Розовый дым

      У Катарины не было проблем с тем, чтобы оставаться на вершине. Поначалу. Свой статус королевы школы она завоевала не столько силой, сколько умением создавать нужное впечатление — правильная улыбка в нужный момент, лёгкое пожатие плеча, когда кто-то из одноклассниц позволял себе лишнее, и безупречный внешний вид, который требовал бесконечного контроля. В школе, где каждый шаг отслеживался десятками пар глаз, иллюзия была важнее правды. Особенно для королевы. Карина знала это лучше, чем кто-либо другой, потому что сама создала эту иллюзию из ничего — из улыбок, которые она дарила нужным людям, из слухов, которые она вовремя подтверждала или опровергала, из дружбы, которая была скорее сделкой, чем искренностью. Но никто не должен был знать об этом. Никто. Особенно тот, кто сидел на последней парте с вечной книгой в руках и даже не поднимал головы, когда она проходила мимо.       Она шла по школьному коридору, и привычный шум затихал, а затем вспыхивал с новой силой — шёпотом, завистью, восхищением. Младшеклассницы расступались, провожая её взглядами, полными смеси страха и обожания. Парни из футбольной команды, столпившиеся у стены, замолкали на секунду, а потом начинали перешёптываться и ухмыляться, и Карина делала вид, что не замечает их взглядов, скользящих по её фигуре в розовом платье. Она привыкла к этому вниманию — к тому, как каблуки делают её выше и недоступнее, как свежий маникюр и идеальная укладка заставляют девочек завидовать, а мальчиков — сглатывать. Карина умела быть той, кем её хотели видеть. Она научилась этому так давно, что уже не помнила, когда в последний раз позволяла себе опустить защиту. Наверное, никогда.       — Карина, привет!       Она повернула голову, узнав голос Дианы — розоволосой девчонки из её класса, которая вот уже два года терлась в их компании, не имея ни статуса, ни настоящей силы, но обладая каким-то странным умением всегда оказываться рядом, когда нужна тихая поддержка. Её розовые волосы всегда были аккуратно уложены, а одежда подобрана со вкусом — не настолько вызывающе, как у Лёси, но и не так мягко, как у самой Карины. Что-то среднее, своё. У Дианы был свой стиль, и Карина это ценила, хотя никогда не говорила вслух.       Когда-то, ещё в прошлом месяце, Диана сохла по Ди так сильно, что это заметила вся школа. Она смотрела на него на переменах, краснела, когда он проходил мимо, и даже пыталась заговаривать, но каждый раз получала в ответ лишь холодное: «Отстань». Карина помнила, как Диана тогда расстраивалась, как прятала глаза и теребила прядь волос, и как больно ей было, когда Ди в очередной раз прошёл мимо, даже не взглянув. Потом случилась история с крысой — Диана подставила его перед учителем, и с тех пор их «отношения» превратились в открытую войну. Вернее, в то, что Диана называла войной, а Ди, казалось, просто игнорировал, как игнорировал всё, что его не касалось. Сейчас она делала вид, что ей всё равно, но Карина знала подругу достаточно хорошо, чтобы видеть: стоит кому-то упомянуть имя Ди, и Диана напрягается, как струна, а её улыбка становится чуть более натянутой, чем обычно. Она не простила ему своё унижение. И вряд ли когда-нибудь простит.       — Привет, — ответила Карина, замедляя шаг ровно настолько, чтобы Диана могла поравняться с ней, но не настолько, чтобы это выглядело как приглашение к долгому разговору. Она всегда держала дистанцию — даже с теми, кто был ближе всех.       Диана улыбнулась — та привычная, немного неуверенная улыбка, которая, казалось, была её защитой от всех невзгод. Она теребила прядь розовых волос — вечный жест нервозности, который Карина замечала всегда, даже когда другие не обращали внимания. Это была одна из тех маленьких деталей, которые она собирала про людей вокруг себя, чтобы понимать, чего от них ждать. От Лёси она знала, что та терпеть не может, когда ей перечат. От Тома — что он становится агрессивным, если долго не есть. От Ди — что он не смотрит на неё. Никогда.       — Ты сегодня какая-то... — Диана запнулась, подбирая слово, и в её голосе послышалась та осторожность, с которой люди обычно говорят о чём-то хрупком, боясь сломать, — напряжённая.       — Не выспалась, — коротко бросила Карина, не глядя на неё, и тут же пожалела, что ответила так резко. Диана не виновата, что у неё самой внутри всё кипит от усталости, которая не проходит ни после кофе, ни после выходных, ни после того, как она делает вид, что всё в порядке. Просто иногда эта усталость вырывалась наружу, делая её голос жёстче, а взгляд — холоднее.       — А, ну да, — Диана кивнула, будто понимая, хотя на самом деле она понятия не имела. Никто не имел. — У тебя вчера были съёмки?       — Ага, — солгала Карина автоматически, и ложь вышла такой гладкой, что она сама почти поверила. Привычная ложь, отточенная за годы. — Утомилась.       На самом деле никаких съёмок не было. Вчера была очередная вечеринка у Лёси (на которую Ди была не приглашена, ибо Лëся не захотела её видеть там) — большой дом за городом, где родители Лёси почти никогда не появлялись, оставляя дочери полную свободу. Карина приехала на такси, как всегда, выйдя на два квартала раньше, чтобы никто не заметил, откуда она идёт. Она ненавидела этот момент — когда нужно было просить водителя остановиться на углу, когда приходилось идти пешком мимо чужих особняков, чувствуя себя лишней, ненастоящей. Лёся встречала её на пороге, окидывала быстрым взглядом, оценивая наряд, и если всё было в порядке — просто кивала. Если нет — поджимала губы, и Карина знала, что следующие полчаса она будет ловить на себе этот осуждающий взгляд.       Сегодня, к счастью, всё было в порядке. Розовое платье, которое она купила на распродаже три месяца назад, выглядело как новое, если не присматриваться. Тёмные волосы легли идеально. Макияж скрыл синяки под глазами.       Они вошли в класс, и Карина сразу же почувствовала на себе знакомый взгляд — холодный, равнодушный, от которого по спине пробегали мурашки, хотя она никогда не признала бы этого вслух. Она скорее умерла бы, чем призналась, что этот взгляд — единственный, который она ждёт каждое утро, несмотря ни на что.       Ди сидел на последней парте, у окна. Наушники в ушах, плеер на паузе или нет — никогда невозможно было понять. Вечно нахмуренный, с вечной книгой в руках, с таким видом, будто всё происходящее вокруг — не более чем помеха, которую он терпит, но в которой не участвует. Чёрная футболка, джинсы, чёрные браслеты на запястьях — он всегда одевался одинаково, и Карина знала, что завтра будет то же самое, и через неделю, и через месяц. Это была не просто одежда, а доспехи, которые он надевал, чтобы отгородиться от всего мира.       Карина поймала себя на том, что смотрит на его пальцы — длинные, бледные с тёмным маникюром, с чёрными перстнями, которые он никогда не снимал. Она знала, что он учится игре на гитаре, хотя никогда не слышала. Знала, что он учится играть какую-то песню специально для Лиф — красивой девчонки из параллели, которая ходила в чёрном и красила губы в цвет запёкшейся крови. И она ненавидела себя за то, что знала всё это, потому что эти знания не давали ей покоя. Они заставляли её думать о нём, когда она должна была думать об уроках. Они заставляли её сравнивать себя с Лиф — странной, неформальной, которую Ди выделял среди всех остальных. И каждый раз сравнение было не в её, Карины, пользу.       Ди поднял голову от книги, и его взгляд на секунду скользнул по классу — равнодушно, безучастно, как будто все они были всего лишь декорациями. Карина замерла, надеясь, что он заметит её, посмотрит, хотя бы на секунду. Но его глаза прошли мимо, упёршись в окно, и она снова стала невидимкой.       — Смотри, не засмотрись, — шепнула Диана, проходя мимо, и в её голосе прозвучала та едва уловимая нотка горечи, которую Карина научилась распознавать за месяцы их странной дружбы. Диана знала, что такое смотреть на того, кто не смотрит в ответ.       — Отстань, — ответила Карина, стараясь, чтобы голос звучал безразлично, но вышло раздражённо.       Диана ничего не сказала. Она знала, когда стоит замолчать.       Через несколько минут в класс вплыла Лёся. Высокая, темноволосая, с вечно прищуренными глазами и улыбкой, которая могла означать всё что угодно, от одобрения до приговора. Сегодня она была в чёрном облегающем платье, которое подчёркивало её худобу и заставляло всех в коридоре оборачиваться. Лёся нравилась быть в центре внимания. И она умела это делать — не так, как Карина, которая привлекала взгляды красотой, а по-другому: властно, требовательно, так, что люди расступались перед ней, даже не понимая почему.       — Ты сегодня сонная, — заметила Лёся, бросив быстрый взгляд на Карину, но не останавливаясь, чтобы поговорить. Она села на своё место у окна, положив ногу на ногу, и принялась листать телефон. Всё это было привычным ритуалом: Лёся появлялась, окидывала всех взглядом, убеждалась, что всё на своих местах, и занималась своими делами. Она не нуждалась в приветствиях и улыбках — её присутствие говорило само за себя.       Урок истории тянулся бесконечно. Учитель, пожилой мужчина с вечно недовольным лицом и привычкой бубнить себе под нос, опрашивал домашнее задание, и Карина мысленно перебирала события вчерашнего вечера, чтобы не заснуть. Вчера на вечеринке Том был пьян и всю дорогу пытался затащить её в пустую комнату. Карина отшучивалась, но в какой-то момент всё равно поддалась — не потому, что хотела, а потому, что спорить с ним было утомительнее, чем согласиться. А потом он уснул прямо на ней, и она лежала, глядя в потолок и думая о том, что лучше бы осталась дома, в тишине, где хотя бы никто не прикасается к ней без спроса.       Но дома было не лучше. Дома было хуже. Родители снова скандалили, когда она вернулась, и ей пришлось сидеть в своей комнате, заткнув уши, чтобы не слышать их криков. Отеч ругался, мать плакала, кто-то из них разбил тарелку. Карина не стала выходить — она знала, что наутро они оба будут спать, а она соберёт осколки и выбросит их в мусорку, как делала уже сотни раз.       — Карина, твой ответ.       Она вздрогнула, уставившись на учителя. Тот смотрел на неё с привычным выражением лёгкого презрения — как на ещё одну красивую дурочку, которой место в глянцевом журнале, а не на уроке.       — Падение Византийской империи произошло в каком году?       Карина открыла рот, собираясь ответить, но числа вылетели из головы, оставив после себя только пустоту. Она ненавидела историю. Ненавидела даты, которые нужно было зубрить, и события, которые казались ей бесконечно далёкими и ненужными. Но больше всего она ненавидела себя в эти моменты — беспомощную, глупую, неспособную вспомнить то, что учила вчера ночью. — 1453, — раздался шёпот с соседней парты.       Карина дернулась. Ди даже не смотрел на неё — он по-прежнему что-то писал в тетради, как будто ничего не произошло. Но она знала, что это было для неё. Подсказка. Или очередной способ показать, насколько он лучше.       — В 1453 году, — повторила она, глядя прямо на учителя.       — Умница, — буркнул тот, хотя в его голосе не было ни капли одобрения.       Карина села, чувствуя, как горят щёки. Диана сжала её руку под партой — коротко, всего на секунду, но этого хватило, чтобы Карина немного пришла в себя. Она бросила быстрый взгляд в сторону Лёси, но та даже не подняла головы от телефона — её это не касалось.       — Он мог бы и промолчать, — шепнула Диана. Она не смотрела на Карину, но в её голосе слышалась знакомая ненависть. К Ди. К тому, что он всегда оказывался прав. К тому, что она когда-то надеялась на его внимание и получила только холод.       — Мог бы, — согласилась Карина, и сама не поняла, благодарна она или раздражена.       Карина вновь посмотрела на него — он снова читал книгу, не поднимая головы, и в какой-то момент ей показалось, что она сейчас взорвётся. Почему он не смотрит на неё? Почему она для него пустое место? Почему он помогает ей на уроках, но никогда не заговаривает первым? Сколько можно играть в эти игры?       — Зачем ты это сделал? — спросила она тихо, почти шёпотом, когда учитель отвернулся к доске.       Ди медленно поднял голову и посмотрел на неё. В его глазах не было раздражения или удивления — только равнодушие.       — Чтобы ты не позорилась, — ответил он так же тихо и снова уткнулся в книгу.       Карина сжала кулаки под партой. Она ненавидела его за это. За то, что он всегда спокоен. За то, что его голос никогда не повышается. За то, что он может ответить на любую колкость так, что она остаётся в дураках. За то, что он не замечает её. И за то, что она всё равно думает о нём каждую перемену, каждый урок, каждую ночь.       Это была их вражда — если это вообще можно было назвать враждой. С её стороны были эмоции, злость, обида. С его — холодное равнодушие, которое ранило сильнее любых оскорблений.       На перемене к ним подошла Лёся — у неё был такой вид, будто она только что выиграла в лотерею, хотя на самом деле она просто прочитала чьё-то сообщение.       — Ты слышала новость? — спросила она, усаживаясь рядом с Кариной так, будто они были закадычными подругами, которые только и ждали момента, чтобы поболтать.       — Какую? — спросила Диана.       — Говорят, в нашем районе пропал ребёнок, — Лёся говорила так, будто обсуждала погоду. — Мальчик из начальной школы. Не пришёл домой после тренировки.       Карина почувствовала, как внутри что-то сжалось. Это было не в первый раз. За последние пару недель пропало уже несколько детей. Сначала никто не придавал значения — мало ли, заблудились, заигрались. Но когда нашёлся третий, далеко за городом, испуганный и голодный, полиция начала расследование. А потом пропал ещё один. И ещё.       — Страшно, — сказала Диана, теребя прядь волос. — Я слышала, они уже ищут, но пока безрезультатно.       — Не ходи одна, — усмехнулась Лёся. — Хотя кому ты такая нужна?       Карина промолчала. Её мысли почему-то вернулись к Ди. Он, наверное, уже знал об этом. Он знал всё — через свои взломы, через свои программы. Он мог узнать то, что другие скрывали.       Однажды, когда они учились в седьмом классе, кто-то взломал аккаунт учительницы и выложил в общий чат все её компромативные переписки. Никто не узнал, кто это сделал, но Карина догадывалась. Ди был единственным, кто умел такие вещи.       С того дня она иногда ловила себя на мысли, что он опасен. Но почему-то ей это нравилось.       На следующем уроке — литературе — Карина снова столкнулась с Ди. Учительница задала вопрос, и Карина ответила, стараясь говорить чётко и громко. Она хотела, чтобы он услышал. Чтобы понял, что она не просто красивая кукла, а способна думать.       — Неплохо, — сказал он после того, как она села, и Карина замерла.       — Что? — переспросила она, не веря своим ушам.       — Я сказал, неплохо, — повторил Ди, не поднимая головы от тетради. — Для того, кто половину урока смотрит в окно.       Карина открыла рот, чтобы ответить, но учительница снова начала говорить, и ей пришлось замолчать. Но внутри у неё всё кипело. Он заметил, что она смотрит в окно. Он замечает её. Значит, его равнодушие — только маска.       Она написала на листочке «Сам бы учил историю» и, когда учительница отвернулась, кинула ему на парту. Ди развернул бумажку, прочитал и усмехнулся — едва заметно, только уголками губ.       — Я знаю историю лучше тебя, — прошептал он одними губами, даже не глядя на неё. Она поняла.       Карина закусила губу. Он всегда так делал — отвечал так, что ей оставалось только злиться и ничего не говорить в ответ.       После уроков Карина направилась на чердак. Это было её место — старая сцена, где хранились декорации к спектаклю, который никто уже не ставил. Огромные, пыльные полотна с нарисованными деревьями и домами, сломанные стулья, парусиновые занавески — всё здесь выглядело так, будто время остановилось лет десять назад. Сначала никто не знал об этом убежище, и теперь, когда несколько человек догадывались, они предпочитали не ходить сюда — слишком много хлопот пробираться через завалы стульев и старых костюмов. Только Карина умела проходить сюда, не задевая ни одной вещи, словно привидение, скользящее между препятствиями.       Она сидела на старом матрасе, принесённом неизвестно кем, и смотрела на пыльный свет из щелей. Тишина здесь была особенной — не такой, как в коридорах или в классе, а вязкой, плотной, как сироп. Карина закрыла глаза и попыталась представить, что она не здесь. Что она в другом месте — в уютной комнате с обоями в цветочек, где пахнет свежим печеньем и где нет родителей, которые ругаются каждую ночь. Но каждый раз, когда она открывала глаза, она видела пыль, старые декорации и свою розовую юбку, которая выцвела от стирки, но которую никто не замечал.       — Я не знал, что ты здесь, — раздался голос, и Карина открыла глаза.       На пороге стоял Хэви, младший брат того, о ком она не может перестать думать, — рыжий, лохматый, с банкой колы в руке. На его футболке было пятно от соуса, на щеке — царапина, а на лице — вечная улыбка, которая делала его похожим на солнечного зайчика, случайно залетевшего в тёмную комнату.       — Ты что, преследовал меня? Я с младшеклассниками на свиданки не хочу, — предупредила Карина, хотя в голосе не было злости и даже язвительного тона.       — Неа, — Хэви уселся рядом, ничуть не смущаясь, и протянул ей банку. — Просто я любопытный. И скучно было. А ты почему здесь?       — Просто отдыхаю, — ответила Карина, принимая колу, хотя пить не собиралась. Просто жест, чтобы не обижать его.       — От чего?       — От людей, — неожиданно честно сказала она, и туфля соскользнула с аккуратной ноги, просто потому что была на размер больше.       Хэви кивнул, будто это было самым нормальным ответом в мире, проследив на падением светлой туфли на высоком каблуке.       — Понимаю. Ди тоже постоянно от людей прячется. Говорит, я его достаю, — он сделал глоток и посмотрел на неё с любопытством. — А вы с ним правда раньше дружили?       Карина напряглась. — С чего ты взял?       — Он говорит иногда во сне, — Хэви усмехнулся, видя её реакцию. — Шучу. Просто он как-то обронил, что ты была нормальной, пока не связалась с Лёсей.       Карина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Он помнил. Ди помнил её. Не как «чирлидершу» или «подружку Лёси», а как ту девочку, с которой они когда-то сидели за одной партой. Он помнил!       — Это было давно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И он сам меня обидел.       — Чем? — спросил Хэви.       Карина промолчала. Она не могла рассказать — это было слишком личное. Слишком больно.       — Ладно, не хочешь — не говори, — легко согласился Хэви. Он вообще был удивительно нетребовательным мальчиком — не лез в душу, не задавал лишних вопросов, просто был рядом. — Ты только не злись на него сильно. Он не умеет дружить. И вообще не умеет общаться. Я его брат, и то иногда бесит.       Карина усмехнулась. — Это заметно.       — Но ты ему нравишься, — вдруг сказал Хэви, и она замерла, чувствуя приливающий к щекам жар. — Не так, как он сам думает. Но нравишься. Я вижу. Он же мой брат.       — Перестань, — отрезала Карина. — Не надо меня жалеть. Он меня ненавидит и делает поскорее свалить из школы, лишь бы не ви...       — Я и не жалею, — Хэви перебил и пожал плечами. — Просто говорю, что вижу.       Они посидели ещё немного в тишине, допивая колу. Солнце уже садилось, и в щелях между досками появились оранжевые полосы. Карина смотрела на них и думала о том, что Хэви, наверное, единственный человек, с которым она может быть собой. Даже с Лёсей она притворяется. С Томом — тем более. А с Хэви — нет... Причем что это их первый контакт, обычно они пересекались в школьных коридорах, не более.       — Мне пора, — сказала она, поднимаясь.       — До завтра, — кивнул Хэви. — Только не пропадай.       — Не пропаду, и ты тоже береги себя, — ответила Карина.       Она спустилась с чердака и вышла из школы. Улицы уже пустели, фонари зажигались один за другим, отбрасывая жёлтые круги на мокрый асфальт. Карина шла быстрым шагом, сворачивая в переулки, где её никто не мог увидеть. Парк. Мост. Район, который постепенно меняется от ухоженных газонов до грязных улиц с облупившимися заборами и ржавыми гаражами.       Она замедлила шаг только тогда, когда оказалась у трейлерного парка. Здесь было тихо — слишком тихо для этого времени. Соседи сидели на лавках, курили и пили дешёвое пиво, не обращая на неё внимания. Карина быстро прошла мимо, опустив голову, чтобы никто не узнал в ней ту самую королеву школы, о которой писали в городских пабликах.       Трейлерный парк был её настоящим домом. Маленькие домики на колёсах, обшарпанные, с проржавевшими ступеньками и вечно мокрыми ковриками у входа. Здесь пахло перегаром, старой едой и собаками. Здесь не было места для короны.       Дверь её трейлера скрипнула, открываясь внутрь. Размером он был с небольшую комнату — кухня, две спальни и крошечная ванная, где едва можно было повернуться. Внутри было темно. Карина нащупала выключатель, но лампочка не загорелась — опять перегорела, а менять было некому и не на что.       Отец спал на продавленном диване, мать — в кресле, оба в одежде, оба с пустыми бутылками на полу. Карина тихо обошла комнату, собирая стаканы и мусор. Она делала это автоматически, не думая, потому что думать было больно. Сложила пустые бутылки в пакет — потом отнесёт в мусорку. Вымыла грязную посуду в раковине. Протёрла стол, на котором остались следы от вчерашнего ужина — недоеденная картошка, хлебные крошки, засохший кетчуп.       Она села на край своего матраса, положила голову на колени и закрыла глаза. Где-то за тонкой стенкой храпел отец. Мать бормотала что-то во сне. В соседнем трейлере играла музыка. Карина слушала этот хаос и думала о завтрашнем дне. О школе. О Ди. О том, что завтра снова нужно будет надеть корону и улыбаться. Делать вид, что она — та, кем её хотят видеть.       Она не спала всю ночь, глядя в потолок и слушая, как мир сходит с ума. А наутро встала, накрасилась, надела розовое платье и пошла в школу. И никто не узнал, что королева плакала.       Никто.