла, заправила её — так же, как была заправлена кровать Чана: одеяло ровно, подушка взбита, никаких следов того, что здесь кто-то спал. — Свитер можешь оставить себе, — сказал Чан, всё ещё глядя в планшет. — У меня есть ещё. — Спасибо, — сказала Рэйни и не стала возражать. Свитер был тёплым, уютным и пах чем-то, что она не могла определить, но что ей нравилось. Натянула берцы, зашнуровала их быстро и привычно — пальцы уже делали это на автомате, без напоминаний о первых днях, когда шнурки казались ей вражеским изобретением, призванным мучить новобранцев. Заправила волосы в хвост, перетянув его резинкой, которую нашла в кармане куртки — куртка Чана всё ещё висела на спинке стула, и Рэйни на мгновение замерла, глядя на неё. — Я пойду, — сказала она, направляясь к двери. — В столовую. Нужно поесть перед тестами. — Иди, — ответил Чан. — Я подойду позже. Рэйни взялась за ручку двери и вдруг остановилась. Обернулась. Чан всё ещё стоял у стола, но теперь смотрел на неё — прямо, открыто, без обычного холодного прищура. — Чан, — сказала она, и её голос прозвучал мягче, чем она ожидала. — Спасибо. За вчера. И за... всё. Он не ответил. Просто кивнул — коротко, сдержанно, но в этом кивке было что-то, чего она раньше не замечала. Какое-то молчаливое понимание. Какая-то невысказанная договорённость. Рэйни вышла в коридор и прикрыла за собой дверь. В коридоре было пусто и тихо — подъём ещё не объявили, новобранцы ещё спали. Она шла по бетонным переходам, и в груди у неё теплилось странное, непривычное чувство. Она не могла его назвать. Может быть, благодарность. Может быть, что-то большее. Но что бы это ни было, оно делало утро светлее, а воздух — легче. --- Днём начались тесты. Первая симуляция страхов. Рэйни стояла в очереди вместе с остальными новобранцами в узком коридоре перед дверью в симуляционную комнату. Настроение было напряжённым. Кто-то нервно переминался с ноги на ногу, кто-то повторял про себя техники дыхания, кто-то тихо матерился, глядя в стену. Симуляции были второй фазой посвящения — после физических боёв наступала фаза психологическая. Три теста. Три погружения в собственные страхи. И если ты не справлялся — если страх ломал тебя, заставлял кричать, плакать или, что ещё хуже, замирать в параличе, — рейтинг падал. А рейтинг теперь, после всего, что случилось, значил для Рэйни больше, чем когда-либо. Джейн, стоявшая рядом, нервно кусала губы. — Я слышала, что в симуляции можно увидеть такое, что потом не спишь неделями, — прошептала она. — У меня подруга из Эрудиции рассказывала — они тоже проходят симуляции на старших курсах, но там это добровольно. А тут обязательно. И страхи у всех разные. Кто-то боится пауков, кто-то — высоты, а кто-то — собственных родителей. И знаешь, что самое дерьмовое? Ты не знаешь, какой страх вылезет. Может, тот, о котором ты сама не подозревала. — Я справлюсь, — ответила Рэйни, и её голос прозвучал увереннее, чем она себя чувствовала. Она не знала, чего ждать. Она никогда не проходила симуляцию страхов. В Отречении таких технологий не было — они вообще считали искусственные симуляции чем-то греховным, вмешательством в естественный порядок вещей. Но Рэйни знала одно: она уже смотрела в лицо смерти. Дважды. Трижды, если считать колесо обозрения, которое едва не развалилось под ней. Обычные страхи — пауки, змеи, замкнутые пространства — казались ей почти нелепыми после того, как она стояла на краю Обрыва с четырьмя парнями, которые хотели её убить. Дверь открылась, и из симуляционной вышел новобранец — парень из Искренности, весь бледный, с трясущимися руками и дикими, расширенными зрачками. Он прошёл мимо, ни на кого не глядя, и скрылся в конце коридора. Кто-то из очереди нервно сглотнул. — Луна, — раздался голос из симуляционной. Голос Чана. — Заходи. Рэйни вошла. Комната была небольшой, с серыми стенами и тусклым освещением. В центре стояло кресло, очень похожее на то, в котором она проходила тест на фракцию, — с подголовником, подлокотниками, датчиками и проводами. Рядом с креслом стоял Чан, держа в руках шприц-пистолет — тот самый, которым вводили препарат для симуляции. Его лицо было деловым, сосредоточенным, без тени того странного тепла, которое она заметила утром. Здесь он был инструктором. Здесь она была новобранцем. И ничего больше. — Садись, — сказал он. Она села. Кресло было холодным, металлические подлокотники обжигали пальцы. Чан подошёл сзади, и она почувствовала, как его пальцы отодвигают воротник её майки, обнажая шею. — Будет немного жечь, — предупредил он. — Препарат вводится прямо в сонную артерию, чтобы быстрее достичь мозга. Не дёргайся. — Я не дёрнусь, — сказала она. Раздалось короткое шипение — звук пневматического шприца, впрыскивающего лекарство. Острая, обжигающая боль в шее, которая тут же сменилась теплом, растекающимся по всему телу. А потом мир моргнул и исчез. Рэйни оказалась в пустоте. Белое, бескрайнее ничто, точно такое же, как во время теста на фракцию. Но теперь она знала, что это симуляция. Знала, что это не по-настоящему. И это знание делало её сильнее. Первый страх возник из темноты — стая воронов. Огромных, чёрных, с горящими красными глазами. Они налетели на неё, каркая и хлопая крыльями, норовя клюнуть в лицо, в глаза, в руки. Рэйни инстинктивно зажмурилась и выставила руки вперёд, но потом — почти сразу — одёрнула себя. «Это не по-настоящему. Это симуляция. Они не могут мне навредить». Она открыла глаза и посмотрела на воронов. Они всё ещё кружили вокруг, но теперь она видела их иначе — как пиксели на экране, как строки кода, которые можно переписать. Она сделала шаг вперёд, прямо сквозь стаю, и птицы рассеялись, как дым, как утренний туман, разогнанный ветром. Второй страх. Ящик. Маленький, тесный, деревянный — гроб. Она оказалась внутри него, и крышка была заколочена гвоздями. Воздух был спёртым, тяжёлым, пах землёй и плесенью. Стены давили со всех сторон, прижимали плечи, не давали пошевелиться. Клаустрофобия — старый, примитивный страх, который гнездился где-то глубоко в подкорке. «Это не по-настоящему, — сказала она себе. — Я не в гробу. Я в кресле. В симуляционной комнате. Это всё — картинка». Она упёрлась ладонями в крышку гроба и толкнула. Крышка не поддалась. Тогда она сжала кулак и ударила — прямо в дерево над головой. Доски треснули, разлетелись щепками, и она вылезла наружу, в белое пространство, всё ещё тяжело дыша, но уже спокойная. Третий страх. Вода. Она была под водой — глубоко, темно, холодно. Лёгкие горели от нехватки кислорода, вода давила на барабанные перепонки, а над головой, в недосягаемой дали, мерцал свет поверхности. Она попыталась плыть вверх, но что-то держало её за ногу — цепь, камень, якорь, она не видела, что именно, но чувствовала, как оно тянет вниз, в чёрную глубину, где нет ни света, ни воздуха, ни надежды. «Это не по-настоящему. Я не тону. Я сижу в кресле.». Она перестала бороться с цепью. Вместо этого она нырнула вниз — глубже, к тому, что держало её ногу. В темноте она нащупала холодное железо, грубые звенья цепи. Не пытаясь разорвать их — она знала, что это бессмысленно в симуляции, — она просто представила, что их нет. Представила, что она свободна. И цепь исчезла. Растаяла, как и всё остальное в этом иллюзорном мире. Рэйни всплыла на поверхность, вынырнула из воды и сделала глубокий вдох — настоящий, полный, тот самый воздух, которого ей не хватало. Четвёртый страх. Высота. Она стояла на краю Обрыва — того самого, из коридора. Только теперь он был выше, намного выше, и внизу был не бетонный пол, а бесконечная, бездонная пропасть, уходящая в самое сердце земли. Ветер трепал её волосы, толкал в спину, шептал: «Прыгай, прыгай, это всё равно случится, ты не сможешь стоять здесь вечно». «Это не по-настоящему. Я не на Обрыве. Это симуляция. Я не боюсь высоты. Я уже стояла на краю и не упала». Она не стала прыгать. И не стала отступать. Она просто развернулась и пошла прочь от края — медленно, уверенно, как будто за её спиной была не пропасть, а обычный коридор. Шаг, ещё шаг, ещё. И пропасть исчезла, а белое пространство симуляции снова стало просто белым пространством. — Три минуты, — произнёс голос Чана откуда-то извне, и реальность вернулась. Рэйни открыла глаза. Она всё ещё была в кресле, провода всё ещё были прикреплены к её вискам и запястьям. Шея саднила в том месте, куда вошла игла шприца. Чан стоял перед ней и смотрел на экран монитора, на котором отображались её показатели. Его лицо было непроницаемым, но в глазах — она заметила — промелькнуло что-то, похожее на замешательство. Или беспокойство. Или и то, и другое. — Три минуты, — повторил он, теперь уже обращаясь к ней. — Среднее время прохождения симуляции — пятнадцать минут. Рекорд прошлого года — одиннадцать. Ты прошла за три. Рэйни отстегнула датчики и встала с кресла. Ноги слегка дрожали — остаточный эффект от препарата, — но в остальном она чувствовала себя на удивление хорошо. Лучше, чем до теста. Как будто она только что доказала что-то — не только системе, но и самой себе. — Я просто говорила себе, что это не по-настоящему, — сказала она, пожимая плечами. — Я знала, что это симуляция. И когда я понимала, что всё вокруг — иллюзия, страхи переставали быть страхами. Они становились просто картинками, которые можно менять. Чан смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на экран монитора. Потом снова на неё. — Это необычно, — сказал он медленно, подбирая слова. — Большинство людей в симуляции забывают, что это симуляция. Препарат подавляет осознание реальности. Ты не должна была помнить, что ты в кресле. — Но я помнила, — ответила Рэйни. — Я вижу. Он замолчал. Его пальцы бегали по клавиатуре, сохраняя результаты теста, но Рэйни заметила, что его движения чуть менее точны, чем обычно, — как будто он отвлёкся на какую-то мысль. «Дивергент», — пронеслось у него в голове. Он видел такие результаты раньше — в учебных файлах, в закрытых отчётах, в предупреждениях от командования. Люди, которые осознают себя в симуляции. Люди, которые могут ломать рамки галлюцинаций. Их называли дивергентами. Их боялись. Их уничтожали. И вот она — стоит перед ним, живая, настоящая, только что прошедшая тест быстрее, чем кто-либо за всю историю фракции. И он не знал, что с этим делать. — Что-то не так? — спросила Рэйни, заметив его колебание. Чан на секунду замер. Потом его лицо снова стало непроницаемым. — Нет, — сказал он. — Всё в порядке. Результаты отличные. Ты прошла. Завтра вторая симуляция. Готовься. — Хорошо, — сказала Рэйни и направилась к двери. — Луна, — окликнул он её, когда она уже взялась за ручку. — Да? Чан помедлил. Его глаза встретились с её глазами, и она снова увидела в них то самое выражение — странное, нечитаемое, балансирующее где-то между тревогой и восхищением. Потом он отвёл взгляд и покачал головой. — Ничего. Иди. Хорошая работа. Рэйни кивнула и вышла, оставив его в одиночестве перед монитором, на котором всё ещё горели строчки данных, показывающих невозможный, аномальный результат. --- Вечером того же дня Рэйни и Джейн сидели в крошечной комнатушке на задворках Ямы — в тату-салоне. Настоящем, хоть и подпольном. Бесстрашные обожали татуировки, и кто-то из рождённых давным-давно оборудовал здесь небольшую студию: кресло, лампы, старые машинки, которые гудели и вибрировали, но работали исправно, и целая стена эскизов — от простых чёрных символов до сложных цветных композиций. Пахло чернилами, спиртом и кожей. — Ты уверена, что хочешь именно летучих мышей? — спросила Джейн, разглядывая эскиз, который Рэйни выбрала после долгих раздумий. — Это же навсегда. И на видном месте. Ключица, мать твою. Это будет видно из любого выреза. — В этом и смысл, — ответила Рэйни. — Я хочу, чтобы было видно. Я хочу, чтобы когда я смотрела в зеркало, я видела что-то, что принадлежит только мне. Что-то, что я выбрала сама. Не Отречение. Не Бесстрашие. Я. Джейн вздохнула, но спорить не стала. — Ладно. Но я тогда тоже набью что-нибудь. Маленькое. Что-нибудь из литературы. Может, эту цитату, которую я люблю. «Знание — сила, сила — свобода». На латыни, чтобы никто не понял. — Ты такая зануда, — фыркнула Рэйни, но в её голосе была теплота. Татуировщик — парень лет двадцати пяти, с рукавами, забитыми цветными татуировками, и пирсингом в брови, — усадил Рэйни в кресло и начал работать. Машинка зажужжала, иглы застучали по коже, и Рэйни почувствовала острую, вибрирующую боль, которая странным образом была почти приятной. Боль, которую она контролировала. Боль, которую она выбрала. Час спустя, когда всё было готово, она посмотрела в зеркало. На её ключице, чуть левее от яремной ямки, красовались три летучие мыши, летящие по дуге — одна за другой, с расправленными крыльями, прорисованными с удивительной тонкостью и детализацией. Чёрные, изящные, как будто живые, они словно парили над её кожей, и от этого зрелища у Рэйни перехватило дыхание. — Охуенно, — выдохнула Джейн, заглядывая через плечо. — Серьёзно. Очень круто. — Спасибо, — прошептала Рэйни, всё ещё глядя на мышей в зеркале. Она не знала, почему выбрала именно их. Может быть, потому, что летучие мыши — звери ночи, которые ориентируются в темноте, когда все остальные слепы. Может быть, потому, что они живут в стаях, но при этом остаются сами по себе. А может быть, просто потому, что они были красивыми — чёрными, стремительными, свободными. Как она сама хотела быть. — Теперь ты настоящая Бесстрашная, — сказала Джейн, и в её голосе слышалась гордость. — С татухой на видном месте и шрамами на рёбрах. Полный набор. Рэйни улыбнулась. Впервые за долгое время — спокойной, настоящей улыбкой, без примеси страха или усталости. — Да, — сказала она, всё ещё глядя на своё отражение. — Наверное, так и есть. Они вышли из тату-салона в коридор. Вечерняя Яма гудела голосами, где-то слышался смех, где-то — грохот тренировочного боя. Рэйни шла рядом с Джейн и чувствовала, как заживает кожа на ключице под тонкой плёнкой, которую наложил татуировщик. Новые татуировки, новая неделя, новая жизнь. Первая симуляция позади. Впереди — ещё две. И она не знала, что они принесут. Но она знала, что справится. Потому что она уже справилась с большим. Перед тем как лечь спать, Рэйни бросила взгляд на свою ключицу — мыши всё ещё были там, чёрные на бледной коже, как предвестники ночи, — и улыбнулась сама себе. Завтра будет новый день. А сегодня она сделала что-то, что не могли отнять у неё ни Ной, ни таблица, ни четверо ублюдков в масках. Она оставила на себе след. Свой собственный. Свой выбор. И это было только начало. --- Второй день второй недели начался с головной боли. Не той обычной, тупой и ноющей, какая бывает после недосыпа или долгой тренировки, а настоящей, глубинной, раскалывающей череп изнутри — как будто кто-то медленно закручивал шуруп в висок. Рэйни проснулась на своей койке в общей спальне (после инцидента с нападением Чан договорился, чтобы её перевели в другой блок, где было меньше народу и где у неё не было явных врагов), и первое, что она почувствовала, была именно она — боль. Пульсирующая, ритмичная, отдающая куда-то в глаза и зубы. Она зажмурилась, пережидая очередную волну, и попыталась сесть. Получилось не сразу — тело было ватным, слабым, как будто она не спала, а разгружала вагоны с цементом. Джейн, которая спала на соседней койке, уже проснулась и заметила её состояние. — Луна, ты какого цвета? — спросила она с тревогой. — Ты бледная, как моя простыня. И это не комплимент. — Голова, — коротко ответила Рэйни, не в силах на длинные объяснения. — Просто голова болит. Пройдёт. — Ты уверена? Может, в лазарет? — Нет. — Это прозвучало резче, чем она хотела. — Никакого лазарета. Я только что оттуда. Хватит с меня больничных коек. Это просто мигрень. Джейн с сомнением посмотрела на неё, но спорить не стала. За те полторы недели, что они знали друг друга, она уже поняла: если Луна сказала «нет», значит «нет». Спорить с ней было всё равно что спорить с кирпичной стеной, которая к тому же может дать сдачи. В столовую они пошли вместе. Огромное помещение, заставленное длинными металлическими столами, гудело голосами и звоном посуды. Бесстрашные завтракали шумно, хаотично, перекрикиваясь через столы и периодически швыряя друг в друга хлебными корками. Пахло овсянкой, яичницей и дешёвым кофе — крепким, чёрным, способным поднять даже мёртвого. Рэйни взяла поднос, машинально поставила на него тарелку с кашей и стакан сока, но, как только села за стол и посмотрела на еду, желудок сжался в тугой комок. Тошнота подступила к горлу — не резкая, не рвотная, но настойчивая, как предупреждение. Она отодвинула тарелку и обхватила пальцами стакан с водой. — Ты не ешь, — констатировала Джейн, которая уже уплетала свою порцию. — Не лезет. — Луна, это хреновый знак. Ты вчера прошла симуляцию, а сегодня не можешь позавтракать. Может, это побочка от препарата? Рэйни задумалась. Вчерашний препарат — холодная игла в шею, шипение шприца, а потом вспышка и белое пространство. Она помнила, как легко прошла через страхи: вороны, гроб, вода, высота. Просто сказала себе, что это не по-настоящему, и иллюзия рассыпалась. Но, может быть, в этом и была проблема? Может быть, её мозг, сопротивляясь симуляции, потратил слишком много ресурсов? Или препарат, не сумевший удержать её в иллюзии, дал какой-то побочный эффект? Она не знала. Она вообще мало что знала о том, как работают эти чёртовы симуляции, — в Отречении о таких вещах не рассказывали, а здесь инструкторы отделывались общими фразами. — Не знаю, — честно ответила она. — Может, и побочка. Но я не пойду в лазарет. Сегодня второй тест. Если я пропущу — вылечу из рейтинга. Джейн вздохнула и вернулась к своей яичнице. Спорить было бесполезно. День тянулся медленно, как патока. Головная боль не проходила — она то отступала, прячась где-то в затылке, то возвращалась с новой силой, сверля висок невидимым сверлом. К полудню Рэйни чувствовала себя выжатой, как половая тряпка. Она сидела в коридоре перед симуляционной комнатой и ждала своей очереди, привалившись спиной к холодной бетонной стене и закрыв глаза. Джейн уже прошла свой тест (одиннадцать минут, неплохо, она вышла бледная, но довольная) и теперь сидела рядом, молчаливо поддерживая. Другие новобранцы перешёптывались, обсуждая свои страхи, — кто-то хвастался, что справился за двенадцать минут, кто-то мрачно молчал, явно провалив результат. — Луна, — раздался голос из динамика над дверью. — Заходи. Рэйни поднялась. Головная боль на мгновение усилилась — яркая вспышка за левым глазом, как будто кто-то сфотографировал её со вспышкой в упор, — но она сдержала стон и вошла в комнату. Чан стоял у кресла, как и вчера. Шприц-пистолет в одной руке, планшет в другой. Та же форма, те же светлые кудри, то же непроницаемое выражение лица. Но когда он поднял на неё глаза, его взгляд изменился — стал более пристальным, оценивающим. Он заметил её бледность. Заметил круги под глазами. Заметил, как она слегка покачнулась, входя в комнату. — Ты в порядке? — спросил он, и в его голосе проскользнула та самая нота, которую она уже научилась распознавать, — нота сдерживаемого беспокойства. — Да, — соврала Рэйни. — Просто не выспалась. Чан смотрел на неё ещё секунду, явно не веря, но не стал развивать тему. Он кивнул на кресло: — Садись. Она села. Кресло было таким же холодным и неудобным, как вчера. Датчики, провода, металлические подлокотники. Чан подошёл сзади, и она почувствовала, как его пальцы касаются её шеи, отодвигая воротник майки и убирая волосы в сторону. Вчера это было быстрым, деловитым движением — профессиональным, механическим. Сегодня — что-то изменилось. Его пальцы задержались на долю секунды дольше, чем нужно. Она почувствовала, как он осторожно заправил выбившуюся прядь ей за ухо, прежде чем приложить шприц к сонной артерии. Это было мелочью — крошечным жестом, который можно было списать на что угодно. Но она заметила. И он заметил, что она заметила, потому что тут же, словно опомнившись, прижал шприц плотнее и нажал на спуск. Шипение. Острая, обжигающая боль в шее. Невыносимая, гораздо хуже, чем вчера, — как будто кто-то плеснул кислотой прямо в кровь. Рэйни вскрикнула, схватившись за подлокотники, и её тело выгнулось дугой. Перед глазами вспыхнули искры, а потом мир моргнул и исчез, проваливаясь в темноту, которая была не похожа на вчерашнюю. Вчера была белая пустота — чистая, нейтральная, как чистый лист. Сегодня темнота была чёрной, вязкой, агрессивной, как зыбучий песок, который засасывал её всё глубже и глубже. Чан смотрел на монитор. На экране замелькали образы — его собственный монитор транслировал то, что видела Рэйни в симуляции. Это была стандартная процедура: инструктор должен был отслеживать состояние новобранца и в случае опасности прервать тест. Первые образы были знакомыми — он видел их вчера: какие-то птицы, замкнутое пространство, вода. Но потом всё изменилось. На экране появился он сам. Чан замер, глядя на собственное изображение. Это был он — его лицо, его форма, его голос, — но искажённый, как в кривом зеркале. Он говорил что-то, чего настоящий Чан никогда бы не сказал. Потом изображение сменилось — и он увидел Обрыв. Тот самый, из коридора. И Рэйни стояла на краю, а он — он, вернее, его симуляция — толкал её в спину. Она падала в пропасть, её глаза расширялись от ужаса и предательства, а он стоял и смотрел, как она летит вниз. — Блядь, — прошептал Чан, и это слово вырвалось у него раньше, чем он успел подумать. А потом экран погас. Не выключился — программа не зависла, компьютер не перезагрузился. Экран просто стал чёрным. Пустым. Никаких данных, никаких образов — только ровный, глубокий чёрный цвет, как будто монитор смотрел в бездну. Чан нажал несколько клавиш — безрезультатно. Проверил подключение — всё было в порядке. Но система симуляции, которая должна была показывать всё, что видит испытуемый, просто перестала работать. — Да что за хуйня... — начал он, но договорить не успел. Рэйни вскочила в кресле. Это было не пробуждение — это был взрыв. Она рванулась вверх с такой силой, что ремни, фиксирующие запястья, натянулись и заскрипели. Её глаза распахнулись — и в них был чистый, незамутнённый ужас, тот самый первобытный страх, который старше человечества. Зрачки были расширены настолько, что почти полностью закрывали янтарную радужку, превращая глаза в две чёрные дыры. Она задыхалась — не метафорически, а буквально: грудная клетка ходила ходуном, рот открывался и закрывался, пытаясь захватить воздух, но воздух не шёл, как будто горло сдавило невидимой рукой. Чан бросился к ней, забыв про монитор. — Луна! Луна, смотри на меня! Она не смотрела. Её глаза блуждали по комнате, но, кажется, не видели ничего — она всё ещё была там, в симуляции, в том чёрном пространстве, которое скрылось от монитора. Пульс на её шее, который Чан нащупал двумя пальцами, зашкаливал — сто восемьдесят, может быть, двести ударов в минуту, как у загнанного кролика. Она дрожала всем телом, мелкой, непрекращающейся дрожью, и её пальцы, всё ещё пристёгнутые ремнями, царапали металлические подлокотники в тщетной попытке освободиться. — Дыши, — приказал Чан, расстёгивая ремни. — Слышишь меня? Дыши. Это приказ. Ты в комнате. Ты в безопасности. Это была симуляция. Это была просто симуляция. Рэйни не реагировала. Её дыхание было рваным, судорожным, как у утопающего. Она всё ещё видела то, что ей показала симуляция, — и это было хуже воронов, хуже гроба, хуже ледяной воды. Она видела его. Чана. Он стоял на краю Обрыва и толкал её в спину. Она летела в пропасть, и в этот раз это было по-настоящему. Не картинка, не симуляция, а реальность. Он предал её. Единственный человек, которому она начала доверять, — предал. И этот ужас был сильнее любого другого страха, потому что он бил не по инстинктам, а по самому сердцу. Чан, видя, что слова не помогают, действовал быстро. Он расстегнул последний ремень и, не давая ей упасть, подхватил её под мышки и пересадил с кресла на пол, привалив спиной к стене. Сам опустился рядом на корточки, взял её лицо в ладони — не грубо, но твёрдо, фиксируя, заставляя смотреть на него. — Луна. Рэйни. Посмотри на меня. Это я, Чан. Я настоящий. Я здесь. С тобой ничего не случилось. Ты не в симуляции. Ты в безопасности. Поняла? Скажи, что ты поняла. Она посмотрела на него — наконец-то, осмысленно, — и в её глазах что-то изменилось. Ужас начал отступать, уступая место смятению, непониманию, а потом — осторожному, дрожащему облегчению. Он был здесь. Живой. Настоящий. Он не толкал её в пропасть. Он держал её лицо в своих ладонях и говорил, что она в безопасности. — Чан? — прошептала она, и это был первый осмысленный звук, который она издала после пробуждения. — Да, — сказал он. — Это я. Ты вышла из симуляции. Ты в комнате. Ты жива. Рэйни глубоко, судорожно вздохнула — и вдруг задышала. Часто, сбивчиво, но уже по-настоящему, наполняя лёгкие воздухом. Паническая атака отпускала её медленно, нехотя, как отступающий прилив. Чан всё ещё держал её лицо в ладонях, и его пальцы были тёплыми, живыми — единственное, что связывало её с реальностью в этот момент. Она закрыла глаза и сосредоточилась на этом тепле, на его голосе, на холодном бетонном полу под собой. Прошло около минуты, прежде чем её дыхание стало ровным. Чан отпустил её лицо, но не отодвинулся. Он сидел рядом на корточках и смотрел на неё с выражением, которое она не могла расшифровать, — смесь тревоги, облегчения и какого-то мрачного, тяжёлого понимания. — Ты видела что-то, — сказал он, и это был не вопрос. — Что-то, чего не было на мониторе последние секунды. Что это было? Рэйни медленно покачала головой. Она не могла сказать ему. Не сейчас. Может быть, никогда. Как объяснить человеку, что твой самый большой страх — это то, что он тебя предаст? Что ты доверилась ему, и именно это доверие стало твоей самой уязвимой точкой? Это было слишком лично. Слишком стыдно. Слишком... страшно. — Не могу, — прошептала она. — Не сейчас. Чан помолчал. Его взгляд скользнул к монитору, который всё ещё был чёрным, потом вернулся к ней. В его голове происходила какая-то сложная работа — она видела это по тому, как ходят желваки на его скулах и как сужаются глаза. Он думал. Анализировал. Складывал факты. Первая симуляция — аномально быстрый результат. Три минуты вместо пятнадцати. Осознание себя в галлюцинации, которое по всем законам должно быть невозможно. И сегодня — чёрный экран в конце, сбой программы, паническая атака и пульс под двести. Всё это складывалось в картину, которую он уже видел раньше — в закрытых отчётах командования, в предупреждениях, которые давали инструкторам при приёме на работу. Дивергент. Человек, чей разум не подчиняется симуляции. Человек, который может ломать систему изнутри. Человек, которого боится всё руководство фракций. «Если ты дивергент, — думал он, глядя на её бледное, измученное лицо, — тебя убьют. Быстро и без шума. Я знаю протокол. Я знаю, что я должен сделать. Я должен доложить. Я должен сдать тебя. Но я не могу. Я, блядь, не могу». Он встал и подошёл к монитору. Быстро пробежался пальцами по клавиатуре, открыл какие-то логи, какие-то записи. Экран всё ещё был чёрным, но системный журнал показывал, что программа работала — просто не записывала последние секунды. Чан выругался сквозь зубы и принялся вручную вбивать результат. Двенадцать минут. Обычное, среднее время. Ничего выдающегося. Ничего подозрительного. Никаких аномалий, которые могли бы привлечь внимание. — Что ты делаешь? — спросила Рэйни, всё ещё сидя на полу. — Исправляю протокол, — сухо ответил Чан. — Ты прошла тест за двенадцать минут. Обычный результат. Никаких отклонений. Поняла? Она моргнула, всё ещё не вполне понимая. — Но... я же вскочила почти сразу. Там и двух минут не прошло. — Знаю, — отрезал Чан. — Именно поэтому в протоколе будет двенадцать минут. У тебя десять минут посидеть здесь и прийти в себя. Это как раз впишется в «стандартное время прохождения». Если кто-то спросит, ты провела в симуляции двенадцать минут. Ты не вскакивала, ты не задыхалась, у тебя не слетала программа. Ты спокойно прошла тест и спокойно вышла. Ясно? Рэйни смотрела на него снизу вверх — на его напряжённую спину, на пальцы, летающие по клавиатуре, на желваки, которые всё ещё ходили на скулах. До неё медленно доходило. Он покрывал её. Он менял официальные данные. Он рисковал своей карьерой, своей репутацией, может быть, даже своей жизнью, — ради неё. — Почему? — спросила она тихо. — Почему ты это делаешь? Чан закончил вбивать данные и нажал «Сохранить». Потом повернулся к ней. Его лицо было всё тем же — непроницаемым, сдержанным, — но в глазах читалась такая тяжесть, такое мрачное знание, что Рэйни стало не по себе. — Потому что я знаю, что бывает с такими, как ты, — сказал он тихо, почти шёпотом. — И я не хочу, чтобы это случилось с тобой. Рэйни хотела спросить — «с такими, как я»? что это значит? что ты знаешь? — но не стала. Что-то в его тоне, в его позе, в том, как он отвёл взгляд сразу после этих слов, говорило ей: не сейчас. Не лезь. Эта дверь закрыта, и открывать её пока нельзя. — Спасибо, — сказала она вместо этого. Просто «спасибо». Слово, которое она говорила ему уже в третий или четвёртый раз, но каждый раз оно звучало по-новому. Теперь в нём была не просто благодарность за спасение. В нём было признание. Признание того, что он снова встал между ней и опасностью, снова подставил плечо, снова сделал то, что не обязан был делать. Чан кивнул — всё тем же коротким, скупым кивком, который заменял ему ответы на многие вопросы. Потом он подошёл к ней, всё ещё сидящей на полу, и протянул руку. — Вставай. Десять минут — это не так много. Тебе нужно успеть выпить воды и умыться, пока сюда не зашёл следующий. Она взялась за его ладонь — тёплую, сильную, ту самую, которая вчера вытащила её из лап четверых ублюдков, — и встала. Головная боль, отступившая было во время симуляции, вернулась с новой силой, и она пошатнулась. Чан придержал её за локоть — крепко, надёжно, не давая упасть. — Ты точно в порядке? — Да, — ответила она, хотя это снова было полуправдой. Она была не в порядке. Она была разбита, напугана, смятена, и в её голове всё ещё крутились образы из симуляции — он, стоящий на краю Обрыва, его рука, толкающая её в спину. Но она стояла на ногах. И она была жива. И он был рядом — настоящий, а не тот, из кошмара. И это было главное. Чан подвёл её к стулу, налил стакан воды из кулера, стоявшего в углу, протянул ей. Потом достал откуда-то из ящика стола маленькое полотенце и положил рядом. — Пей. Умойся. И сиди тихо. Через десять минут выйдешь и скажешь, что всё прошло штатно. Я буду в коридоре, принимать следующего. Он направился к двери, но на полпути остановился. Обернулся. Посмотрел на неё — сидящую на стуле, с бледным лицом и всё ещё дрожащими руками, сжимающими стакан с водой, и сказал: — Луна. То, что ты видела там, в симуляции... что бы это ни было... это не по-настоящему. Ты понимаешь это? — Я знаю, — ответила она тихо. — Хорошо, — сказал он. — Потому что то, что по-настоящему, — здесь. И я не собираюсь давать тебе поводов бояться. Он вышел, закрыв за собой дверь. Рэйни осталась одна в полумраке симуляционной комнаты, всё ещё сжимая стакан с водой и глядя на чёрный монитор, который больше не показывал ничего. Её сердце постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось, головная боль превратилась в тупой, фоновый гул. Она думала о его словах. «То, что по-настоящему, — здесь». И о том, как он смотрел на неё перед тем, как выйти. И о том, что он только что сделал, — подделал официальный протокол, чтобы защитить её. «Дивергент». Это слово вертелось у неё в голове с самого первого дня, с того момента, как Тори вывела её через чёрный ход и сказала, что таких, как она, убивают. Теперь она знала: это правда. Она была угрозой системе, и система уничтожила бы её, если бы узнала. Но Чан знал. Или догадывался. И вместо того чтобы сдать её, он защитил её. Через десять минут она вышла в коридор. Чан стоял у двери, запуская в симуляционную следующего новобранца. Он бросил на неё быстрый взгляд — оценивающий, профессиональный, — и коротко кивнул. Никто из очереди не заметил ничего необычного: бледная девица с головной болью, только что прошедшая симуляцию, — обычное дело. Многие выходили из комнаты зелёными и дрожащими. Никто не обратил внимания. — Двенадцать минут, — сообщила Рэйни вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Вроде норм. Кто-то из новобранцев присвистнул — двенадцать минут было неплохим результатом, выше среднего, но не настолько, чтобы вызывать подозрения. Джейн, ожидавшая её у стены, подошла и взяла под локоть. — Ты как? — Норм, — повторила Рэйни. — Просто мигрень. Пойду полежу. Они пошли по коридору прочь от симуляционной. Джейн что-то говорила, но Рэйни почти не слушала. Она думала о Чане. О том, что он сделал. О том, почему он это сделал. И о том, что теперь она должна ему — не просто спасение, не просто защиту, а что-то большее. Что-то, чему она ещё не нашла названия. Третий тест будет завтра. И она не знала, что он принесёт. Но сейчас, в этот момент, в этом коридоре, она знала одно: есть человек, который рискнул всем, чтобы спасти её. И она не забудет этого. Никогда. --- Вечер после второго теста должен был быть спокойным. Рэйни рассчитывала на это: душ, ужин, может быть, короткий разговор с Джейн перед сном, а потом — спать. Просто спать, без сновидений, без панических атак, без образов, которые преследовали её с того момента, как она вырвалась из симуляции. Но организм, отравленный остатками препарата, имел другие планы. Она пошла тренироваться. Глупо, наверное, после такого дня, после такой симуляции, после того, как Чан буквально вытаскивал её из панической атаки и подделывал протоколы. Но она не могла иначе. Движение было её способом справляться — единственным, который она знала. Когда она била грушу, когда отрабатывала удары, когда чувствовала, как мышцы напрягаются и расслабляются в ритме дыхания, — мир становился проще. Он сводился к простым вещам: кулак, цель, удар. Боль в рёбрах была привычной, почти дружественной. Не то что та боль, которая гнездилась где-то в подсознании и выползала наружу, когда она оставалась в тишине. Ангар был почти пуст в этот час — только несколько рождённых бесстрашных отрабатывали приёмы на ринге, да кто-то тягал железо в дальнем углу. Рэйни встала у своей любимой груши — той самой, которую она колотила в три часа ночи в первую неделю, — и начала работать. Дыхание выровнялось, мышцы разогрелись, и на какое-то время она почти забыла обо всём: о тесте, о страхах, о чёрном экране, который скрыл от Чана её самый тёмный кошмар. А потом мир начал плыть. Это произошло без предупреждения. Только что она била грушу — резко, точно, вкладывая в удар всю механику тела, которой научил её Чан, — и вдруг груша перестала быть грушей. Вместо кожаного мешка перед ней оказался человек. Один из тех четверых, что напали на неё в коридоре. Маркус, с его ненавистью в глазах. Он стоял перед ней, и его губы кривились в усмешке. «Ты не заслужила своё место, — шептал он. — Ты никто. Ты хуйня из Отречения, которую подобрали из жалости». Рэйни зажмурилась, встряхнула головой. Когда она открыла глаза, груша снова была грушей. Но иллюзия оставила после себя липкий осадок страха, который растёкся по венам, как холодная ртуть. Она отошла от груши и привалилась спиной к колонне, пытаясь отдышаться. Пот заливал глаза, сердце колотилось где-то в горле, а головная боль, которая вроде бы утихла после симуляции, вернулась с новой силой — тупая, давящая, как будто кто-то медленно закручивал тиски вокруг висков. «Препарат, — подумала она. — Это всё ещё препарат. Он не вышел из организма до конца. Он даёт побочку». Она не знала, так ли это на самом деле, но это объяснение было единственным, которое имело смысл. Кое-как она доковыляла до скамейки и села, опустив голову на руки. Мир вокруг то становился чётким, то снова плыл, и ей казалось, что она слышит голоса — обрывки фраз, сказанных кем-то, кого здесь не было. Она просидела так около получаса, пока кто-то из новобранцев не окликнул её, напоминая, что скоро ужин. Рэйни поднялась, чувствуя себя так, словно по ней проехал поезд, и поплелась в столовую. Ужин был пыткой. Она сидела за столом вместе с Джейн и ещё несколькими новобранцами, но почти не участвовала в разговоре. Еда не лезла в горло — Рэйни просто ковыряла вилкой в тарелке, делая вид, что ест, чтобы не привлекать внимания. Джейн косилась на неё с беспокойством, но молчала. После всех событий последних дней она научилась различать, когда Рэйни нужна помощь, а когда — тишина. После ужина было свободное время — час, который бесстрашные обычно тратили на что угодно: болтовню, карты, дополнительные тренировки, починку снаряжения. Рэйни отправилась в душ. Горячая вода была единственным, чего ей хотелось в этот момент, — смыть с себя пот после тренировки, остатки страха, липкое ощущение чужого взгляда на затылке. Душ был общим — длинное помещение с рядом железных леек, отделённых друг от друга только рваными пластиковыми занавесками. Сейчас здесь было пусто — большинство новобранцев ещё сидели в столовой или в Яме. Рэйни встала под струю горячей воды и закрыла глаза. Вода барабанила по плечам, по спине, по ноющим рёбрам, и на какое-то время ей стало почти хорошо. Она стояла так долго — десять минут, пятнадцать, может быть, больше, — позволяя теплу пропитать кожу и мышцы, вымывая из тела напряжение прожитого дня. Потом она выключила воду, вытерлась грубым казённым полотенцем и надела чистую майку и свободные штаны — те, что выдавали для сна. Волосы она не стала заплетать, оставив их свободно спадать на плечи влажной серебряной волной. Босиком, чтобы не шуметь, она прошла в общую спальню и села на свою койку. В помещении было почти тихо — несколько человек уже спали, кто-то читал в углу при тусклом свете лампы, кто-то тихо переговаривался. Рэйни облокотилась спиной о стену, подтянула колени к груди и просто сидела, наслаждаясь ощущением чистого тела и тишины. Это было приятно. Почти как в детстве, когда после долгого дня можно было просто сидеть и ни о чём не думать. Она закрыла глаза и позволила себе расслабиться — впервые за весь этот долгий, дерьмовый день. А потом её накрыло. Это было похоже на удар волны — внезапный, сокрушительный, не оставляющий времени на то, чтобы подготовиться. Только что она сидела, чувствуя себя почти хорошо, — и вдруг воздух исчез. Просто исчез, как будто кто-то выкачал весь кислород из комнаты. Лёгкие сжались, горло перехватило, и каждый вдох превратился в пытку — мелкий, судорожный, недостаточный. Она дышала слишком часто, слишком поверхностно, и от этого кислорода в крови становилось только меньше. Перед глазами поплыли образы — тот самый момент из симуляции, когда он стоял на краю Обрыва и толкал её в спину. Она падала. Падала снова и снова, и падение не кончалось. Рэйни схватилась за край койки, чтобы не упасть в реальности. Ногти впились в матрас. Она попыталась сказать себе: «Это не по-настоящему, это просто паническая атака, это остатки препарата», — но слова не работали. Сейчас, когда она не была в симуляции и не могла просто «переписать код», осознание нереальности кошмара не помогало. Реальным был страх. Реальным было удушье. Реальным было сердце, которое колотилось так, что, казалось, оно пробьёт грудную клетку и вырвется наружу. В спальне никто ничего не заметил. Она сидела тихо, не кричала, не падала, не билась в конвульсиях. Со стороны могло показаться, что она просто задремала в неудобной позе. Но Джейн заметила. Джейн вообще была наблюдательной. Может быть, сказывалась эрудитская привычка подмечать детали, которые другие пропускали. Она сидела на соседней койке и листала какую-то книгу, но краем глаза следила за подругой. Рэйни казалась ей странной весь вечер — слишком бледная, слишком молчаливая, слишком застывшая. А теперь она ещё и дышала как-то не так. Слишком часто. Слишком поверхностно. Её плечи едва заметно вздрагивали, а пальцы, вцепившиеся в матрас, побелели от напряжения. — Луна? — тихо позвала Джейн, откладывая книгу. Рэйни не ответила. Она вообще не слышала её — она была там, в симуляции, падала в пропасть, видела его глаза и не могла вдохнуть. Джейн вскочила с койки и в два шага оказалась рядом. Села на край, взяла Рэйни за плечи — осторожно, но твёрдо, так, как Чан держал её в симуляционной комнате. — Луна! Посмотри на меня! Слышишь? Посмотри на меня! Рэйни подняла на неё глаза, и Джейн чуть не отшатнулась. Такие глаза она видела только раз — у парня из Эрудиции, который перебрал со стимуляторами перед экзаменом и впал в психоз. Расширенные зрачки, застывший ужас, отсутствие фокуса. Она смотрела на Джейн, но видела не её, а что-то другое, что-то страшное, что-то, что происходило только у неё в голове. — Дыши, — приказала Джейн, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри у неё всё дрожало. — Следуй за мной. Вдох — раз, два, три. Выдох — раз, два, три. Давай, вместе. Она начала дышать, преувеличенно медленно, показывая ритм, и через несколько секунд Рэйни попыталась повторить. Получилось плохо — вдох получался слишком резким, выдох слишком коротким. Но она старалась. Она цеплялась за голос Джейн, как за спасательный круг, и пыталась выплыть из чёрной воды паники. — Хорошо, — подбадривала Джейн. — Ещё раз. Вдох. Выдох. Ты справляешься. Ты здесь. Ты в безопасности. Но Рэйни не справлялась. Её дыхание снова сбивалось, снова становилось рваным, и в глазах плескался тот же ужас. Джейн поняла, что своими силами она не справится. Нужен кто-то ещё. Кто-то, кто умеет вытаскивать людей из панических атак. Кто-то, кому Рэйни доверяет. — Я сейчас, — сказала она, сжимая плечо Рэйни. — Я сейчас вернусь. Просто подожди. Дыши. Я быстро. Она сорвалась с места и побежала. Коридоры были пусты — свободное время ещё не закончилось, и большинство обитателей базы сидели в Яме. Джейн бежала, не разбирая дороги, шлёпая босыми ногами по холодному бетону. Яма встретила её шумом и гамом: кто-то пил, кто-то спорил, кто-то метал ножи в мишень на стене. Джейн огляделась, выискивая взглядом одного-единственного человека. Первым она увидела Ноя. Он сидел в углу в компании своих прихлебателей и лениво потягивал что-то из кружки. Его глаза встретились с глазами Джейн, и он ухмыльнулся — той самой мерзкой, всезнающей ухмылкой. — Рыжая, — окликнул он. — Выглядишь так, будто за тобой черти гонятся. Что случилось? Луна опять во что-то вляпалась? Джейн замерла. Мысль о том, чтобы подойти к Ною, была отвратительной. Он бы не помог. Или помог бы так, что стало бы только хуже. Он бы с удовольствием посмотрел на мучения Рэйни. Он бы, может быть, даже записал это в протокол как «нестабильность психики» и вышвырнул бы её из фракции. Ной был не вариантом. Она развернулась и побежала дальше, проигнорировав его смех за спиной. Чана она нашла у тренировочного ринга. Он был один — стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за спаррингом двух рождённых бесстрашных. Его лицо было, как всегда, непроницаемым, но когда он увидел запыхавшуюся Джейн, бегущую к нему с вытаращенными глазами, что-то в нём мгновенно переменилось. Он шагнул ей навстречу, и его голос прозвучал резче, чем обычно: — Что? — Луна, — выдохнула Джейн, хватая воздух после бега. — У неё паническая атака. В спальне. Я пыталась успокоить, но не помогает. Ей нужен ты. Чан не задавал лишних вопросов. Он не спросил «почему я?» или «что случилось?». Он просто коротко кивнул и быстрым шагом направился к выходу из Ямы. Джейн поспешила за ним, но быстро отстала — Чан двигался с такой скоростью, что ей приходилось почти бежать, чтобы не потерять его из виду. В спальне ничего не изменилось. Рэйни всё так же сидела на койке, обхватив колени руками, и всё так же боролась с дыханием. Её глаза были закрыты, губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли попытка уговорить себя дышать. Никто из новобранцев по-прежнему не обращал на неё внимания — кто-то из парней громко обсуждал вчерашний бой, кто-то смеялся, кто-то уже спал, укрывшись одеялом с головой. Чан подошёл к ней быстро, но без резких движений — так, чтобы не напугать ещё больше. Присел на корточки перед койкой, заглянул в лицо. Увидел её глаза — те самые, расширенные, полные ужаса, которые он уже видел сегодня в симуляционной. — Луна, — позвал он тихо, но твёрдо. — Это я. Чан. Посмотри на меня. Она открыла глаза и посмотрела. В её взгляде всё ещё плескалась паника, но теперь в нём появилось что-то ещё — узнавание. Она увидела его. Настоящего. — Чан? — прошептала она сиплым, сдавленным голосом. — Я... я не могу дышать. Я пытаюсь, но... — Можешь, — перебил он. — Ты можешь дышать. Ты дышишь прямо сейчас. Просто ты дышишь слишком быстро, и тебе кажется, что воздуха не хватает. Это иллюзия. Такая же, как в симуляции. Ты можешь её сломать. Как сломала тех воронов. Как сломала гроб. Как сломала воду. Ты сильнее этого. Слышишь меня? Ты сильнее. Рэйни слушала его голос — низкий, ровный, уверенный, — и её дыхание постепенно, очень медленно, начинало выравниваться. Он говорил с ней так же, как в симуляционной, — спокойно, без паники, без лишних эмоций, но с той самой твёрдостью, которая давала ощущение опоры. Как будто он был скалой, за которую можно ухватиться в шторм. — Я забираю её, — сказал Чан, обращаясь к Джейн, которая стояла рядом и нервно теребила край своей майки. — Скажешь всем, что ей стало плохо и она в лазарете. Поняла? Джейн кивнула, и в её глазах читалась благодарность пополам с облегчением. Чан помог Рэйни подняться с койки. Она почти не держалась на ногах — тело было ватным, колени подгибались, — так что ему пришлось придерживать её за талию, ведя к выходу из спальни. Они прошли по коридору, мимо Обрыва (Рэйни вздрогнула, поравнявшись с поворотом к шахте, и Чан придержал её крепче), и свернули в жилое крыло инструкторов. В его комнате было тихо и темно. Чан усадил Рэйни на кровать, сам отошёл к столу и включил небольшую лампу — мягкий, приглушённый свет залил комнату, не режущий глаза. Потом он вернулся к ней, сел рядом, но не слишком близко — так, чтобы она чувствовала его присутствие, но не ощущала давления. — Сиди, — сказал он. — Дыши. Я здесь. И они сидели в тишине. Это была хорошая тишина. Не та гнетущая, которая бывает перед бурей, и не та неловкая, которая возникает между малознакомыми людьми. Это была тишина, в которой не нужно было ничего говорить. Просто быть рядом. Просто знать, что кто-то есть. Рэйни дышала — медленно, размеренно, — и с каждым вдохом паника отступала чуть дальше. С каждым выдохом страх терял свою власть. Она смотрела в стену, но краем глаза видела его: его профиль, освещённый мягким светом лампы, его плечи, расслабленные, но готовые в любой момент напрячься, его руки, спокойно лежащие на коленях. Прошло пять минут. Или десять. Или полчаса. Рэйни не считала. В какой-то момент она вдруг поняла, что дышит ровно. Что сердце больше не колотится где-то в горле. Что пальцы, вцепившиеся в край матраса, разжались. Паническая атака отступила — так же внезапно, как и началась, оставив после себя только опустошение и усталость. — Лучше? — спросил Чан. — Да, — ответила она. — Намного. Спасибо. Он кивнул. Потом вдруг поднялся и протянул ей руку. — Пойдём. — Куда? — Тут есть балкон. Небольшой. Я иногда выхожу туда ночью, когда не спится. Воздух помогает. Рэйни взяла его руку — тёплую, сильную, знакомую, — и встала. Чан провёл её через комнату к двери, которую она раньше не замечала, думая, что это просто шкаф или кладовка. За дверью оказался узкий, маленький балкон, выступающий из стены здания, огороженный низкими ржавыми перилами. С него открывался вид на город: россыпь огней внизу, тёмные громады заброшенных заводских корпусов слева, а справа — просвет между зданиями, сквозь который проглядывала полоска ночного неба. Воздух был холодным, но после спёртой атмосферы спальни он казался живительным, свежим, почти сладким. Они встали у перил. Рэйни облокотилась на холодный металл, подставляя лицо ветру, и её влажные после душа волосы зашевелились, перебираемые невидимыми пальцами. Чан встал рядом, опершись локтями о перила и глядя куда-то вдаль, на огни. Молчание между ними снова было уютным. Таким, в котором можно было стоять и ни о чём не думать. Или, наоборот, думать о чём-то важном, что не решаешься сказать вслух. — Ты часто сюда выходишь? — спросила Рэйни. — Почти каждую ночь, — ответил Чан. — Когда тренировки заканчиваются, когда все отчёты написаны, когда на базе становится тихо. Это единственное место, где я могу просто... быть. Не инструктором. Не командиром. Просто собой. Рэйни посмотрела на него. Ветер трепал его светлые кудри, и лицо, обычно такое жёсткое и непроницаемое, сейчас казалось моложе, уязвимее, человечнее. И тут её взгляд упал на его плечо. На нём — на бледной коже, чуть выступающей из-под короткого рукава форменной футболки, — виднелся край татуировки. Небольшой фрагмент сложного узора, который явно продолжался дальше, под тканью, уходя на спину и, кажется, на грудь. То, что Рэйни видела, было похоже на стилизованное пламя, смешанное с чем-то ещё — какими-то геометрическими линиями и символами. — Что это за татуировка? — спросила она, и вопрос прозвучал сам собой. — У тебя там, на плече. Я видела край раньше, ещё когда ты дрался с теми парнями, но не разглядела толком. Она же продолжается, да? На спине? Чан повернул голову и посмотрел на неё. Что-то промелькнуло в его глазах — не настороженность, а скорее оценка. Он словно решал, можно ли ей показать. Можно ли ей доверить то, что он прятал под одеждой от всех, кроме, может быть, одного или двух людей за всю жизнь. — Да, — сказал он наконец. — Продолжается. — Можно посмотреть? — спросила Рэйни, и в её голосе не было ничего, кроме любопытства. Искреннего, тёплого любопытства, лишённого какого-либо подтекста. Чан помедлил секунду. Потом — не говоря ни слова — стянул футболку через голову и повернулся к ней спиной. Рэйни забыла, как дышать. Не потому, что он был красив — хотя он, безусловно, был, с этими широкими плечами, рельефными мышцами, гладкой кожей, на которой играли тени от лунного света. А потому, что на его спине была самая невероятная татуировка, которую она когда-либо видела. Пять символов. Шесть, если считать тот, что был в центре. Они были расположены по кругу, как спицы колеса, и каждый из них Рэйни узнала — она видела их на церемониях, на флагах, на нашивках. Сжатые руки Отречения. Горящий факел Бесстрашия. Глаз Эрудиции. Весы Искренности. Древо Дружелюбия. А в центре, там, где сходились все линии, был шестой символ — пустой круг, как будто оставленный для чего-то, что ещё не проявилось. — Все пять фракций, — прошептала Рэйни, не в силах оторвать взгляд. — Ты набил себе все пять фракций. Чан не оборачивался. Он стоял, глядя на город, и его голос был ровным, но в нём слышалась какая-то глубокая, застарелая печаль — та, что живёт в человеке годами и становится частью его существа. — Да. Все пять. — Но зачем? — спросила она. — Зачем набивать на себе символы всех фракций? Ты же Бесстрашный. Ты выбрал Бесстрашие. Почему тогда... — Потому что я не мог выбрать кого-то одного, — перебил он, и его голос дрогнул — едва заметно, почти неуловимо, но она услышала. — Потому что я не мог быть кем-то одним. Я хотел быть всеми. Я хотел быть храбрым, как Бесстрашные, и честным, как Искренние. Я хотел быть умным, как Эрудиты, и добрым, как Дружелюбные. Я хотел помогать людям, как Отречение. Я не мог выбрать что-то одно. Всё это было мной. Всё это — часть меня. Он замолчал. Тишина на балконе стала густой, осязаемой, как туман. Рэйни смотрела на татуировку, и в её голове складывались кусочки мозаики, которую она собирала с того самого дня, когда Тори вывела её через чёрный ход и сказала, что она — дивергент. Тест, который показал склонность ко всем фракциям. Симуляции, в которых она ломала рамки. Чан, который знал, что она — не такая, как все, и молчал. — Ты тоже, — сказала она, и это был не вопрос. — Ты дивергент. Чан не обернулся, но его плечи напряглись. Он молчал, и это молчание было ответом — красноречивее любых слов. — Да, — сказал он наконец. — Я прошёл тест на фракцию много лет назад. Мне было восемнадцать. Мне сказали, что я подхожу всем фракциям. Что я — дивергент. И что если я хочу жить, я должен молчать об этом. Я выбрал Бесстрашие, потому что здесь проще всего спрятаться. Здесь никто не копается в твоей голове, если ты достаточно силён, чтобы драться. А я был силён. — Он горько усмехнулся. — Я стал инструктором. Я стал лучшим. Я скрывал это годами. И до сих пор скрываю. — Но как? — спросила Рэйни. — Как тебе удалось? Симуляции... ты проходил симуляции, когда был новобранцем? Как ты их скрыл? — Я подделывал результаты, — просто ответил Чан. — Так же, как сегодня для тебя. У меня были связи в Эрудиции, старые друзья, которые помогли мне получить доступ к протоколам. Я научился проходить тесты так, чтобы они выглядели нормально. Не рекордно быстро, не рекордно медленно. Средне. Незаметно. Дивергентам трудно выжить в Бесстрашии — здесь нас ненавидят больше всего, потому что мы не поддаёмся контролю. Но возможно. Если быть осторожным. Если никому не доверять. Рэйни сделала шаг ближе. Теперь она стояла прямо за его спиной, так близко, что могла бы дотянуться и коснуться татуировки пальцем. Но она не стала. Она просто смотрела на символы шести фракций, набитые на его коже, и думала о том, сколько лет он носил этот секрет в одиночестве. Сколько лет он никому не мог рассказать. — Но мне ты доверился, — сказала она тихо. — Почему? Чан медленно повернулся к ней. Теперь они стояли лицом к лицу — она, в его огромном свитере, с влажными после душа волосами, и он, без футболки, с татуировкой на груди и спине, которая рассказывала о нём больше, чем любые слова. Лунный свет падал на его лицо, и она видела его глаза — тёмные, глубокие, полные того, что он так долго прятал. — Потому что ты — такая же, — сказал он. — Потому что я увидел это в первый же день. Не сразу, но когда ты прошла первый тест за три минуты... я понял. И я не мог позволить, чтобы тебя убили. Так же, как меня когда-то не убили. Кто-то помог мне выжить. Теперь я помогаю тебе. Рэйни смотрела на него, и её сердце билось уже не от страха, а от чего-то совершенно другого. От близости. От понимания. От ощущения, что она больше не одна. Что есть кто-то, кто знает, кто понимает, кто прошёл через то же самое. И она смотрела на него так, что он не смог сдержаться. Всё произошло медленно и неизбежно, как прилив. Чан подался вперёд — всего на несколько сантиметров, — и его рука легла на её затылок, запутываясь пальцами во влажных платиновых волосах. Он замер на мгновение, давая ей возможность отстраниться, отступить, сказать «нет». Она не отстранилась. Она тоже подалась вперёд, чуть приподняв подбородок, и их губы встретились. Поцелуй был осторожным вначале — пробным, изучающим, как будто они оба не верили, что это происходит на самом деле, а не в очередной симуляции. Но через секунду осторожность исчезла. Его вторая рука легла на её талию — туда, где когда-то, в первую неделю, он показывал ей, как бить с инерцией всего тела. Тогда это было инструкторским жестом, механическим и безличным. Теперь — совсем другое. Теперь его пальцы чуть сжались, притягивая её ближе, и она ответила тем же — положила ладони на его обнажённые плечи, чувствуя под пальцами тепло кожи и твёрдость мышц. Поцелуй длился — она не считала секунды, но он длился достаточно долго, чтобы мир вокруг перестал существовать. Не было базы, не было фракции, не было таблицы, не было страха. Был только он, его губы, его руки, его дыхание, смешавшееся с её дыханием, и стук двух сердец, бьющихся в одном ритме. Когда они наконец отстранились — не отпрянули, не отдёрнулись, а именно отстранились, медленно, нехотя, сохраняя тепло касания, — никто не извинялся. Никто не говорил «прости, это было ошибкой» или «я не должен был». Они стояли, всё ещё обнимая друг друга, и их лбы соприкоснулись — его, чуть влажный от ночной прохлады, и её, горячий после душа. Они стояли так, дыша в унисон, и ночной ветер овевал их, и город внизу мерцал тысячами огней, и где-то далеко-далеко гудел поезд. — Чан, — прошептала Рэйни, и в её голосе было столько всего, что она сама не могла разобрать: благодарность, нежность, удивление, всё смешалось. — Мм? — Ты без футболки стоишь. Он моргнул. Потом уголок его губ дрогнул — не в ухмылке, нет, а в чём-то гораздо более редком. В настоящей, искренней улыбке. — Точно, — сказал он, но не сделал ни малейшего движения, чтобы что-то изменить. — Забыл. Рэйни вдруг осознала всю абсурдность ситуации: они на балконе, глубокой ночью, она — в его свитере, который всё ещё был ей велик, и с мокрыми волосами, он — с голым торсом, и они только что целовались, и никто из них не жалеет об этом. Она почувствовала, как краска приливает к щекам, и опустила глаза, но улыбка всё равно пробилась сквозь смущение. — Может, всё-таки оденешься? — спросила она, всё ещё не глядя на него. — А то холодно. И вообще. — Вообще? — переспросил Чан, и в его голосе слышалось что-то, чего она никогда раньше не слышала. Тепло. Настоящее, человеческое тепло, которое он так долго прятал под маской инструктора. — Вообще, — повторила она и наконец подняла на него глаза. Он всё ещё улыбался — едва заметно, уголками губ. Потом наклонился, поднял с пола свою футболку и натянул её обратно, скрывая татуировку. Но Рэйни знала, что теперь она всегда будет видеть её — даже когда он одет. Знала, что теперь она всегда будет помнить этот момент: лунный свет, городские огни, символы шести фракций на его коже и тепло его губ на своих. Чан снова встал у перил, на этот раз чуть ближе к ней, и их плечи соприкоснулись. Она не отодвинулась. И он не отодвинулся. Они стояли так, бок о бок, глядя на ночной город, и молчание между ними было золотым — тёплым, уютным, полным невысказанного, но такого важного. --- Ночь после того, что случилось на балконе, была странной — наполненной тишиной, теплом и каким-то новым, хрупким ощущением, которое Рэйни не могла назвать, но которое согревало её изнутри, даже когда она лежала под тонким армейским одеялом на кровати Чана. Сам Чан снова устроился на полу, несмотря на её протесты — она говорила, что уже лучше, что может вернуться в спальню, что не хочет выгонять его из собственной постели вторую ночь подряд. Он просто посмотрел на неё тем самым взглядом, который не терпел возражений, и сказал: «Спи». И она уснула — быстро, глубоко, без сновидений. Ей казалось, что она наконец-то в безопасности. А потом начался кошмар. Это был не страх из симуляции — не вороны, не гроб, не вода. Это было что-то хуже. Что-то, что поднималось из самых глубоких подвалов подсознания, куда она никогда не заглядывала при свете дня. Ей снилось, что она снова в Отречении — в серой рубахе, с волосами, заплетёнными в тугую косу, — и идёт по знакомому коридору своего старого дома. Но дом пуст. Родителей нет. Вообще никого нет. Она идёт по комнатам, зовёт, но ей отвечает только эхо. А потом она открывает последнюю дверь и видит Чана. Он стоит спиной к ней, в своей чёрной форме Бесстрашия, и она бежит к нему, зовёт его по имени, но когда он оборачивается, у него нет лица. Совсем. Гладкая кожа там, где должны быть глаза, нос, рот. И его руки, пустые, безликие, тянутся к ней не для объятий, а для чего-то другого — чего-то ужасного, что она чувствует, но не может назвать. Рэйни подскочила на кровати с глухим, сдавленным вскриком, который застрял где-то в горле и не вырвался наружу. Одеяло слетело на пол, майка прилипла к спине от холодного пота, а в ушах стучала кровь — гулко, ритмично, как барабан. Она не закричала. Не заплакала. Просто села, вцепившись обеими руками в край матраса, и попыталась понять, где реальность, а где — остатки сна. Чан проснулся мгновенно. Он привык спать поверхностно за годы службы, за годы жизни в Бесстрашии, где опасность могла прийти в любой момент — даже ночью, даже в собственной комнате. Его глаза открылись, и он уже через секунду был на ногах, оценивая обстановку: комната, темно, окно закрыто, дверь на замке. Никакой внешней угрозы. Только Рэйни, сидящая на кровати с побелевшим лицом и расширенными зрачками, и её сбитое, слишком частое дыхание. — Луна, — позвал он негромко, но твёрдо. — Ты здесь. Ты в безопасности. — Знаю, — ответила она, и её голос был хриплым, но не паническим. — Знаю. Просто сон. Просто сранный сон. Она дышала тяжело, но панической атаки не было. Она сама справлялась — медленно, усилием воли заставляя лёгкие работать ровнее, заставляя сердце биться спокойнее. Чан не стал вмешиваться. Он стоял рядом, готовый в любой момент поддержать, но он видел, что она справляется. Она училась. Чёрт возьми, она училась контролировать свой собственный страх, не позволяя ему снова захлестнуть её. Прошло несколько минут. Рэйни откинулась на подушку, всё ещё тяжело дыша, но уже спокойно. Её взгляд был устремлён в потолок. — Там был ты, — сказала она тихо. — В моём сне. Но у тебя не было лица. Это было... пиздец как жутко. Чан ничего не ответил, но сел на край кровати — не на пол, а именно на край, рядом с ней. И его присутствие — молчаливое, спокойное, надёжное — было лучше любых слов, которые он мог бы сказать. Они больше не спали этой ночью. Просто сидели в тишине, и Рэйни смотрела, как медленно светлеет небо за решёткой окна, и думала о том, что третий тест будет сегодня. Последний. И что после него всё закончится — так или иначе. Утро было тяжёлым. Головная боль вернулась — на этот раз не пульсирующая, а тупая, давящая, как будто на череп надели тугой обруч и медленно его затягивали. Рэйни почти не позавтракала, ограничившись стаканом воды и куском хлеба, который она ела через силу. Джейн, сидевшая напротив, смотрела на неё с плохо скрываемым беспокойством, но ничего не говорила — она уже поняла, что когда Луна выглядит так, лучше не лезть с вопросами. В симуляционную они пошли рано. Ещё никто не собирался в коридоре перед дверью — время было неурочное, большинство новобранцев проходили тесты после обеда. Но Чан сказал, что примет её первой. «Чем раньше начнём, тем раньше закончится», — сказал он, и в его голосе Рэйни уловила ту же мрачную, сдерживаемую тревогу, которую он носил в себе со вчерашнего дня. С того момента, как увидел чёрный экран на мониторе. С того момента, как понял, что она — дивергент. Она села в кресло. Холодное, неудобное, знакомое. Датчики на висках, ремни на запястьях. Чан подошёл сзади, и она услышала знакомое шипение шприц-пистолета, который он подготавливал. Его пальцы отодвинули воротник её майки, убрали волосы с шеи. Вчера это движение было почти нежным. Сегодня — быстрым, деловым, но она всё равно заметила, как его пальцы задержались на долю секунды дольше, чем следовало, касаясь её кожи. — Готова? — спросил он. — Давай, — ответила она. Игла вошла в сонную артерию. Это была агония. Не просто боль — а агония. Как будто в вену влили не препарат для симуляции, а расплавленный свинец. Рэйни вскрикнула — громко, отчаянно, — и её тело выгнулось дугой. Ремни на запястьях натянулись так, что затрещала кожа, а перед глазами вспыхнул белый свет, ослепляющий, всепоглощающий. Она не могла это терпеть. Не могла. Это было выше её сил. Она рванулась, выдёргивая руку из ремня с такой силой, что застежка лопнула, и ударила Чана по руке, в которой он держал шприц. Игла вышла из шеи, оставив после себя каплю крови и обжигающий след. — Сука! — выдохнула Рэйни, хватаясь за шею ладонью. Второй рукой она вцепилась в подлокотник, и всё её тело дрожало, как натянутая струна. По щекам текли слёзы — не от страха, не от жалости к себе, а от чистой, незамутнённой боли. Она не плакала с тех пор, как покинула Отречение. Она не плакала, когда её избивали на ринге, не плакала, когда её едва не сбросили в Обрыв, не плакала после кошмаров. Но сейчас — сейчас слёзы текли сами, потому что боль была выше того порога, который можно вытерпеть молча. — Луна, — Чан отложил шприц и шагнул к ней. Его лицо было напряжённым, в глазах — тревога пополам с какой-то мрачной, беспомощной яростью. — Прости. Я не знаю, почему так больно. Вчера было не так. Позавчера было не так. Что-то с препаратом, или... я не знаю, блядь, я не знаю. — Всё нормально, — выдавила она, вытирая слёзы дрожащей рукой. Голос был сиплым, но твёрдым. — Я в порядке. Просто... просто дай мне секунду. Она сидела, всё ещё прижимая ладонь к шее, и пыталась отдышаться. Боль постепенно стихала, превращаясь из острой, невыносимой в тупую, ноющую. Она видела, как Чан стоит рядом, сжимая и разжимая кулаки — он явно боролся с желанием то ли обнять её, то ли разбить что-нибудь о стену. Его собственное бессилие перед её болью причиняло ему почти физические страдания. — Нам нужно продолжить, — сказала она наконец. — Нужно ввести всю дозу. Если я не пройду тест, меня вышвырнут. Ты это знаешь. — Знаю, — ответил он глухо. Она снова откинулась в кресле, снова положила руки на подлокотники, на этот раз не давая ремням защёлкнуться слишком туго. Её пальцы дрожали, но она сжала их в кулаки и заставила замереть. — Давай. Чан подошёл сзади. Она услышала, как он глубоко вздохнул — раз, другой, — заставляя себя успокоиться. Его пальцы снова коснулись её шеи, нашли нужное место. — Я буду медленнее, — сказал он тихо. — Постараюсь, чтобы было не так больно. — Просто делай, — ответила она, стиснув зубы. Игла вошла снова. На этот раз он вводил препарат медленно, очень медленно, и боль была не такой острой — она растекалась по телу волнами, тяжёлыми и горячими, но терпимыми. Рэйни вцепилась в подлокотники, зажмурилась и терпела. Каждая секунда длилась вечность, каждая капля препарата, попадающая в кровь, отдавалась новой волной жжения. Но она терпела. Она сжимала зубы так, что челюсть сводило, она царапала ногтями металл подлокотников, она дышала сквозь стиснутые зубы, но она терпела. А потом препарат достиг мозга, и мир исчез — слишком быстро, слишком резко, как будто кто-то выключил свет. Чан отступил на шаг и посмотрел на монитор. То, что он увидел, ему не понравилось. Образы были мутными, нечёткими, как старая плёнка, которую прокручивают через сломанный проектор. Никакой структуры, никакой логики — просто мешанина из цветов и теней. Он нахмурился и проверил подключение. Всё было в порядке. Но программа явно работала со сбоями — такого он не видел никогда за все годы работы инструктором. А потом экран погас. Снова. Чёрный прямоугольник, на котором не было ничего. — Блядь, — прошептал Чан, и это слово прозвучало в пустой комнате как приговор. — Только не снова. Он перевёл взгляд на Рэйни. Она сидела в кресле, вернее, полулежала — её тело обмякло, голова запрокинулась набок, руки безвольно свисали с подлокотников. Дыхание было поверхностным, почти незаметным. Если бы не лёгкое движение грудной клетки, можно было бы подумать, что она мертва. Чан бросился к ней. Проверил пульс на шее — слабый, нитевидный, едва прощупывающийся под пальцами. Её кожа была холодной и влажной на ощупь. Зрачки под приоткрытыми веками не реагировали на свет. — Луна, — позвал он, и его голос дрогнул, хотя он изо всех сил пытался сохранять контроль. — Рэйни. Проснись. Она не просыпалась. Он снова проверил монитор — чёрный. Проверил провода — целы. Проверил программу — она работала, просто не записывала ничего. Препарат, который должен был погрузить Рэйни в контролируемую симуляцию страхов, работал неправильно. Он не помогал — он делал хуже. Он вырубил её, отключил сознание, но при этом, судя по показателям мозговой активности, которые всё ещё отображались на соседнем экране, её мозг продолжал работать. Продолжал генерировать какие-то образы, которые система не могла уловить. Она была там — в симуляции, в кошмаре, в ловушке, — но он не мог её увидеть. Не мог ей помочь. — Да что же это за хуйня, — процедил он сквозь зубы, и его рука сжалась в кулак так, что костяшки побелели. Беспомощность — вот что это было. Он стоял перед ней, зная, что она страдает, и не мог ничего сделать. Абсолютно, блядь, ничего. Прошло несколько минут. Или несколько часов — Чан не считал. Время в этой комнате превратилось в вязкую, тягучую субстанцию, которая не имела значения. Он сидел рядом с креслом, держа Рэйни за руку — её пальцы были холодными и безвольными, — и смотрел на чёрный экран, который не показывал ничего. А потом она начала дрожать. Сначала мелко — едва заметная вибрация, пробегающая по телу. Потом сильнее. Её плечи затряслись, голова заметалась по подголовнику, зубы застучали, хотя рот был закрыт. Дрожь усиливалась с каждой секундой, превращаясь в конвульсии — не эпилептические, нет, а те, какие бывают у человека, попавшего в ледяную воду. Её било так, что кресло скрипело и раскачивалось, а ремни на запястьях натянулись до предела. — Луна! — Чан схватил её за плечи, пытаясь то ли удержать, то ли разбудить. — Рэйни! Она не реагировала. Её глаза были закрыты, лицо бледным, как мел, а на лбу выступили капли холодного пота. Чан снова проверил пульс — теперь он был быстрее, но всё ещё слишком слабым для человека, который борется за жизнь внутри собственного сознания. И вдруг — так же внезапно, как началась, — дрожь прекратилась. Рэйни замерла. Её дыхание, которое на секунду стало чаще, снова сделалось поверхностным и почти незаметным. Но монитор, который всё это время был чёрным, вдруг ожил. На нём начали появляться образы — сначала мутные, размытые, а потом всё более чёткие. Чан уставился на экран, забыв о том, что нужно дышать. Она была в какой-то комнате — тёмной, сырой, с каменными стенами, похожей на подвал или подземелье. Она сидела на полу, и её руки были скованы цепью, прикреплённой к стене. Цепь была короткой — она не могла встать, не могла выпрямиться, только сидеть на коленях, прикованная к холодному камню. Её одежда была той же, что и в реальности, — чёрная майка Бесстрашия, — но разорванной, грязной, как будто она провела здесь уже много часов. Или дней. Или лет. Перед ней стоял человек. Высокий, широкоплечий, в тёмном балахоне, скрывающем фигуру. У него не было лица. Совсем. Гладкая, пустая кожа там, где должны были быть глаза, нос, рот. Пустота. Как в её сне. Как в её самом страшном кошмаре, который почему-то оказался здесь, в симуляции. Человек без лица держал в руках топор. Старый, ржавый, с длинной деревянной рукоятью и тяжёлым лезвием, на котором запеклась какая-то тёмная субстанция, похожая на засохшую кровь. Он поднял топор над головой — медленно, церемонно, как палач на эшафоте. Рэйни на экране пыталась отползти, но цепь держала её крепко, не давая сдвинуться больше чем на несколько сантиметров. Она кричала — Чан видел, как открывается её рот, — но звука не было. Монитор не передавал звук, только изображение, и от этого безмолвного крика становилось ещё страшнее. Топор опустился. Чан дёрнулся всем телом, как будто удар пришёлся по нему. Он видел, как лезвие вошло в ногу Рэйни — чуть ниже колена, с глухим, влажным стуком, который он скорее представил, чем услышал. Кровь хлынула на каменный пол, тёмная, почти чёрная в тусклом свете подземелья. Рэйни на экране закричала — теперь он видел её искажённое болью лицо, её широко распахнутые глаза, её рот, открытый в беззвучном вопле. Она попыталась схватиться за ногу, но цепь не давала дотянуться — руки были прикованы слишком коротко, слишком высоко. Она могла только смотреть, как кровь заливает пол вокруг неё, как темнеет в глазах от боли и шока. А потом человек без лица ударил снова. И ещё раз. И ещё. Чан стоял перед монитором, вцепившись обеими руками в край стола, и смотрел. Он не мог отвернуться. Не мог закрыть глаза. Это было бы предательством. Она проходила через это — она, живая, настоящая, страдала там, внутри своего сознания, — и самое меньшее, что он мог сделать, это быть свидетелем. Не отводить взгляд. Не прятаться. Когда всё закончилось — когда топор наконец остановился, — Рэйни на экране лежала в луже собственной крови. Ноги не было. Ниже колена — просто пустота, просто обрубок, просто рваная рана, из которой всё ещё текла кровь, но медленнее, как будто тело уже сдавалось, уже переставало бороться. Чан не мог оторвать взгляд от экрана. Внутри у него всё похолодело. Он видел много страшного за годы службы. Видел, как люди ломаются на ринге. Видел, как они падают с поездов. Видел изувеченные тела на дне Обрыва. Но это — это было другое. Это была не физическая боль, которую можно зашить или вылечить. Это был страх в чистом виде, кошмар, из которого нельзя проснуться, потому что ты не знаешь, что спишь. И Рэйни была там одна. Но это было ещё не всё. Человек без лица отложил топор. Он постоял несколько секунд, глядя на свою жертву — на изувеченную, кровоточащую, всё ещё живую девушку, прикованную цепью к стене. А потом он наклонился, схватил край её разорванной майки и рванул ткань в сторону, обнажая плечо, грудь, рёбра с заживающей гематомой — ту самую, которую она заработала в бою с Марком. Рэйни на экране попыталась сопротивляться. Она ударила его скованными руками, попыталась отпихнуть, но силы были неравны — она была ранена, обессилена, прикована. Человек без лица легко перехватил её запястья и прижал их к стене над головой. Его пустое лицо наклонилось ближе к ней — ближе, чем может подойти человек, у которого есть лицо, есть глаза, есть хоть что-то, напоминающее о человечности. И его руки начали двигаться дальше. Чан почувствовал, как кровь отливает от его лица. Это был не просто страх. Это был тот кошмар, который живёт в сознании каждой женщины, каждой девушки, каждой девочки, которая когда-либо шла по тёмной улице и слышала шаги за спиной. Тот страх, о котором не говорят вслух, который редко показывают в симуляциях, потому что он слишком реален, слишком близок к жизни, слишком опасен для психики. И система — чёртова система, чёртов тест, чёртов препарат, который работал неправильно, — вытащила этот страх на поверхность и швырнула Рэйни прямо в его центр. Руки человека без лица двигались по её телу — грубо, безжалостно, лишённые даже намёка на что-то, кроме насилия. Его пустота склонилась над ней, его тело прижимало её к полу, и она больше не кричала. На экране было видно, как её лицо застыло в выражении запредельного, нечеловеческого ужаса — того ужаса, который находится за гранью крика, за гранью слёз, за гранью всего, что можно выразить словами. А потом она вскочила с кресла. На этот раз это было не просто пробуждение. Это был взрыв — такой силы, что один из ремней, всё ещё удерживавших её левое запястье, лопнул с металлическим звоном. Рэйни рванулась вверх и вперёд, опрокидывая стойку с датчиками, и её глаза — расширенные, дикие, полные того самого ужаса, который Чан только что видел на экране, — впились в пространство перед собой. Она всё ещё была там. Всё ещё видела его — человека без лица, чьи руки касались её. — Нет! — крикнула она, и это был не крик страха, а крик ярости. Она попыталась встать, но ноги не держали, и она рухнула бы на пол, если бы Чан не подхватил её. Он поймал её в падении, прижал к себе, не давая удариться о бетон, и она отбивалась от него — била кулаками в грудь, в плечи, пыталась вырваться, потому что в её сознании он всё ещё был тем существом без лица, которое причиняло ей боль. — Рэйни! — рявкнул Чан, сжимая её плечи и встряхивая — не грубо, но достаточно сильно, чтобы она почувствовала реальность. — Рэйни, это я! Это Чан! Ты не там! Ты здесь! В комнате! Ты в безопасности! Она замерла. Её кулак, занесённый для очередного удара, остановился в воздухе. Её глаза, всё ещё расширенные, всё ещё дикие, сфокусировались на его лице. На настоящем. На том, у которого были глаза — тёмные, встревоженные, полные боли, которую он испытывал, глядя на неё. У которого был рот. У которого были черты, которые она знала, которые она помнила, которые она... — Чан? — её голос был слабым, надтреснутым, и в нём было столько сомнения — как будто она не могла поверить, что это действительно он. Настоящий. Не иллюзия. Не симуляция. — Да, — сказал он. — Это я. Она посмотрела на него ещё секунду, и вдруг её лицо сморщилось, как у ребёнка, который пытается не заплакать, но не может. Слёзы полились из глаз — не от боли, не от страха, а от облегчения. От осознания того, что это закончилось. Что она не в подвале. Что её ноги целы. Что человек без лица исчез. — Я... — начала она, но слова застряли в горле. — Не надо, — перебил Чан. — Не говори ничего. Просто дыши. Он всё ещё держал её — она полулежала в его руках, привалившись спиной к его груди, а он сидел на холодном бетонном полу, прислонившись спиной к креслу, и держал её. Его руки обхватывали её плечи, прижимая к себе, и она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, но ровно, как якорь в шторме. Она закрыла глаза и просто дышала, позволяя реальности медленно возвращаться, позволяя кошмару отступать. Прошло много времени. Чан не считал. Он просто сидел и держал её, и думал о том, что он только что видел. О том, что система сделала с ней. О том, что препарат, который должен был помочь ей пройти тест, едва не убил её — не физически, но морально, психически, душевно. — Ты видела это, — сказал он наконец. — Ты прошла через это. И ты выжила. — Я не прошла, — прошептала она, не открывая глаз. — Я не смогла его остановить. Я не смогла... — Ты выжила, — повторил он твёрже. — Этого достаточно. И она поверила ему. Может быть, не до конца, но достаточно, чтобы перестать дрожать. Достаточно, чтобы её дыхание стало ровнее. Достаточно, чтобы она наконец позволила себе расслабиться в его руках и просто быть — живой, целой, настоящей. Чан усадил её на стул у стены — тот самый, на котором она сидела вчера, приходя в себя после второго теста, — и молча пошёл к монитору. Его шаги были тяжёлыми, как будто к берцам привязали гири. Рэйни смотрела на его спину, на то, как он склонился над клавиатурой, и видела напряжение в каждом мускуле, в каждой линии его плеч. Он снова делал это. Снова подделывал протокол. Снова рисковал всем, чтобы защитить её. — Двенадцать минут, — произнёс он, не оборачиваясь. Его пальцы летали по клавишам, вбивая ложные данные в систему. — Средний результат. Никаких отклонений. Ты прошла тест штатно, без особенностей. — Сколько было на самом деле? — спросила Рэйни. Её голос всё ещё дрожал, но она уже контролировала его. Чан помедлил, прежде чем ответить. — Я не знаю. Ты отключилась почти сразу. Экран погас через несколько секунд после введения препарата. А потом... — он осёкся. Потом он видел её кошмар. Видел топор и цепь. Видел человека без лица. Видел то, что она никогда не хотела бы показывать никому, а особенно ему. — Потом экран включился снова, но я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, пять минут. Может быть, пятнадцать. Я не смотрел на часы. Рэйни закрыла глаза. Пять минут или пятнадцать — какая разница? Для неё это была вечность. Она всё ещё чувствовала фантомную боль в ноге, там, где топор отсёк конечность в симуляции. Она всё ещё чувствовала прикосновения чужих рук к своему телу — те прикосновения, от которых хотелось содрать с себя кожу и выбросить её, как грязную одежду. Она всё ещё видела это пустое лицо, склоняющееся над ней, и не знала, сможет ли когда-нибудь забыть. Чан закончил с протоколом и повернулся к ней. В его руке был стакан с водой — он налил её из кулера, пока она сидела с закрытыми глазами. Она взяла стакан, сделала глоток. Вода была холодной, чистой и удивительно реальной — якорь, который держал её в настоящем моменте. — Третий тест пройден, — сказал Чан. — Симуляции закончены. Ты прошла вторую фазу посвящения. — Я не прошла, — ответила Рэйни, ставя стакан на пол рядом со стулом. — Ты прошёл её за меня. Ты подделал результаты всех трёх тестов. Если бы не ты, меня бы вышвырнули после первого же. — Если бы не я, тебя бы убили после первого же, — поправил он. — Потому что ты дивергент, и система не терпит таких, как ты. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и окончательное. Дивергент. Она слышала его впервые от Тори — в тот день, когда проходила тест на фракцию. «Если ты кому-нибудь расскажешь о том, что видела на самом деле, тебя убьют. Дивергенты — угроза системе». Тогда она не до конца понимала, что это значит. Теперь — понимала. Она была угрозой. Она была сбоем в отлаженной машине, которая перемалывала людей и распределяла их по пяти клеткам. И единственное, что стояло между ней и смертью, — это человек, который сейчас сидел напротив неё и смотрел на неё уставшими, тёмными глазами. — Я не продержусь здесь долго, — сказала она, и её голос прозвучал на удивление спокойно. Как будто она сообщала прогноз погоды. — Ты это понимаешь, да? Чан ничего не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. Он понимал. Чёрт возьми, он понимал это лучше, чем кто-либо. Он сам прошёл через это — сам скрывался, сам подделывал результаты, сам выживал в системе, которая хотела его уничтожить. И он знал, что рано или поздно удача заканчивается. — С каждым тестом мне всё хуже, — продолжала Рэйни. — Первая симуляция — три минуты, но я хотя бы контролировала процесс. Вторая — чёрный экран, паническая атака, и ты не видел, что мне показывала система. Третья — я вообще отключилась. Препарат работает против меня. Он не помогает — он делает только хуже. И чем дальше, тем очевиднее это будет для всех. Не только для тебя. Для Ноя. Для командования. Для всех. Она замолчала, переводя дыхание. Рёбра снова начали ныть — старая травма напомнила о себе после того, как она дёргалась в кресле и чуть не опрокинула стойку с датчиками. Она прижала ладонь к боку и поморщилась. — Плюс рёбра, — добавила она с горькой усмешкой. — Которые, кажется, никогда не заживут до конца. Плюс головные боли, которые возвращаются каждый раз после препарата. Плюс кошмары, которые не дают спать. Я не боец, Чан. Я даже не знаю, зачем я выбрала Бесстрашие. — Потому что ты хотела быть свободной, — сказал Чан, и его голос был тихим, но твёрдым. — Потому что в Отречении ты задыхалась. Потому что ты хотела прыгать с поездов и не оглядываться назад. Ты сама мне это говорила. Не теми словами, но я понял. — Я была дурой, — отрезала Рэйни. — Я думала, что Бесстрашие — это свобода. А это просто другая клетка. С таблицей. С рейтингом. С симуляциями, которые выворачивают мозги наизнанку. С людьми, которые пытаются сбросить тебя в Обрыв, потому что ты поднялась выше них в списке. Я думала, что бегу от системы, а на самом деле я просто выбрала самую опасную её часть. Она откинулась на спинку стула и посмотрела в потолок. Серый бетон, тусклые лампы, провода, идущие от монитора к креслу. Всё это было чужим. Всё это было враждебным. Она провела здесь почти две недели, но так и не стала своей. Она была чужеродным элементом, который система пыталась отторгнуть, и только вмешательство Чана удерживало её на плаву. Но Чан не мог быть рядом всегда. Чан не мог подделывать каждый протокол. Рано или поздно кто-то заметит. Ной. Командование. Эрудиты, которые разрабатывали симуляции и наверняка отслеживали аномалии. Её разоблачат. Это был вопрос времени. — Мне нужно было выбрать Эрудицию, — сказала она задумчиво. — Или Дружелюбие. Или даже Искренность. Там не надо драться. Там не надо проходить симуляции страхов. Там можно было бы просто... жить. — В Эрудиции ты бы не выжила, — спокойно возразил Чан. — Они отслеживают ментальные отклонения лучше всех. Тебя бы вычислили на первом же курсе. В Дружелюбии ты бы сошла с ума от их фальшивых улыбок. В Искренности тебе пришлось бы говорить правду всем и всегда — в том числе о том, кто ты такая. Ты не смогла бы молчать. Ты вообще плохо умеешь молчать. Рэйни невольно хмыкнула. Это было правдой. Она никогда не умела держать язык за зубами — Чан говорил ей об этом с первого дня. «Держи язык за зубами», — сказал он тогда, после того как Ной поставил её к мишени. Она не послушалась. Она никогда не слушалась. И вот к чему это привело. — Значит, мне нигде нет места, — подытожила она. — Ни в одной фракции. Потому что я не вписываюсь ни в одну. Я — брак. Ошибка системы. — Ты не ошибка, — сказал Чан, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которая появлялась, когда он был особенно серьёзен. — Ты — эволюция. Ты — то, чем система должна была стать, но не стала. Ты не вписываешься ни в одну фракцию не потому, что ты хуже других. А потому, что ты больше, чем одна фракция. Ты — все они. Как я. Как другие дивергенты, которые прячутся по углам и молятся, чтобы их не нашли. Рэйни опустила глаза и посмотрела на свои руки. На разбитые костяшки, которые так и не зажили до конца с первой недели. На мелкие шрамы от ножей и проволоки. На пальцы, которые научились сжиматься в кулак и бить — сильно, точно, с инерцией от всего тела, как учил её он. Она изменилась за эти две недели. Она стала другим человеком — не той серой мышью, которая вышла из зала Церемонии Выбора. Но этого было недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. — Что мне делать? — спросила она, поднимая на него глаза. Это был не риторический вопрос. Она действительно не знала. Впервые в жизни она не знала, что делать дальше. Чан встретил её взгляд, и в его глазах она увидела ту же самую беспомощность, которую чувствовала сама. Он не знал ответа. Он справлялся со своим дивергентством годами, но он был сильнее, он был старше, он был мужчиной в мире, где мужчинам проще скрывать свои слабости. А она — она была молодой девушкой, новобранцем под пристальным наблюдением, с травмами, с проблемными симуляциями, с врагами, которые хотели её смерти. И ей было некуда бежать. — Пока что — выживать, — сказал он наконец. — День за днём. Тест за тестом. Я буду прикрывать тебя, сколько смогу. А дальше... посмотрим. — «Посмотрим», — повторила она. — Это не очень обнадёживающий план. — Это единственный план, который у нас есть. Рэйни кивнула. Она не была удовлетворена этим ответом, но она принимала его — потому что альтернативы не было. Она могла бы сдаться. Могла бы пойти к Ною и сказать: «Я дивергент, делайте со мной что хотите». Могла бы сама прыгнуть в Обрыв и закончить всё быстро. Но она не собиралась этого делать. Не после всего, что она пережила. Не после того, как Чан столько раз спасал её. Она будет бороться — даже если борьба заранее проиграна. Даже если единственная награда за эту борьбу — ещё несколько дней жизни. — Ладно, — сказала она, поднимаясь со стула. Рёбра отозвались тупой болью, но она проигнорировала. — Тогда я пойду. Нужно показаться в спальне, пока никто не начал задавать вопросы. И поесть, наверное. Хотя аппетита нет вообще. — Я пойду с тобой, — сказал Чан, тоже вставая. — Не надо. Я сама. Ты и так слишком много для меня делаешь. Люди начнут замечать. Чан посмотрел на неё долгим взглядом. Тем самым, который говорил: «Я знаю, что ты права, но мне это не нравится». Потом кивнул. — Будь осторожна. Если что-то — сразу ко мне. В любое время. Поняла? — Поняла. Она вышла из симуляционной и пошла по коридору. Шаг, ещё шаг, ещё. Ноги всё ещё были ватными, голова — тяжёлой, рёбра — ноющими. Но она шла. Она всегда шла, даже когда не было сил. Даже когда не было надежды. Коридор был пуст. Только лампы гудели под потолком, заливая всё безжалостным белым светом, да где-то вдалеке слышался гул голосов — обычный шум Ямы. Рэйни остановилась у поворота — того самого, где была развилка: налево к Обрыву, прямо к спальням. Она посмотрела влево. Тёмный коридор, заканчивающийся пропастью. Место, где она едва не умерла. Место, где Чан вытащил её из рук четверых ублюдков. «Я не продержусь здесь долго», — повторила она про себя. И вдруг поняла кое-что ещё. Она не просто боялась, что её разоблачат. Она жалела. Жалела о том, что выбрала Бесстрашие. Не потому, что было трудно — она знала, что будет трудно. А потому, что она пришла сюда за свободой, а нашла только новую тюрьму. Она думала, что здесь она станет собой — а вместо этого ей приходилось прятаться ещё больше, чем в Отречении. Она думала, что здесь её оценят по достоинству, — а вместо этого её пытались убить за то, что она поднялась в рейтинге. Бесстрашие было ошибкой. Но ошибкой, которую она уже совершила. Ошибкой, за которую теперь приходилось платить. И платить, судя по всему, придётся до конца — каким бы он ни был. Она свернула к спальням и пошла дальше — навстречу ещё одному дню, ещё одной ночи, ещё одному утру, которое неизвестно чем встретит её. Она всё ещё была жива. Она всё ещё была Бесстрашной. Но она больше не знала, хочет ли она быть ею. --- Она не дошла до спальни. Коридор плыл перед глазами, стены покачивались, как палуба корабля в шторм, а ноги стали ватными и непослушными, будто кто-то заменил кости на желе. Рэйни помнила, что шла — шла медленно, держась одной рукой за стену, отсчитывая шаги до спальни. Десять шагов, двадцать, тридцать. Она почти дошла — она видела дверной проём, слышала голоса новобранцев внутри, даже различала смех Джейн, который звучал как маяк в тумане. А потом мир накренился и исчез. Она рухнула за углом, в небольшой нише между стеной и какой-то металлической конструкцией — старым распределительным щитом, который давно не работал. Тело подкосилось само, без предупреждения, без панической атаки, без боли. Просто выключилось, как лампа, когда перегорает лампочка. Голод. Истощение. Остатки препарата в крови. Три дня почти без нормальной еды, три ночи почти без нормального сна, три симуляции, которые вывернули мозг наизнанку. Организм сказал: «Хватит» — и отключил сознание, не спрашивая разрешения. Она пролежала там до глубокого вечера. Коридор был не самым проходным — большинство новобранцев пользовались другими путями, чтобы попасть из Ямы в спальню. Никто её не нашёл. Никто не споткнулся о её тело в полумраке. Никто не заметил бледную девушку с платиновыми волосами, скрючившуюся в нише, как сломанная кукла. Она лежала на холодном бетоне, и её дыхание было таким слабым, что грудь почти не поднималась. Сон без сновидений. Темнота без страхов. Передышка, которую организм вырвал у неё силой. Джейн забеспокоилась первой. Когда Рэйни не появилась на обеде, она списала это на остаточную слабость после теста — может, спит, может, в лазарете. Но когда Рэйни не пришла и на ужин, Джейн начала обходить спальни, Яму, столовую, даже заглянула в тренировочный ангар — пусто. Чан, который сидел за отдельным столом инструкторов во время ужина, тоже заметил её отсутствие. Он ничего не сказал, не подал виду, но его взгляд скользил по рядам новобранцев раз за разом, выискивая серебряные волосы, которых там не было. После ужина он обошёл базу под предлогом проверки постов — заглянул в лазарет (медсестра сказала, что Луна не приходила), заглянул в тренировочные залы (пусто), заглянул в библиотеку (пусто). К тому моменту, когда он вернулся в свою комнату, внутри у него всё сжалось в тугой, холодный ком тревоги. Он не знал, где она. Он не знал, что с ней. И это было невыносимо. Рэйни очнулась далеко за полночь. Она открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в темноту, не понимая, где находится. Бетон под щекой был холодным и шершавым, во рту был вкус пыли, а всё тело затекло от долгого лежания в неудобной позе. Она пошевелилась — медленно, осторожно, — и рёбра отозвались привычной ноющей болью, которая теперь казалась почти родной. Голова кружилась, но хотя бы не раскалывалась. Она села, привалившись спиной к стене, и попыталась понять, сколько времени прошло. В коридоре было темно и тихо — только аварийные лампы горели красным, как всегда по ночам. Где-то вдалеке слышался размеренный шаг патрульного — бесстрашные, даже ночью, несли караул. «Я отключилась, — подумала она с усталым удивлением. — Просто взяла и отключилась прямо в коридоре. Пиздец». Она с трудом поднялась на ноги, держась за стену. Колени дрожали, перед глазами плыли круги, но она стояла. Шаг, ещё шаг. Она дошла до спальни, стараясь не шуметь, и проскользнула внутрь. В помещении было темно и душно — несколько десятков тел дышали и похрапывали в унисон. Она добралась до своей койки, рухнула на матрас, не раздеваясь, даже не сняв берцы, и провалилась в сон — на этот раз глубокий, тяжёлый, без сновидений. Тело взяло своё. Утро наступило резко и безжалостно. Грохот. Металлический, оглушительный лязг, разорвавший тишину спальни на куски. Но на этот раз это был не Чан с его арматурой — это был Ной, и он превзошёл самого себя. Он стоял в центре спального мешка с какой-то здоровенной железной трубой и молотил ею по металлическому шкафу, который, судя по грохоту, сейчас развалится на части. В другой руке у него был мегафон. — Подъём, уроды! — проорал он, и его голос, усиленный мегафоном, ударил по ушам так, что Рэйни показалось — барабанные перепонки сейчас лопнут. — Шевелите жопами! Построение в Яме через десять минут! Опоздавшие пойдут кормить ворон в Обрыве! Новобранцы посыпались с коек, как горох из мешка. Кто-то ругался сквозь зубы, кто-то натягивал штаны на ходу, кто-то в панике искал второй носок. Рэйни села на кровати, чувствуя, как каждая мышца в теле протестует против пробуждения. Голова была тяжёлой, как после попойки, рёбра ныли, а во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Но она хотя бы выспалась — впервые за несколько дней. Те несколько часов забытья в нише и ночной сон сделали своё дело: она всё ещё была разбитой, но уже не полумёртвой. Она встала, натянула куртку, зашнуровала берцы. Джейн, которая уже почти оделась, подбежала к ней и схватила за плечи. — Луна! Блядь, где ты была вчера?! Я тебя обыскалась! На обеде нет, на ужине нет, в спальне нет — я думала, ты опять в лазарете, пошла туда, а медсестра сказала, что ты не приходила! Что случилось?! — Потом, — ответила Рэйни, и её голос был сиплым, но живым. — Всё нормально. Просто... отключилась в коридоре. От голода, кажется. Но сейчас я в порядке. — Ты «в порядке»? — Джейн всплеснула руками. — Ты не ела почти сутки! Ты вчера вообще не появлялась! Ты... — Джейн, — перебила Рэйни, кладя руку ей на плечо. — Я правда в порядке. Сейчас построение. Давай потом. Джейн хотела возразить, но Рэйни уже шла к выходу из спальни, и ей ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Яма была забита до отказа. Все новобранцы, все рождённые бесстрашные, все инструкторы — все собрались в огромном круглом зале, освещённом прожекторами и факелами, которые горели по периметру, отбрасывая на стены пляшущие тени. Атмосфера была напряжённой — сегодня был день оглашения результатов. Сегодня решалось, кто останется, а кто уйдёт. Сегодня должна была обновиться таблица, и те, кто оказался в красной зоне, покинут фракцию навсегда. Рэйни стояла в общем строю, стараясь держаться прямо, хотя ноги всё ещё были слабыми, а голова — лёгкой и пустой, как воздушный шарик. Она скользнула взглядом по помосту, где стояли лидеры. Ной, как всегда, красовался в центре — с планшетом в руках и мерзкой, предвкушающей ухмылкой на лице. Он обожал этот момент. Обожал смотреть, как люди ломаются, когда слышат свои результаты. Рядом с ним стоял Чан. Он был, как всегда, идеально собран: форма без единой складки, руки скрещены на груди, лицо — непроницаемая маска инструктора. Его взгляд скользил по строю, оценивая, проверяя, фиксируя. Он не задерживался на Рэйни ни на секунду дольше, чем на других новобранцах. Никаких нежных взглядов. Никаких намёков. Он был профессионалом, и никто в этой Яме не должен был заподозрить, что между ним и новобранцем по прозвищу Луна есть что-то большее, чем стандартные отношения инструктора и подопечного. Но он видел её. Он видел, как она бледна. Видел круги под её глазами — тёмные, почти чёрные, какие бывают у людей, которые не спали неделю. Видел, как она чуть покачивается, стоя в строю, и как она сжимает кулаки, чтобы удержать равновесие. И он знал, что она не ела вчера — потому что искал её и не нашёл ни на обеде, ни на ужине. Внутри у него всё сжималось от беспокойства, но снаружи это никак не проявлялось. Только желваки на скулах ходили чуть сильнее обычного. — Итак, — начал Ной, и его голос, усиленный акустикой Ямы, разнёсся по залу, — пришло время подвести итоги второй недели. Вы прошли три симуляции страхов. Кто-то прошёл хорошо. Кто-то — плохо. Кто-то не прошёл вообще. — Он сделал паузу, наслаждаясь напряжением, повисшим в воздухе. — Сегодня пятеро из вас покинут нас. Пятеро отправятся за ворота и станут изгоями. Давайте посмотрим, кто эти счастливчики. Он начал зачитывать имена — одно за другим, смакуя каждое, как дорогое вино. Новобранцы, чьи имена называли, выходили из строя с лицами, на которых застыла смесь ужаса и неверия. Кто-то плакал, кто-то пытался спорить, кто-то просто молча шёл к выходу, опустив голову. Рождённые бесстрашные, стоявшие отдельной группой, смотрели на это с ленивым превосходством — они были в безопасности, их места во фракции были гарантированы. Рэйни стояла и молилась — про себя, без слов, без обращения к какому-то конкретному богу. Она просто повторяла в голове одну и ту же фразу: «Только не я, только не я, только не я». Она знала, что Чан подделал её результаты. Знала, что он поставил ей средние баллы — двенадцать минут, ничего выдающегося, ничего подозрительного. Но она также знала, что система могла дать сбой. Что кто-то мог заметить несоответствие. Что Ной, с его садистским чутьём, мог что-то заподозрить. И когда Ной произнёс её имя, её сердце пропустило удар. — Луна. Она замерла. Весь мир сузился до одной точки — до звука собственного имени, произнесённого этим мерзким голосом. Но потом Ной продолжил, и она поняла, что это не приговор: — ...результаты средние. Двенадцать минут на первом тесте, двенадцать на втором, двенадцать на третьем. Стабильно, без провалов, без рекордов. Не вылетаешь. — Он даже не поднял глаз от планшета, переходя к следующему имени: — Маркус... Рэйни выдохнула. Это был такой глубокий, такой полный облегчения выдох, что ей показалось — вместе с воздухом из лёгких вышли все страхи последних дней. Гора с плеч. Огромная, чёртова гора, которая давила на неё с того самого момента, как она очнулась в лазарете после боя с Марком. Она не вылетела. Её результаты были нормальными. Чан снова спас её — спас незаметно, тихо, не требуя ничего взамен. Краем глаза она посмотрела на него. Он стоял всё так же прямо, всё с той же непроницаемой маской на лице. Но ей показалось — или нет? — что его плечи чуть расслабились, когда Ной перешёл к следующему имени. Что он тоже выдохнул — едва заметно, почти неуловимо. Что он тоже переживал. За неё. Построение закончилось. Пятеро выбывших, понурив головы, побрели к выходу из Ямы — их ждали ворота и серая униформа изгоев. Остальные расходились, обсуждая результаты и строя планы на свободный день. Рэйни поймала взгляд Чана — всего на секунду, на долю секунды. Он не сказал ни слова, но его взгляд был красноречивее любых указаний. Он скользнул по ней, потом перевёл глаза в сторону коридора, ведущего к жилому крылу инструкторов, и снова посмотрел на неё. «Приходи». Она едва заметно кивнула, давая понять, что сообщение получено. Сначала она пошла со всеми в спальню. Свободный день — редкость в Бесстрашии, и новобранцы спешили воспользоваться им: кто-то планировал идти в тату-салон, кто-то — в тренировочный зал (по собственному желанию, а не по приказу), кто-то просто собирался отсыпаться. Рэйни села на свою койку, позволив себе пять минут отдыха. Джейн плюхнулась рядом. — Я всё ещё злюсь на тебя, — заявила она, скрестив руки на груди. — Ты вчера исчезла на весь день. Я чуть с ума не сошла. Чан, кстати, тоже тебя искал. Рэйни подняла бровь. — Чан? Искал меня? — Ну, не прямо искал, — поправилась Джейн. — Но я видела, как он обходил базу вечером. Заглядывал в лазарет, в столовую, в библиотеку. Я спросила, не тебя ли он ищет, а он сказал: «Проверяю посты». Но я же не дура. Он проверял, где ты. Рэйни промолчала, но внутри у неё потеплело. Значит, он искал её. Значит, он волновался. Она не привыкла к тому, чтобы кто-то волновался о ней, — в Отречении забота была коллективной, безличной, как раздача супа в столовой, и никогда не была адресована лично ей. А здесь — здесь было иначе. — Я в порядке, — сказала она Джейн. — Просто вчера отключилась в коридоре. Голод, усталость, всё вместе. Но сегодня я ела на завтраке. Видела? Я съела целую тарелку каши. — Видела, — признала Джейн. — И это единственная причина, по которой я тебя ещё не придушила. Они поговорили ещё немного — о результатах тестов, о выбывших, о том, кто теперь поднялся в рейтинге, а кто опустился. Потом Джейн убежала в тату-салон доделывать свою цитату на латыни, а Рэйни, выждав ещё пару минут для приличия, поднялась и выскользнула из спальни. Никто не обратил на неё внимания — все были заняты своими делами. Коридоры были полупустыми. Она шла быстро, стараясь не привлекать внимания, но внутри у неё всё пело от странного, непонятного предвкушения. Она не знала, что скажет Чан. Не знала, зачем он позвал её. Но она знала, что хочет его увидеть. Хочет увидеть не инструктора, не командира, не профессионала с непроницаемым лицом — а того Чана, который стоял с ней на балконе под луной, который показывал ей татуировку на спине, который целовал её так, что мир переставал существовать. Она постучала в дверь. Коротко, три удара костяшками по металлу. — Войди, — раздался его голос. Она вошла и закрыла за собой дверь. Чан стоял у стола — всё в той же форме, но уже без куртки, в одной чёрной футболке, обтягивающей плечи. Он повернулся к ней, и его лицо, которое на построении было маской без эмоций, теперь изменилось. Теперь на нём была смесь облегчения, тревоги и раздражения — того самого, какое бывает у человека, который переволновался и теперь хочет то ли обнять, то ли наорать. — Стой там, — сказал он, и его голос был жёстким. — Стой и слушай. Рэйни остановилась у двери, опустив руки по швам. Она чувствовала себя провинившейся школьницей, которую вызвали к директору, — и отчасти так оно и было. — Что ты вчера ела? — спросил он, и это был не вопрос, а начало допроса. — На завтрак — кусок хлеба и вода. На обед — ничего. На ужин — ничего. Я проверил журнал столовой. Ты не появлялась там со вчерашнего утра. Что ты ела? Рэйни опустила глаза в пол. — Ничего, — ответила она честно. — Не было аппетита. После теста меня тошнило, и... — И поэтому ты решила просто не есть? — перебил он. — Вообще? Ты решила, что это хорошая идея — голодать после трёх симуляций, которые выжрали все ресурсы твоего организма? После травмы рёбер, которые не заживут без питания? После препарата, который всё ещё циркулирует у тебя в крови и который нужно выводить? Ты решила, что это нормально? — Я не решала, — попыталась возразить она. — Просто так получилось... — Так не получается, Луна! — его голос стал громче, но это был не крик Ноя — не истеричный, не садистский. Это был голос человека, который испугался. Который переволновался. Который провёл весь вечер, обходя базу и не зная, где она, и не зная, что с ней. — Так не получается, когда ты чуть не сдохла в коридоре! Джейн мне рассказала. Она нашла тебя утром и вытрясла, что ты отключилась прямо за углом спальни и пролежала там полдня. Ты хоть понимаешь, что, если бы ты упала не в нише, а где-то ещё — где угодно, — тебя бы нашли? Ной бы нашёл. Или кто-то из рождённых. И что бы они сделали? Отнесли бы в лазарет? Нет. Они бы посмотрели на твои результаты. На твои аномальные результаты, которые я подделывал три раза. Они бы поняли, что с тобой что-то не так. И тогда — всё. Конец. Ты понимаешь это? Рэйни стояла, опустив голову, и не отвечала. Она понимала. Она всё понимала. И от этого молчание было ещё тяжелее. Чан выдохнул, провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть усталость, и подошёл к ней. Теперь он стоял вплотную — так близко, что она чувствовала тепло его тела и слышала его дыхание, всё ещё сбитое после вспышки гнева. — Я не могу терять тебя, — сказал он тихо, и в его голосе больше не было жёсткости. Только усталость. И что-то ещё — что-то, что он прятал гораздо глубже, чем гнев. — Я не могу обходить базу и не находить тебя. Я не могу сидеть на ужине и не знать, где ты. Я не могу делать вид, что мне всё равно, когда мне не всё равно. Ты понимаешь? Она подняла голову и посмотрела на него. Его лицо было совсем близко — тёмные глаза, в которых плескалась буря эмоций, светлые кудри, упавшие на лоб, губы, сжатые в тонкую линию. Он был зол, но злился не на неё. Он злился на обстоятельства. На систему. На препарат. На всё, что угрожало ей. — Я понимаю, — прошептала она. — Тогда, блядь, ешь, — сказал он, и это было последнее слово в его отповеди. А потом его лицо смягчилось. Морщинки в уголках глаз разгладились, губы перестали быть сжатой линией, и он поднял руку, касаясь её щеки. Его пальцы были тёплыми и осторожными — так, как будто она была сделана из чего-то хрупкого, что можно разбить одним неловким движением. Он провёл большим пальцем по её скуле, стирая невидимую грязь или, может быть, просто желая прикоснуться. — Прости, что накричал, — сказал он. — Я не должен был. Ты не ребёнок. — Я вела себя как ребёнок, — ответила она. — Ты был прав. Я не думала. Я просто... устала. Устала бояться. Устала прятаться. Устала чувствовать себя бракованной. — Ты не бракованная, — сказал он, и это было почти шёпотом. А потом он наклонился и поцеловал её. Этот поцелуй был не таким, как на балконе. Тогда всё было новым, неожиданным, как вспышка молнии в ясную ночь. Теперь — по-другому. Теперь в нём было узнавание. Было тепло. Было обещание — не произнесённое вслух, но понятное без слов. Его рука скользнула с её щеки на затылок, запутываясь в серебряных волосах, которые всё ещё не были заплетены после душа, а вторая рука легла на талию — туда, где когда-то он показывал ей, как бить с инерцией всего тела. Тогда это был инструкторский жест. Теперь — жест собственника. Того, кто не хочет отпускать. Рэйни ответила на поцелуй, и её руки легли на его плечи. Она чувствовала под пальцами тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки, чувствовала, как напряжены его мышцы — не от гнева, а от сдерживаемой нежности, которую он так долго прятал. Она встала на цыпочки, чтобы быть ближе, и он притянул её ещё сильнее, прижимая к себе. Когда они наконец отстранились — на этот раз не сразу, не быстро, а медленно, как будто отрываться друг от друга было физически больно, — Чан прислонился лбом к её лбу, как в тот раз на балконе. Его дыхание было тёплым и немного неровным. Её — тоже. — Я хочу, чтобы ты была в порядке, — сказал он тихо. — Это всё, чего я хочу. Не таблица. Не рейтинг. Не протоколы. Ты. В порядке. Поняла? — Поняла, — ответила она, и на этот раз это было искренне. Они постояли так ещё минуту — обнявшись, прижавшись друг к другу, слушая дыхание друг друга в тишине комнаты. Где-то за дверью гудела Яма, смеялись новобранцы, гремело оружие в тренировочном зале. Но здесь, в этой маленькой комнате с серыми стенами и ржавым балконом, был свой маленький мир, в котором не было ни фракций, ни таблиц, ни симуляций. Только он. Только она. Только это. — Ты опять не ела сегодня? — спросил Чан через некоторое время, и его голос прозвучал подозрительно. — Ела, — возразила Рэйни. — Кашу на завтрак. Целую тарелку. Джейн свидетель. — Это уже что-то, — признал он. — Но каша — это не обед. И не ужин. Я принесу что-нибудь из столовой позже. И ты съешь. Всё. Это не просьба. — Это приказ, — закончила она за него, и в её голосе проскользнула тень улыбки. — Именно, — подтвердил Чан, и уголок его губ дрогнул в ответной улыбке. — Я всё ещё твой инструктор, если ты забыла. — Я не забыла, — сказала она, и её пальцы, всё ещё лежавшие на его плечах, чуть сжались. — Но, кажется, что-то изменилось. — Многое изменилось, — согласился он. — Но не это. Твоё здоровье — это приказ. Твоя безопасность — это приказ. И если я узнаю, что ты снова голодаешь, я запру тебя в этой комнате и буду кормить с ложечки. Поняла? — Поняла, — повторила Рэйни, и на этот раз она улыбнулась по-настоящему — впервые за много дней. Устало, слабо, но искренне. — Обещаю есть. Обещаю не падать в обмороки. Обещаю быть осторожнее. — Вот и хорошо, — сказал Чан. — А теперь иди. У тебя свободный день. Отдыхай. Спи. Ешь. Восстанавливайся. Завтра начнётся третья фаза — тактические учения в реальных условиях. Это будет непросто. — Я справлюсь, — сказала она. — Я знаю, — ответил он. — Именно поэтому я беспокоюсь. Она вышла из его комнаты и пошла по коридору, всё ещё чувствуя тепло его губ на своих, тепло его рук на своей талии, тепло его слов где-то глубоко внутри. Она всё ещё была дивергентом. Она всё ещё была под угрозой. Она всё ещё не знала, сколько продержится в этой фракции. Но теперь у неё было что-то, чего не было раньше. Причина есть. Причина спать. Причина жить. Причина бороться. И этой причиной был человек, который рисковал всем, чтобы защитить её. --- На базе Бесстрашия день шёл своим чередом — размеренно, лениво, как всегда в редкие свободные дни, когда не было тренировок, не было тестов, не было построений. Новобранцы разбрелись кто куда: кто-то спал до полудня, отсыпаясь за всю неделю, кто-то торчал в тату-салоне, кто-то играл в карты в Яме, кто-то пошёл в тренировочный ангар добровольно — потому что уже не мог без движения, потому что Бесстрашие въелось в кровь и требовало выхода. Солнце снаружи светило ярко, заливая бетонные стёкла базы холодным осенним светом, и даже вечно хмурые рождённые бесстрашные, казалось, немного расслабились. Джейн проснулась около десяти и сразу заметила, что койка Рэйни пуста. Она не придала этому значения — Луна часто вставала раньше всех, ещё с первой недели, когда ходила в ангар колотить грушу в три часа ночи. «Наверное, опять тренируется», — подумала Джейн и отправилась в столовую. Но в столовой Рэйни не было. И в ангаре не было. И в библиотеке — тоже. К полудню Джейн начала беспокоиться. Не так, как вчера — не панически, не с дрожащими руками, — но достаточно, чтобы начать спрашивать. Она обошла Яму, заглянула в душевые, проверила лазарет (медсестра сказала, что Луна не приходила, и добавила что-то ворчливое про «эту девицу, которая вечно нарывается на неприятности»). Рэйни нигде не было. Она не появлялась на обеде — снова. И когда Джейн спросила у патрульного у входа, не видел ли он высокой бледной девушки с платиновыми волосами, патрульный пожал плечами и сказал: «Таких половина базы. Но если та, о ком ты спрашиваешь, — новенькая из Отречения, то она вышла рано утром. Ещё до подъёма. Я не видел, чтобы она возвращалась». Джейн почувствовала, как внутри всё холодеет. Ладно, если Луна где-то на базе — в конце концов, она могла заснуть в каком-нибудь заброшенном крыле, с ней такое бывало. Но если она ушла наружу, в город, и не вернулась к вечеру — это было хуже. Город был небезопасен. Город был полон изгоев, которые не любили бесстрашных. Город был полон фракционных патрулей, которые могли принять её за нарушительницу. Город был не местом для прогулок, а территорией, где действовали другие законы. К пяти вечера Джейн уже не находила себе места. Она подошла к Ною — просто потому, что он был единственным инструктором, который попался ей на глаза, — и, запинаясь, спросила, не знает ли он, где Луна. Ной посмотрел на неё с той самой мерзкой ухмылкой, которая всегда предвещала что-то нехорошее. — Луна? — переспросил он, растягивая слово. — А, та самая, которая вечно создаёт проблемы. Нет, рыжая, я не видел твою подружку. И, честно говоря, мне насрать. Если она решила сбежать — флаг ей в руки. Меньше конкуренции в таблице. Если решила сигануть в Обрыв — ещё лучше. Я лично выпью за её упокой. Джейн отшатнулась от него, как от ядовитой змеи, и пошла прочь, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Она не могла рассчитывать на Ноя. Он бы с удовольствием смотрел, как Рэйни исчезает, — может быть, даже помог бы этому исчезновению. Чана она нашла в тренировочном ангаре. Он был один — отрабатывал удары на тяжёлой груше, и его движения были резкими, злыми, как будто он вымещал на ни в чём не повинном мешке с песком какую-то внутреннюю бурю. Джейн подошла ближе, и он, заметив её, остановился, вытирая пот со лба краем футболки. — Чан, — сказала Джейн, и её голос дрогнул. — Луна пропала. Его лицо изменилось мгновенно. Маска инструктора — спокойная, непроницаемая — треснула и осыпалась, обнажив то, что скрывалось под ней: тревогу, острую и холодную, как лезвие ножа. Он выпрямился, и его глаза — тёмные, глубокие — впились в Джейн. — Что значит «пропала»? — Её нет с утра, — выпалила Джейн. — Патрульный сказал, что она вышла из базы рано утром и не возвращалась. Её не было на завтраке, на обеде, на ужине. Я обошла всю базу — её нигде нет. Она... она ушла в город, Чан. И не вернулась. Чан ничего не ответил. Он стоял, глядя куда-то сквозь Джейн, и его челюсти были сжаты так, что желваки на скулах превратились в каменные узлы. Потом он резко развернулся, схватил свою куртку, висевшую на столбе, и бросил через плечо только одно слово: — Жди. И ушёл. Он вышел из базы и остановился у ворот, оглядывая городской пейзаж. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в грязно-оранжевые и тёмно-синие тона. Город лежал перед ним, как лабиринт, — бесконечные руины старых зданий, заброшенные заводы, ржавые эстакады и, в отдалении, остовы небоскрёбов, которые когда-то были сердцем мегаполиса, а теперь стали памятниками ушедшей эпохе. Где-то там была она. И он должен был найти её. Он не мог объявить официальный розыск — это привлекло бы внимание. Он не мог попросить помощи у патрульных — они бы задавали вопросы. Он мог рассчитывать только на себя. На своё знание города. На своё чутьё. И на то, что он уже достаточно хорошо знал Рэйни, чтобы понять, куда она могла пойти. Она не сбежала. В это он не верил. После всего, что она пережила, после того как она столько раз возвращалась с того света, она не могла просто сдаться и уйти. Значит, она пошла гулять. Просто гулять. Одна. В город, который был ей чужим и опасным. И что-то случилось — или не случилось, но она не вернулась. Он шёл по улицам, заглядывая в переулки, проверяя заброшенные здания, поднимаясь на эстакады. Он знал этот город как свои пять пальцев — годы службы в Бесстрашии научили его ориентироваться в руинах. Но город был большим, а она была одна, и с каждой минутой тревога внутри него росла, как снежный ком. Он ругал себя — за то, что не проверил её утром, за то, что не настоял, чтобы она осталась на базе, за то, что вообще позволил ей уйти. Он ругал её — за безрассудство, за то, что опять, опять не подумала о себе, о том, что кто-то будет волноваться. Она вечно так делала — вечно лезла на рожон, вечно шла одна против всего мира, вечно забывала, что теперь она не одна. Стемнело. Город погрузился в ночь, и теперь поиски стали ещё сложнее. Чан шёл, освещая дорогу фонариком, и его шаги эхом разносились по пустым улицам. Он заглядывал в подворотни, в заброшенные лавки, в остовы машин. Никого. Только ветер и тишина. И Луна — настоящая Луна, не девушка, а небесное тело — висела над городом, круглая, серебряная, заливающая руины призрачным светом. --- Рэйни сидела на краю пятнадцатого этажа заброшенного небоскрёба, свесив ноги в пустоту, и смотрела на Луну. Она нашла это место случайно. Она гуляла по городу весь день — просто шла, куда глаза глядят, сворачивая в переулки, перелезая через завалы, исследуя руины, как ребёнок исследует заброшенный сад. Ей нужно было выйти. Вырваться из базы, из этого вечного бетонного мешка, из этой атмосферы напряжения и страха. Ей нужно было увидеть небо — не через решётку окна в комнате Чана, а по-настоящему, без стен, без потолка, без ограничений. Она не планировала уходить так надолго. Просто время текло незаметно, когда она бродила по городу, — она заходила в старые библиотеки, где книжные полки покосились и заросли мхом, сидела на берегу замёрзшего канала, смотрела на облака. А к вечеру она увидела небоскрёб — высокий, заброшенный, с чёрными провалами окон, — и что-то внутри неё сказало: «Туда». Лестница была разрушена, но Рэйни уже давно не боялась высоты. После колеса обозрения, после Обрыва, после всего, через что она прошла, пятнадцатый этаж был просто цифрой. Она лезла по ржавым балкам, по обломкам лестничных пролётов, цепляясь за арматуру и молясь, чтобы старые конструкции выдержали её вес. Выдержали. Она добралась до пятнадцатого этажа, нашла комнату с выбитой стеной — огромный проём, выходящий прямо на город, — и села на край. Теперь она была здесь, на высоте птичьего полёта, и смотрела, как Луна плывёт над руинами. Ветра почти не было. Тишина была такой глубокой, что она слышала собственное серддцебиение и далёкий, едва уловимый гул засыпающего города. Где-то внизу, на улицах, горели редкие фонари — жёлтые, тусклые, разбросанные, как забытые монетки. А над ней было небо — бесконечное, глубокое, усыпанное звёздами. Она смотрела на Луну и думала о том, как странно всё сложилось. Её назвали Луной — из-за бледной кожи и серебряных волос, из-за того, что она была чужой, холодной, далёкой. А теперь она сидела под Луной, и это казалось почти символичным. Как будто она встретилась с самой собой. Она думала о Чане. О том, что он, наверное, волнуется. О том, что она ушла, никому не сказав, и теперь её нет уже целый день. Она должна была вернуться. Должна была пойти на ужин, показаться ему, чтобы он не беспокоился. Но она не могла. Не сейчас. Ей нужно было это — одиночество, тишина, высота, Луна. Ей нужно было почувствовать, что она всё ещё жива, что она всё ещё дышит, что мир не ограничивается бетонными стенами базы и чёртовой таблицей. --- Чан стоял у подножия небоскрёба и смотрел вверх. Он не знал, что привело его сюда. Может быть, интуиция — та самая, которую он развил за годы службы и которая редко его подводила. Может быть, знание Рэйни — знание того, что она, с её любовью к высоте и неспособностью сидеть на месте, обязательно нашла бы самую высокую точку в городе. А может быть, он просто увидел этот чёртов небоскрёб, возвышающийся над руинами, как перст судьбы, и понял: она там. Она точно там. Потому что она — Луна, а Луна всегда стремится к небу. Он задрал голову и вгляделся в тёмный силуэт здания. Окна зияли пустыми глазницами, стены были покрыты трещинами, а на верхних этажах ветер гулял свободно, как в пещере. И там, на уровне пятнадцатого этажа, он увидел её. Крошечную фигурку, сидящую на краю провала в стене. Она была так высоко, что казалась не больше точки. Но он узнал её — по серебряным волосам, которые блестели в лунном свете, как расплавленный металл. Узнал бы где угодно. — Блядь, — выдохнул он, и это слово вместило в себя всё: страх, облегчение, злость, благодарность. Она была жива. Она была здесь. Она, чёрт возьми, сидела на краю пятнадцатиэтажного здания, как будто это была скамейка в парке, и смотрела на Луну. Он начал подниматься. Лестница была в таком же состоянии, как и всё здание, — полуразрушенная, опасная, готовая обвалиться в любой момент. Но он лез — быстро, не раздумывая, перепрыгивая через провалы и цепляясь за арматуру. Его сердце колотилось где-то в горле, но не от страха за себя — от страха за неё. Она сидела на краю. Она могла упасть. Она могла сорваться. Она могла... Он не дал себе закончить эту мысль. На пятнадцатый этаж он выбрался запыхавшимся, с исцарапанными руками и бешено колотящимся сердцем. Она сидела к нему спиной, всё так же глядя на Луну, и, кажется, не слышала его шагов — или просто не хотела оборачиваться. Он остановился в нескольких метрах позади неё, переводя дыхание. — Луна, — позвал он, и его голос прозвучал глухо в пустом пространстве этажа. Она обернулась. Её лицо, освещённое лунным светом, было спокойным и усталым, но на губах играла слабая, почти незаметная улыбка. Она не испугалась, не удивилась. Как будто ждала его. — Привет, — сказала она. — Ты нашёл меня. — Ты, — начал Чан, и его голос дрожал — от усталости, от злости, от облегчения, — совсем уже с катушек слетела? Уйти одной, на целый день, никому ничего не сказав?! Ты хоть понимаешь, что я... что мы все... — Он осёкся, не в силах подобрать слова. — Ты могла погибнуть. Это здание — оно разваливается. Ты сидишь на краю пропасти. Ты... — Я в порядке, — мягко перебила она. — Со мной всё хорошо. — Хорошо?! — он шагнул ближе. — Я обошёл полгорода! Я не знал, где ты! Я думал... я не знал, что думать! Джейн места себе не находит! А ты сидишь здесь и смотришь на Луну, как будто ничего не случилось! Рэйни посмотрела на него, и в её янтарных глазах была такая глубокая, безмятежная печаль, что его гнев начал стихать. Она была здесь не просто так. Она не просто сбежала. Она пришла сюда за чем-то важным — чем-то, что ей было нужно. — Я должна была выйти, — сказала она тихо. — Понимаешь? Я не могла больше там находиться. База, коридоры, Яма, таблица — всё это давит на меня. Мне нужно было увидеть небо. Мне нужно было побыть одной. Мне нужно было... — она запнулась, подбирая слова. — Мне нужно было вспомнить, кто я. Не новобранец. Не дивергент. Не твой... — она чуть покраснела, но продолжила, — не тот человек, которого ты спасаешь. А просто я. Рэйни. Или Луна. Или как меня там назвали. Просто человек, который когда-то стоял на Церемонии Выбора и прыгнул с поезда. Я не жалею о том, что выбрала Бесстрашие, но я должна помнить, зачем я это сделала. Не ради таблицы. Не ради рейтинга. А ради свободы. Понимаешь? Чан смотрел на неё — на эту хрупкую, бледную девушку с серебряными волосами, сидящую на краю мира, — и чувствовал, как его гнев уходит, сменяясь чем-то другим. Чем-то, что он редко позволял себе чувствовать. Восхищением. Пониманием. И — да, чёрт возьми, — любовью. — Понимаю, — сказал он наконец. Он подошёл ближе и сел рядом с ней на холодный бетонный край, свесив ноги в пустоту. Высота была головокружительной, но он даже не заметил её — он смотрел на Рэйни. На то, как ветер треплет её волосы. На то, как Луна отражается в её глазах. — Я волновался, — сказал он тихо. — Очень. Я думал... не знаю, что я думал. Что ты сбежала. Что с тобой что-то случилось. Что я больше тебя не увижу. — Я не сбегу, — ответила она так же тихо. — По крайней мере, не сейчас. И не без тебя. Я просто... мне нужно было подышать. Ты же сам говорил — ты выходишь на балкон, когда не спится. Это то же самое. Только балкон повыше. Чан невольно хмыкнул: — Повыше, блядь. Пятнадцать этажей. Ты когда-нибудь думаешь о безопасности? — Почти никогда, — честно ответила Рэйни. — Ты же меня знаешь. — Знаю, — сказал он. — Именно это меня и пугает. Они замолчали. Тишина была уютной, какой-то правильной — не той, которая давит, а той, которая объединяет. Они сидели вдвоём на краю заброшенного небоскрёба, на высоте, где даже птицы не летали, и смотрели, как Луна плывёт над городом. Где-то внизу шумел ветер в руинах. Где-то ещё дальше горели редкие огни — окна домов, в которых жили люди других фракций, не подозревающие, что на них смотрят с небес. — Чан, — позвала Рэйни через некоторое время. — М-м? — Спасибо, что пришёл. — Я бы пришёл, даже если бы ты была на другой стороне Земли, — ответил он, и это было не поэтическое преувеличение. Это была правда. Она улыбнулась и положила голову ему на плечо. Он обнял её одной рукой, притягивая ближе, и они остались сидеть так — двое на краю неба, под светом Луны, в тишине, которая была громче любых слов. --- Луна уже перевалила через зенит и начала медленно сползать к горизонту, когда Рэйни наконец пошевелилась. Она сидела, привалившись к плечу Чана, и чувствовала, как холод от бетона проникает сквозь одежду, как затекли мышцы от долгого неподвижного сидения, как где-то глубоко внутри разливается странное, забытое ощущение — покой. Настоящий покой, которого она не испытывала с тех пор, как покинула Отречение. Не тот вымученный отдых между тренировками, не то тревожное забытьё в лазарете, а именно покой — тихий, глубокий, как вода в старом колодце. — Нам пора, — сказала она, выпрямляясь и отрывая голову от его плеча. — Завтра третья фаза. Надо выспаться. Чан не сразу ответил. Он смотрел на горизонт, где в темноте угадывались очертания далёких зданий, и что-то в его лице изменилось — появилась та самая задумчивость, которая обычно предшествовала важным разговорам. Рэйни заметила это и нахмурилась. — Что-то случилось? — спросила она. — Случилось, — ответил он, и его голос был спокойным, но в нём слышался какой-то подтекст, который она пока не могла расшифровать. — Только не то, о чём ты думаешь. Сегодня днём, пока тебя не было, пришёл приказ сверху. Из городского совета. Срочный. Базу закрывают на ремонт. Рэйни моргнула, не понимая. — Что значит — закрывают на ремонт? — То и значит. Инженеры из Эрудиции провели проверку несущих конструкций. Оказалось, что фундамент под Ямой просел, стены в тренировочном крыле пошли трещинами, а вентиляционные шахты на грани обрушения. Ты же видела, в каком состоянии это здание, — оно держалось на честном слове и традициях. Теперь его будут ремонтировать. Серьёзно. С полной эвакуацией. — И что это значит для нас? — спросила Рэйни, всё ещё не до конца понимая. — Это значит, что третьей фазы не будет, — сказал Чан, и в его голосе прозвучало что-то похожее на иронию. — По крайней мере, не в том виде, в каком мы планировали. Посвящение приостановлено. Всех новобранцев и инструкторов распускают в свободное плаванье. Государство выделяет жильё — кому квартиру, кому дом. Все разъезжаются кто куда. Завтра утром начнут выдавать ключи. Рэйни несколько секунд переваривала эту информацию. Потом на её губах медленно, неуверенно расцвела улыбка — та самая, которая появлялась у неё, когда что-то ужасное вдруг оборачивалось чем-то хорошим. — То есть... никаких больше симуляций? Никаких тестов? Никаких таблиц? — Никаких таблиц, — подтвердил Чан. — По крайней мере, на время ремонта. То же самое касается тренировок и прочей лабуды. Полная свобода. Ты можешь просто жить, Луна. Спать. Есть. Гулять по городу. Читать книги. Делать всё, что хочешь. Без страха, что тебя вышвырнут. Без страха, что кто-то попытается сбросить тебя в Обрыв. Без страха, что твои результаты окажутся аномальными и кто-то заметит. Рэйни почувствовала, как огромная, неподъёмная гора, которая давила на неё с самого первого дня в Бесстрашии, вдруг стала легче. Не исчезла совсем, но стала легче — достаточно, чтобы она могла дышать. Свободное плаванье. Никакой базы. Никаких тестов. Никаких симуляций. Она могла просто быть. Просто жить. Просто... отдыхать. — Это лучшая новость за последние две недели, — выдохнула она. — Серьёзно. Лучшая. — Я так и подумал, что ты обрадуешься, — сказал Чан, и в его голосе слышалась тёплая, едва уловимая усмешка. Рэйни начала вставать. Ноги, которые она свесила в пустоту и держала в одном положении слишком долго, затекли и стали как чужие — ватными, непослушными, нечувствительными. Она оперлась ладонью о бетонный край, подтянула одну ногу, потом вторую, и попыталась выпрямиться. И тут её левая нога, всё ещё онемевшая от долгого сидения, подогнулась в колене, и Рэйни покачнулась — прямо на краю. На самом краю пятнадцатиэтажной пропасти. Мир на мгновение замер. Она почувствовала, как тело теряет равновесие, как пустота под ногами вдруг становится ближе, как ветер толкает её в спину, словно приглашая в полёт. Но прежде чем она успела испугаться, прежде чем сердце успело пропустить удар, рука Чана схватила её за плечо и рванула назад — сильно, резко, без колебаний. Он дёрнул её с такой силой, что она буквально отлетела от края и врезалась в него, сбивая с ног. Они оба рухнули на пыльный бетонный пол пятнадцатого этажа — подальше от пропасти, подальше от края, в безопасность. — Ты! — выдохнул Чан, и его голос был полон такой ярости и такого страха, что Рэйни на мгновение опешила. — Ты вообще думаешь, что делаешь?! Ты чуть не упала! Ты чуть не, блядь, упала! С пятнадцатого этажа! Ты понимаешь это?! Рэйни посмотрела на него — на его побелевшее лицо, на его расширенные глаза, в которых плескался самый настоящий, неподдельный ужас, — и вдруг рассмеялась. Это был не истерический смех, не нервный. Это был лёгкий, почти невесомый смех — смех человека, который только что был на волосок от смерти и вдруг понял, что жив. Что всё хорошо. Что он здесь, с ней, и он поймал её. — Ты смеёшься? — переспросил Чан, всё ещё прижимая её к полу. — Ты, блядь, смеёшься?! Ты только что чуть не... — Но ты же поймал, — сказала она, всё ещё улыбаясь. — Ты всегда ловишь. С поезда. С колеса. С Обрыва. Сейчас. Ты всегда рядом. Я уже привыкла. — Привыкла?.. — он замолчал, не в силах подобрать слова. Потом выдохнул, закрыл глаза и покачал головой. — Ты меня когда-нибудь в гроб загонишь. Честное слово. У меня седые волосы появятся раньше времени. Ты невыносима. Ты абсолютно, катастрофически невыносима. — Знаю, — ответила Рэйни. — Но ты всё равно здесь. Он открыл глаза и посмотрел на неё. Она лежала на пыльном полу, раскинув руки, и её серебряные волосы рассыпались по бетону, как лунная дорожка. Она улыбалась — всё ещё улыбалась, — и в её глазах не было ни капли страха. Только доверие. Полное, абсолютное, безоговорочное доверие к нему. И это пугало его больше, чем её безрассудство. Потому что он не знал, заслуживает ли он такого доверия. — Ладно, — сказал он, поднимаясь и протягивая ей руку. — Вставай. И на этот раз — осторожно, без акробатических этюдов. Она взяла его руку и встала — на этот раз медленно, проверяя, слушаются ли её ноги. Они всё ещё были немного ватными, но уже не подкашивались. Чан не отпускал её ладонь, пока она не утвердилась на ногах полностью. Потом он повернулся к лестничному пролёму — тому самому, через который они сюда забрались. — Спускаться будем так же, как поднимались, — сказал он. — Я пойду первым. Ты за мной. Без самодеятельности. Поняла? — Почему это ты первым? — тут же возразила Рэйни. — Ты боишься высоты. Ты сам говорил. Если ступенька провалится, лучше пусть я... — Луна, — перебил он, и в его голосе снова появилась та самая инструкторская сталь, которую она так хорошо знала. — Я пойду первым. Я тяжелее. Если ступенька выдержит меня, она выдержит тебя. Это не обсуждается. Рэйни хотела поспорить — она всегда хотела спорить, это было у неё в крови, — но что-то в его лице заставило её промолчать. Может быть, тот страх, который всё ещё прятался в уголках его глаз. Может быть, та забота, которую он так старательно маскировал под профессионализм. Она кивнула. — Ладно. Ты первый. Он пошёл первым. Спуск был долгим и осторожным — Чан проверял каждую ступеньку, каждую балку, каждый выступ, прежде чем перенести на него вес. Он двигался медленно, методично, и Рэйни, следуя за ним, видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившиеся в ржавые перекладины. Он всё ещё боялся высоты — его «рациональная неприязнь» никуда не делась, — но он всё равно шёл первым, потому что это было безопаснее для неё. И от этого осознания у неё внутри разливалось тепло. Когда они наконец спустились на твёрдую землю, было уже далеко за полночь. Луна клонилась к закату, и в воздухе чувствовалась та особенная предрассветная свежесть. Они пошли к базе молча — каждый думал о своём. Чан — о том, как быстро всё изменилось. Ещё неделю назад она была просто новобранцем, просто цифрой в таблице, просто проблемой, которую нужно было решить. А теперь он не мог представить свою жизнь без неё. И это пугало его. Не потому, что он не хотел этого. А потому, что он не знал, имеет ли право. Не слишком ли быстро всё завертелось? Не слишком ли сильно он надавил? Не поспешили ли они? Рэйни думала о том же — но по-другому. Она думала о том, что завтра они разъедутся. У неё будет своя квартира. У него — свой дом. Они больше не будут видеться каждый день в Яме, на тренировках, в столовой. Они больше не будут спать в одной комнате — он на полу, она на кровати, разделённые только тишиной и темнотой. Эта мысль не пугала её — скорее, наполняла странной, щемящей грустью. Она привыкла к нему. Привыкла к его присутствию, к его голосу, к его тёплым рукам, которые всегда были рядом, когда она падала. И теперь, когда им предстояло расстаться хотя бы на время, она вдруг поняла, что не хочет этого. База встретила их тишиной и пустотой. Большинство новобранцев ещё спали, не подозревая о том, что завтра их жизнь изменится. Рэйни и Чан разошлись по своим комнатам, договорившись встретиться утром, чтобы получить ключи и собрать вещи. Они не обсуждали, что будет дальше. Просто договорились встретиться. И этого было достаточно. --- Утро наступило быстро. Весть о расформировании базы разнеслась по Яме, как пожар, — мгновенно и хаотично. Новобранцы гудели, обсуждая новость. Кто-то радовался — свобода, никаких тестов, никаких таблиц! Кто-то нервничал — а что будет с посвящением? А как же наше место во фракции? А что, если нас не вернут? Инструкторы сновали туда-сюда, раздавая указания и успокаивая самых тревожных. Ной, против обыкновения, выглядел раздражённым — он лишался своей власти над новобранцами и явно был этим недоволен, но приказ есть приказ, и спорить с городским советом он не мог. Рэйни собрала вещи первой. Их было немного — пара смен белья, форма Бесстрашия, свитер Чана, который она так и не отдала, зубная щётка, расчёска, да небольшая книжка, которую ей подарила Джейн. Всё это поместилось в вещмешок. Она вышла в коридор, попрощалась с Джейн (та получила квартиру в том же районе, что и Рэйни, и они договорились встретиться завтра), и направилась к выходу. Чан ждал её в коридоре. Он стоял, привалившись плечом к стене, с таким же вещмешком у ног. Его лицо было задумчивым, а в руках он вертел два ключа на разных кольцах — один простой, другой с брелоком в виде маленького факела, символа Бесстрашия. — Квартира? — спросила Рэйни, кивая на простой ключ. — Твоя, — ответил он и протянул ей ключ. — Однокомнатная, в бывшем жилом квартале, недалеко от рынка. Неплохой район. Тихо, спокойно, соседи — в основном Дружелюбие. Тебе понравится. — А второй? — спросила она, указывая на ключ с факелом. Чан помедлил. Его пальцы сжали ключ чуть крепче, и Рэйни заметила, как он чуть опустил взгляд — впервые за всё время их знакомства он выглядел почти смущённым. Неуверенным. Как будто он собирался сказать что-то важное и не знал, как начать. — Это мой, — сказал он наконец. — Дом. Руководителям выдают дома, а не квартиры. Два этажа, три спальни, кабинет, кухня. И балкон. Большой балкон, с видом на город. Там красиво по ночам. — Здорово, — сказала Рэйни, не понимая, к чему он клонит. Они вышли на улицу. Утро было ясным и холодным — солнце только-только поднялось над руинами, заливая город бледным золотом. Они шли рядом, и их шаги эхом разносились по пустым улицам. Сначала им было по пути — квартира Рэйни находилась в том же направлении, что и дом Чана. Но впереди уже виднелась развилка: налево — к жилому кварталу, где её ждала однокомнатная квартира, направо — к окраине, где стоял дом руководителя. Им предстояло разойтись. Рэйни замедлила шаг. Чан тоже. — Ну что, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — значит, здесь мы расходимся. Спасибо тебе. За всё. За то, что спасал меня. За то, что учил. За то, что... — она запнулась, не зная, как закончить фразу. — Луна, — перебил Чан, и его голос прозвучал странно — не инструкторски, не профессионально, а как-то... по-другому. Как будто он наконец решился на что-то. — Подожди. Она остановилась и посмотрела на него. Он стоял перед ней — высокий, широкоплечий, с вещмешком на плече и ключами в руке, — и на его лице было выражение, которое она не могла расшифровать. Смесь решимости, неуверенности и чего-то ещё — чего-то, что он так долго прятал. — Я хотел спросить, — начал он и запнулся. Его пальцы сжали ключ с факелом так сильно, что костяшки побелели. — Тот дом. Дом руководителя. Он большой. Слишком большой для одного человека. Три спальни, кабинет, кухня, балкон. Там гуляет эхо. Там... пусто. — Он замолчал, переводя дыхание, и посмотрел ей прямо в глаза. — Я не хочу, чтобы там было пусто. Я хочу... чтобы ты жила там. Со мной. Рэйни замерла. Её сердце пропустило удар, потом другой, потом забилось где-то в горле. Она открыла рот, чтобы ответить, но слова не шли. Она просто стояла и смотрела на него — на его напряжённое лицо, на его сжатые челюсти, на его глаза, в которых застыла надежда пополам со страхом отказа. — Если ты не хочешь — я пойму, — быстро добавил он, потому что молчание затянулось. — Это не приказ. Это не требование. Это просто... предложение. У тебя есть своя квартира, ты можешь жить там, я не давлю, я просто... — Чан, — перебила она, и в её голосе было столько эмоций, что она сама не могла разобрать, чего там больше — удивления, радости, нежности, смущения. — Ты серьёзно? — Я никогда не говорил того, чего не думаю, — ответил он. — Ты знаешь. Она знала. Она знала это с того самого дня, как он сказал ей: «Я не даю обещаний, которые не могу сдержать». Он всегда говорил правду. Всегда. И сейчас он стоял перед ней — сильный, смелый, бесстрашный лидер, который не боялся ни боя, ни высоты, ни Ноя, ни врагов, — и боялся только одного. Что она скажет «нет». Рэйни почувствовала, как краска приливает к щекам, и опустила глаза в землю. Она была смущена, чертовски смущена, и это было так непривычно для неё — она, которая не краснела под градом ударов на ринге и не отводила глаз под дулом пистолета, сейчас стояла и не могла поднять взгляд от бетонной плиты под ногами. — Я... — начала она и запнулась. Потом глубоко вздохнула, подняла на него глаза и улыбнулась — застенчиво, почти робко, но искренне. — Я согласна. Чан выдохнул. Это был такой глубокий, такой полный облегчения выдох, что Рэйни чуть не рассмеялась. Он выдохнул так, как будто всё это время держал дыхание — может быть, с самого первого дня, как встретил её. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая теплота, которую он так редко позволял себе проявлять. — Тогда идём. Они свернули направо — к окраине, к дому с балконом, к новой жизни. Рэйни шла рядом с Чаном, и её вещмешок болтался на плече, а в голове крутилась одна-единственная мысль: «Я буду жить с ним. Я действительно буду жить с ним». Она всё ещё не могла поверить, что это происходит. Ещё две недели назад она была серой мышью из Отречения, которая никогда не видела ничего, кроме самоотречения и молитв. А теперь она шла по улице Бесстрашия, с татуировкой летучих мышей на ключице, с заживающими шрамами на рёбрах, с воспоминаниями о симуляциях страха и ночных разговорах на балконе. И рядом с ней шёл человек, который спас её больше раз, чем она могла сосчитать, и который только что предложил ей жить вместе. Она покосилась на него. Он шёл рядом, глядя прямо перед собой, и его лицо было таким же непроницаемым, как всегда, но уголки губ чуть подрагивали — то ли в улыбке, то ли в чём-то, что он всё ещё пытался скрыть. Она вдруг поняла, что он тоже смущён. Чан — гроза новобранцев, лучший боец Бесстрашия, человек, который голыми руками раскидал четверых нападавших, — смущён. От этой мысли ей стало тепло и немного смешно. — Чан, — позвала она. — М? — Это хороший дом? Ну, тот, в который мы идём? — Хороший, — ответил он. — Крепкий. Светлый. Балкон большой, я уже говорил. — А кухня? Я готовить не умею. Совсем. В Отречении еду готовили централизованно, а в Бесстрашии я только ела в столовой. — Я умею, — сказал Чан. — Не ресторанный уровень, но я не умру с голоду и тебе не дам. — Отлично, — сказала Рэйни. — Тогда я беру на себя уборку. — Договорились. Они шли ещё минут пятнадцать, пока не оказались перед двухэтажным домом из серого кирпича, увитым плющом. Дом был старым, но крепким — с большими окнами, с железной лестницей, ведущей на второй этаж, и с тем самым балконом, о котором говорил Чан. Балкон действительно был большим — на нём могли поместиться несколько человек, и с него открывался вид на город, на руины, на небо. Чан достал ключ, отпер дверь и пропустил Рэйни вперёд. Она вошла и огляделась. Внутри было пыльно и пустовато — дом давно не видел жильцов, — но просторно и уютно. Гостиная с камином, кухня с большим столом, лестница на второй этаж, три двери — три спальни, одна из которых отныне будет её. — Ну как? — спросил Чан, заходя следом и ставя вещмешок на пол. — Как странно, — честно ответила Рэйни. — Я никогда не жила в доме. Только в общих спальнях и комнатах. Это... очень много пространства для одного человека. — Для двоих, — поправил он. — Для нас двоих. В самый раз. Она повернулась к нему и улыбнулась. На этот раз — не застенчиво, не робко, а открыто и тепло. — Да, — сказала она. — В самый раз. --- Дверь за ними закрылась с мягким, глухим щелчком, отрезая дом от внешнего мира. Вещмешки брошены на пол в прихожей, ключи звякнули о деревянную полку у входа. В доме было тихо — только где-то наверху поскрипывали старые половицы, да ветер гулял за окнами, пробуя на прочность стёкла. Пыль висела в воздухе, танцуя в лучах солнца, которые пробивались сквозь большие окна гостиной. Пахло старым деревом, немного сыростью и чем-то ещё — чем-то, что Рэйни не могла определить, но что казалось ей правильным. Запахом дома. Настоящего дома, которого у неё никогда не было. Она стояла посреди гостиной, всё ещё оглядываясь по сторонам, всё ещё привыкая к мысли, что это место — её. Не временное пристанище, не койка в общей спальне, не кровать в комнате Чана, а её собственный дом. Их дом. И от этой мысли внутри разливалось странное, щекочущее тепло — как от глотка горячего чая в холодный день. Она повернулась к Чану, чтобы сказать что-то — может быть, спросить, какую комнату он планирует отдать ей, или пошутить насчёт того, что он теперь будет вынужден делить балкон с кем-то ещё, — но не успела. Он смотрел на неё. Не так, как обычно, — не оценивающим взглядом инструктора, не с холодным профессионализмом командира. Он смотрел на неё так, как человек смотрит на что-то невероятно дорогое, что он чуть не потерял. Смотрел с голодом — не физическим, а эмоциональным, тем голодом, который копится неделями, месяцами, годами и наконец находит выход. Голодом человека, который привык всё контролировать и вдруг понял, что есть вещи, которые невозможно контролировать. Что есть чувства, которые невозможно запереть в дальний ящик и забыть. — Чан? — начала Рэйни, но он уже шагнул к ней. Он пересёк расстояние между ними в два широких шага, и его руки легли на её талию — туда, где они уже были столько раз, но каждый раз это ощущалось по-новому. Она успела заметить, как изменилось его лицо — маска инструктора исчезла полностью, без следа, и под ней оказался не холодный профессионал, а живой человек. Молодой мужчина, который устал сдерживаться, который устал притворяться, что ему всё равно, который устал откладывать этот момент на потом. Он смотрел на неё так, словно она была самой драгоценной вещью в этом пустом, заброшенном мире. — Ты даже не представляешь, — сказал он, и его голос был низким, чуть хрипловатым от сдерживаемых эмоций, — сколько раз я хотел это сделать. В симуляционной после второго теста. В коридоре после нападения. На балконе. Вчера, когда ты сидела на краю этого чёртова небоскрёба и смотрела на Луну, как будто тебе всё равно, упадёшь ты или нет. Каждый грёбаный раз я хотел просто взять и... Он не закончил. Вместо этого он притянул её к себе и поцеловал. Это был не тот поцелуй, что на балконе, — осторожный, пробный, почти невесомый, как будто они оба боялись спугнуть момент. И не тот, что вчера в его комнате, — тёплый, утешающий, полный нежности после его гневной отповеди. Этот поцелуй был другим — жадным, голодным, настойчивым, как будто он пытался вложить в него все те моменты, которые упустил. Все те разы, когда он хотел прикоснуться к ней и не мог. Все те ночи, когда он лежал на полу своей комнаты и смотрел, как она спит на его кровати, и думал о том, что было бы, если бы они встретились не здесь, не в этой чёртовой системе, не в этих бетонных коридорах, а где-то ещё. Рэйни ответила мгновенно — её руки взметнулись вверх и обвили его шею, пальцы зарылись в светлые кудри, которые были мягче, чем она ожидала. Это было похоже на электрический разряд — внезапный, ослепительный, прожигающий насквозь. Две недели напряжения, две недели страха, две недели украденных взглядов и подавленных чувств — всё это вырвалось наружу разом, как вода из прорванной плотины. Её прижали спиной к стене — не грубо, но достаточно крепко, чтобы она почувствовала прохладу старого кирпича сквозь тонкую ткань майки. Его руки блуждали по её спине, по плечам, зарывались в волосы — те самые серебряные волосы, которые он столько раз касался, убирая с шеи перед инъекцией, и каждый раз делал это быстрее, чем следовало, потому что боялся, что если задержится хоть на секунду, то не сможет остановиться. — Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделала? — прошептал он, отрываясь от её губ ровно настолько, чтобы перевести дыхание. Его лоб прижался к её лбу, глаза были закрыты, дыхание — тяжёлым и частым. — Я не могу перестать думать о тебе. Я не могу перестать волноваться. Я всегда всё контролировал — каждую эмоцию, каждое чувство, каждое грёбаное движение. А ты... ты просто вошла в мою жизнь и сломала всё. Все мои защиты. Все мои стены. Ты сломала их за две недели. — Я не специально, — ответила Рэйни, и в её голосе была та самая смесь дерзости и нежности, которую он так хорошо знал. — Знаю, что не специально, — выдохнул он. — В этом-то и дело. А потом он снова поцеловал её — на этот раз мягче, но не менее настойчиво. Его губы скользнули с её губ на подбородок, на шею, на ключицу — туда, где темнели три летучие мыши, набитые всего несколько дней назад. Он коснулся татуировки губами, и Рэйни вздрогнула от неожиданного ощущения. Кожа на ключице всё ещё была немного чувствительной после тату-салона, и прикосновение вышло особенно острым, как электрический разряд. — Красивые, — прошептал он, отстраняясь на мгновение, чтобы рассмотреть мышей. — Когда ты их сделала? — После первого теста, — ответила она. — Мы с Джейн ходили в тату-салон. Я хотела что-то своё. Что-то, что никто не сможет отнять. — Они тебе идут, — сказал Чан, и его пальцы осторожно, почти благоговейно провели по контуру летучих мышей. — Ты вообще... ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Ты знаешь это? Рэйни покраснела — на этот раз по-настоящему, до корней волос. Комплименты были для неё чем-то чуждым, непривычным, почти неловким. В Отречении внешность не хвалили — это считалось проявлением эгоизма. В Бесстрашии её либо ругали, либо оценивали как бойца, но никогда — как женщину. А сейчас он стоял перед ней и говорил это так, будто это была самая естественная вещь в мире. И она не знала, что ответить. — Я... — начала она, но слова застряли в горле. — Ты не обязана ничего говорить, — перебил Чан, и его рука скользнула по её щеке, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Просто стой. Просто будь здесь. Со мной. Это всё, чего я хочу. Он снова поцеловал её — на этот раз медленно, тягуче, смакуя каждую секунду, как будто хотел запомнить этот момент навсегда. Его руки обхватили её талию и притянули к себе так близко, что между ними не осталось ни сантиметра. Она чувствовала жар его тела сквозь одежду, слышала, как бьётся его сердце — быстро, но ровно, в одном ритме с её собственным. И в этом объятии было что-то большее, чем просто страсть. В нём была защита. В нём была забота. В нём было обещание — не произнесённое вслух, но понятное без слов: «Я здесь. Я с тобой. Я не уйду». Его губы прошлись по её щеке, по виску, по линии волос. Он целовал её так, словно она была сделана из хрупкого стекла и могла рассыпаться от одного неловкого движения. А потом снова вернулся к губам — и на этот раз поцелуй был долгим, глубоким, всепоглощающим. Она почувствовала, как его рука скользнула вверх по её спине, прижимая ещё ближе, ещё крепче. Он целовал её и не мог остановиться. Да и не хотел. Две недели. Две чёртовы недели он смотрел, как она рискует жизнью, как она дерётся, как она проходит симуляции, как она ломается и снова встаёт, и каждый раз ему приходилось стоять в стороне и делать вид, что ему всё равно. Он больше не мог. Не хотел. Не собирался. Оторвавшись наконец от её губ, он прижался щекой к её виску и тяжело дышал, всё ещё обнимая её. Рэйни чувствовала, как его грудь вздымается и опускается, как его пальцы всё ещё гладят её спину, как он чуть покачивается, словно убаюкивая её. Она закрыла глаза и позволила себе просто быть в его руках. Впервые за долгое время она чувствовала себя в полной безопасности. Не на поле боя, не в симуляции, не в комнате, куда в любой момент могли войти чужие. А здесь, в этом пустом доме, в его объятиях, вдали от таблиц, рейтингов и фракционных интриг. — Я люблю тебя, — прошептал он куда-то в её волосы, и это прозвучало почти неслышно, почти как выдох, почти как молитва. Рэйни замерла. Три слова. Всего три слова, но они перевернули всё внутри неё. Она не ожидала их услышать — не сейчас, не так скоро, не от него. И всё же они прозвучали, и теперь висели в воздухе, и она знала, что должна что-то ответить. — Я знаю, — прошептала она. — Я тоже. Чан поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах было столько всего — удивление, облегчение, радость, — что Рэйни на мгновение показалось, что она видит не лицо сурового инструктора, а лицо человека, который наконец-то получил то, о чём давно мечтал. — Скажи это, — попросил он тихо. — Если ты готова. Если нет — я подожду. Я умею ждать. Она подняла руку и коснулась его щеки — той самой, на которой всё ещё виднелся след от драки с Ноем, уже почти заживший, но оставшийся как напоминание о том, что он всегда защищал её. Её пальцы прошлись по его скулам, по линии подбородка, по мягким светлым кудрям, которые она так любила трогать. И она сказала — тихо, но твёрдо, без колебаний: — Я люблю тебя, Чан. Он выдохнул так, словно с его плеч свалилась ещё одна гора. А потом улыбнулся — по-настоящему, открыто, без масок и притворства. Это была та улыбка, которую она видела всего несколько раз за всё время их знакомства, и каждый раз она казалась чудом. — Хорошо, — сказал он. — Тогда идём. Нужно распаковать вещи. И навести порядок. А потом, — он наклонился и поцеловал её в лоб, — я приготовлю ужин. Ты голодная, я знаю. — Немного, — призналась она. — Но сначала... Она потянулась к нему и сама поцеловала его — на этот раз коротко, легко, но с такой нежностью, что его сердце снова пропустило удар. — Сначала ещё немного так постоим. Ладно? — Ладно, — ответил он и снова прижал её к себе. И они стояли в пустой гостиной, посреди пыли и солнечного света, обнявшись и слушая, как бьются их сердца. Где-то далеко, за стенами дома, продолжал жить город — со своими фракциями, таблицами, интригами и опасностями. Но здесь, в этом маленьком доме из старого кирпича, был свой мир. Их мир. И никто не мог отнять его у них.