Not a work interest.

Нилу Джостену было девятнадцать, когда он впервые подписал контракт с модельным агентством. Ему было двадцать, когда он понял, что фотографы, с которыми его заставляют работать — проблема. Не сразу, нет. Поначалу всё кружило голову: вспышки камер, шипение софитов, быстрые пальцы стилистов, поправляющих воротник или убирающих невидимую нитку с плеча. Показы мод — отдельный наркотик. Грохот музыки, отдающийся в грудной клетке, длинный подиум, море лиц в темноте зала, и ты идёшь, и сотни взглядов прилипают к тебе, как мокрая ткань к телу. Это было почти как бегство. Почти как свобода. С Инстаграмом тоже сложилось само собой. Агентство сказало: заводи. Джостен завёл. Выкладывал кадры с бэкстейджей, короткие видео с примерок, селфи в зеркалах гримёрок. Подписчики поползли вверх — сначала сотни, потом тысячи, потом десятки тысяч. К двадцати одному году их было больше полумиллиона. Сейчас, в двадцать пять, перевалило за миллион. Рыжеволосый не то чтобы следил за цифрами — просто иногда открывал приложение и видел очередную круглую отметку, которую агентство отмечало как победу. Но фотографы. С ними была беда с самого начала. Первая фотосессия — девушка, имени её он уже не помнил. Милая, суетливая, с тихим голосом и привычкой извиняться за каждое замечание. «Поверни голову чуть левее, пожалуйста… ах нет, извини, может, лучше правее? Вот так? Нет, что-то не то…» Нил терпел ровно час. Час — и сорок минут сверху, пока она возилась с настройками света, который ей ставил ассистент. Результат вышел… никаким. Пресным. Смотрибельным — да, но не больше. Агентство сказало: «Отлично, в журнал пойдёт». Журнал взял. Модели не понравилось. Второй фотограф — парень лет тридцати, самоуверенный, громкий. С порога заявил, что «знает, как снимать таких моделей». На слове «таких» рыжий внутренне оскалился, но промолчал. Снимал он их три часа, постоянно требуя «больше эмоций», «больше страсти», «ну давай, заведись, ты же мужик». К концу съёмки Джостен был на грани того, чтобы послать его прямым текстом, но снова сдержался. Фотографии вышли яркими, броскими — но какими-то пустыми. Глянцевыми, как пластик. В Инстаграм он их, скрепя сердце, выложил. Лайки посыпались, но внутри остался осадок. Не то. Третий. Четвёртый. Пятый. Он перестал считать где-то на восьмом. В агентство он пришёл спустя год мучений. — Мне не нравятся ваши фотографы, – сказал парень, остановившись напротив стола Сиенны, своего менеджера. Та подняла бровь, оторвавшись от монитора. — Что, все? — Все. Результат средний. Нормальный, но не мой. Я не знаю, как объяснить. Чего-то не хватает. Сиенна вздохнула. Сняла очки. Почесала переносицу. Она была женщиной лет сорока, резкой, циничной и единственной во всём агентстве, кто разговаривал с моделью без придыхания. За это он её уважал. — Нил, послушай. Клиентам нравится. Журналам нравится. Твоим подписчикам — боже, ты видел свои охваты? Всё работает. Ты просто придираешься. — Это моя работа — придираться. Я должен выглядеть на этих снимках лучше всех, иначе какой смысл всё это затевать? Я не пустое место, чтобы меня снимали, как манекен. — Эти люди — профессионалы, – медленно, как ребёнку, повторила менеджер. — У них портфолио, репутация, рекомендации. — Значит, мне нужны профессионалы с другим видением. Она долго смотрела на него, потом надела очки обратно и что-то быстро напечатала. — Ладно. Я дам тебе список. Выбирай сам. Но учти — если тебе и эти не подойдут, я не знаю, что с тобой делать. Может, ты просто хочешь невозможного. — Невозможное — это моя специализация, – бросил Джостен через плечо, уже разворачиваясь к двери. Список не помог. Следующие полгода он перебирал фотографов одного за другим. Девушки, парни, молодые, опытные, минималисты и любители тяжёлого постпродакшена. С каждым рыжий работал по разу, иногда по два — если давал второй шанс. Второй шанс не помогал. Результат был… неплохим. Иногда даже хорошим. Но всякий раз, открывая итоговые снимки, он чувствовал одно и то же: нет. Это не я. Это оболочка. Это картинка для обложки, которая забудется через месяц. Он начал забивать. Не на работу — на собственные ожидания. Фотосессии стали рутиной, которую Нил переносил, стиснув зубы. Приходил, позировал, уходил. Агентство было довольно. Клиенты были довольны. Подписчики плодились. А Джостен смотрел на свои снимки в ленте и не чувствовал почти ничего. Он не знал, чего именно ищет. Просто знал, что ещё не нашёл. Так прошло два года. ❋────── {⋅. 𝒜 . 𝒩 .⋅} ─────❋ Ему был двадцать один, когда он впервые увидел работы Эндрю Миньярда. Это случилось ночью. Нил лежал в постели, бездумно листая Инстаграм в поисках хоть чего-то, что зацепит глаз. Алгоритм подкидывал рекламу, чужие селфи, фотографии еды, ещё рекламу. Он уже собирался закрыть приложение и лечь спать — завтра с утра показ, надо быть в форме, — когда наткнулся на профиль, отмеченный кем-то из знакомых моделей. Аватарка — тёмная, почти чёрная, размытые очертания камеры на штативе. Ник: minyard andrew. Подписчиков — около пятидесяти тысяч. Парень хмыкнул: не так много для того, кого репостили на стену. Но открыл. И замер. Фотографии с фотосессий в профиле были просто ахуенные. Он листал и не мог остановиться. Кадр за кадром — и каждый бил под дых. Не просто красивые люди в дорогих шмотках. Нет. Это была хирургия. У этого фотографа был глаз, который не льстил, но видел. Он ловил то, что модель сама о себе не знала: резкий поворот головы в момент, когда она думает, что её не снимают; тень от ресниц, падающую на скулу так, что лицо становилось почти инопланетным; свет, который не скрывал несовершенства, а делал их неважными, частью общего, хрупкого и жутко настоящего пазла. Рыжий пролистал профиль до самого низа. Внизу снимки были попроще. Сразу видно — ранние работы. Ещё не то. Но даже в них чувствовалось что-то. Потенциал, который позже развернулся в полную силу. Он вернулся наверх. Нашёл последний пост — чёрно-белый портрет какой-то девушки с невероятно острыми ключицами и взглядом, полным такого спокойного, холодного вызова, что по спине пробежал холодок. Пальцы сами напечатали сообщение. «Привет. Я модель. Ищу фотографа для постоянного сотрудничества. Твои работы — лучшее, что я видел за последние два года. Если интересно — напиши. Нил Джостен.» Нажал «отправить». Заблокировал телефон. Упал на подушку, глядя в потолок. Ответ пришёл в шесть утра. «Цена высокая. Качество соответствует. Если согласен — детали в личке.» И всё. Ни «здравствуйте», ни «спасибо за интерес». Сухо, коротко, по делу. Нил улыбнулся — впервые за долгое время. Они договорились на пробную съёмку. ❋────── {⋅. 𝒜 . 𝒩 .⋅} ─────❋ Эндрю Миньярд варился в фотографий семь лет. Начинал с мыльницы, которую нашёл в комиссионке за тридцать баксов. Снимал всё подряд: улицы, птиц, небо, случайных прохожих. Получалось… так себе. Блондин сам это видел и не обманывался. Кадры были плоскими, композиция хромала, свет уходил не туда. Но процесс затягивал. В видоискателе мир становился управляемым. Тихим. Подвластным. Это успокаивало — точно настраивать фокус, пока мысли не затихали до едва слышного фона. Годы практики не прошли зря. Парень учился: сначала на своих ошибках, потом — на чужих работах, которые разбирал до пикселя. Смотрел, как падает тень, как строится кадр, как цвет взаимодействует с цветом. Ошибок становилось меньше. Кадры — глубже. В какой-то момент он заметил, что люди, с которыми он работал, перестали морщиться. Потом — начали благодарить. Потом — рекомендовать. Инстаграм он завёл, потому что так было проще. Проще показать портфолио, проще списываться с клиентами, проще получать оплату. Соцсети светловолосый не любил, но терпел — как необходимое зло. Выкладывал только то, что нравилось самому, и только с разрешения модели. Брал дорого. Ценил свою работу. Мастерство, отточенное семью годами, стоило каждого цента, который он называл. Клиенты бывали разные. Чаще — нормальные. Иногда — буйные и придирчивые. Таких Миньярд отсекал сразу: коротким «нет» и заблокированным чатом. Не нужны ему истерики. Не нужна грязь. Работа есть работа: пришёл, отснял, обработал, отправил. Всё. Когда пришло сообщение от Нила Джостена, блондин набрал имя в поиске. Выпал верифицированный профиль с миллионом подписчиков. Эндрю пролистал ленту — лицо, знакомое по обложкам журналов, которые он иногда видел в супермаркетах. Острые скулы. Голубые глаза. Шрамы. Много шрамов — на груди, на рёбрах, на предплечьях. Модель их не прятал. Это фотограф отметил сразу и отложил в памяти. Он не впечатлялся знаменитостями. Но парень был хорош. Чертовски хорош — и это признавал даже его отточенный цинизм. Пробную фотосессию назначили через три дня. Место — студия, которую предоставило агентство модели. Миньярд пришёл за полчаса, чтобы выставить свет. Разложил оборудование. Проверил камеру, объективы. Студия была просторной, с высокими потолками и окнами на восток — утренний свет заливал белый пол золотом. Джостен вошёл ровно в назначенное время. Без опозданий, без свиты. Один. Эндрю окинул его быстрым профессиональным взглядом. Высокий. Поджарый. Двигается легко, как танцор или боец. Волосы — рыжие, вьющиеся у висков. И глаза — неестественно голубые, льдистые, которые на свету казались почти прозрачными. Шрамы были видны даже под воротником футболки. Модель их не маскировал. — Ты Миньярд, – не спросил, а констатировал рыжий, останавливаясь в паре шагов. — А ты Джостен, – так же ровно ответил блондин. — Смотрел твоё портфолио. Это лучшее, что я видел за два года. — Так многие говорят. Нил хмыкнул. Не обиделся. Уголок губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Цена, которую ты назвал, не маленькая. — Моя работа стоит этих денег. Сам же сказал, что «это лучшее, что я видел». — Посмотрим. И они начали. Эндрю работал, как привык: спокойно, без лишних слов. Указывал на позу короткими, резкими командами — «подбородок выше», «плечи разверни», «замри». Не заискивал. Не рассыпался в комплиментах. Не лез в душу. И рыжеволосый — впервые за два года — делал то же самое. Не спорил. Не придирался. Просто двигался в такт его указаниям, меняя позы с ленивой, хищной плавностью. Тишина в студии стояла плотная, как вода. Никто не встревал. Никто не дышал над ухом. Ассистентов Миньярд не держал — работал один. Модели это подходило идеально. Через час светловолосый отснял материал. Через два — скинул первые, ещё сырые кадры. Джостен открыл файлы, сидя на подоконнике студии. Долго смотрел. Молчал. Потом поднял глаза. — Ты выжал двести процентов к тому, что я есть, – сказал он тихо. — Я не знаю, как ты это делаешь. Но это оно. То самое, что я искал. — Работа, – пожал плечами фотограф, хотя внутри что-то дрогнуло от того, как прозвучал голос рыжего. Не наигранно. Искренне. — Нет, – тот качнул головой. — Это не просто работа. Ты нашёл то, чего никто не видел. Эндрю не ответил. Только забрал камеру и начал разбирать штатив. А через неделю Нил снова написал. И через две. И через месяц. А потом агентство — к своему удивлению — получило чёткое распоряжение: все фотосессии Джостена отныне проводит только Миньярд. Никаких замен. Никаких «попробуйте другого». Только он. Сиенна тогда позвонила и спросила: «Ты уверен? Это не каприз?» Модель ответил: «Я не был уверен ни в чём уже два года. А теперь уверен. Отвяжитесь.» С тех пор они работали вместе. ❋────── {⋅. 𝒜 . 𝒩 .⋅} ─────❋ Три года — большой срок. За три года Эндрю Миньярд отснял Нила Джостена больше, чем любую другую модель за всю свою карьеру. Они работали в разных студиях, в разных городах, в разных странах. Лос-Анджелес, Нью-Йорк, Милан, Париж. Иногда агентство звало рыжего на показы в Европу, и блондин летел следом — не по договору, а по требованию модели, подкреплённому контрактом. «Если Миньярд не едет, я не еду», — говорил Нил, и агентство скрежетало зубами, но соглашалось. С парнем было трудно спорить. С ним вообще было трудно. Их совместные работы заполонили глянец. Обложки журналов, рекламные кампании, билборды. Кадры, которые они создавали, расходились в сети мгновенно, набирая сотни тысяч лайков за первые часы. И параллельно — ползли заголовки. «Миньярд и Джостен: просто коллеги или всё же нечто большее?» «Два года вместе: что скрывают модель и его бессменный фотограф?» «Это всё просто работа — или всё же не рабочий интерес и постоянный выбор?» Рыжеволосый читал это и фыркал. Иногда — смеялся вслух, откинувшись в кресле в гримёрке и показывая Эндрю экран телефона. — Глянь. Они думают, я сплю с тобой. Ты же дорого берешь, бла-бла-бла, а фотосессии у меня постоянно. — Мне плевать, что они думают, – отвечал светловолосый ровно. — Если ты начнёшь обращать внимание на каждую помойную статью, твоя голова лопнет. — Да я не жалуюсь, – Нил убирал телефон и смотрел на него с той самой усмешкой — дерзкой, немного волчьей. — Просто забавно. Они гадают, а правды всё равно не знают. — Правды о чём? Парень тогда не ответил, только пожал плечами и уткнулся в зеркало, поправляя воротник. Они не спали вместе — пока. Но Эндрю сам не заметил, как пересёк черту. В первый год он просто работал. Смотрел на рыжего и видел объект съёмки. Красивый объект, да. Сложный, интересный, фактурный. Но не больше. Во второй год что-то сместилось. Блондин стал замечать запах — чёрт бы побрал этот запах, смесь мыла, пота и чего-то ещё, личного, что проступало сквозь любые духи́, которыми модель поливали на съёмках. Стал замечать, как тот дышит, когда замирает в позе — коротко, поверхностно, а потом длинный выдох, почти бесшумный. Стал замечать, как Нил улыбается — не на камеру, а в перерывах, когда думает, что никто не видит. А на третий год Миньярд признал: он хочет не только снимать. Он повидал Джостена во всех видах. Это не было преувеличением. Строгие костюмы, которые обтягивали плечи и делали его похожим на дорогого адвоката. Спортивные, обличающие, в которых каждое движение читалось как обещание. Откровенные — шёлк, кружево, кожа, которые на других смотрелись бы пошло, а на нём — вызывающе, но так, что стыдно становилось не ему, а зрителю. Позы — от скромных до провоцирующих. Эндрю видел его на четвереньках, запрокинувшего голову, с открытым ртом и закрытыми глазами. Видел на спине, раскинувшим руки, с бедрами, чуть развёрнутыми к камере. Видел стоя, сидя, в прыжке, в движении, в покое. Видел, как его красят перед съёмкой — женские руки скользят по лицу, нанося тон, тени, помаду. Видел, как он переодевается за ширмой, не стесняясь, и иногда — без ширмы, потому что забыл или не счёл нужным. Джостен не стеснялся никогда. Его тело было его оружием и его крепостью. Шрамы — изюминка, как он сам говорил. «Мои боевые награды». И блондин ловил себя на том, что хочет провести по каждому из них пальцем. Не для кадра. Для себя. Это было уже не просто интересом. Это было проблемой. ❋────── {⋅. 𝒜 . 𝒩 .⋅} ─────❋ День первый. Самолёт вылетал в десять утра. Небо над Нью-Йорком было по-осеннему ясным, прозрачным, и солнце заливало терминал золотом, отражаясь в стёклах и металлических поручнях. Пахло кофе, разогретой выпечкой и тем особенным, стерильным запахом аэропорта, который всегда навевал Нилу смутную тревогу. Он стоял у выхода на посадку, засунув руки в карманы брюк, и смотрел, как пассажиры тянутся вереницей к gate'у. Сиенна была рядом. Уткнулась в телефон, допивала второй за утро американо и параллельно что-то печатала — её пальцы порхали над экраном с бешеной скоростью. — Где Эндрю? – спросил рыжеволосый. Она не подняла головы. — Я же сказала: он летит другим рейсом. — Ты не сказала почему. — Техническая накладка, – Сиенна наконец оторвалась от телефона и посмотрела на него поверх очков. — Ему пришлось поменять билет. Не бери в голову. Он будет в Чикаго завтра утром, к началу съёмки. — Мы всегда летаем вместе. — Ну, сегодня не вместе. Что поделать. Парень прищурился. Что-то в её тоне было не так. Слишком быстро она ответила, слишком гладко. Но вокруг шумел аэропорт, объявляли посадку, и менеджер уже подхватывала свой чемодан на колёсиках, кивая на выход. — Пошли. Опоздаем. И он пошёл. Потому что устал после раннего подъёма, потому что в голове ещё гудело после вчерашней съёмки, потому что Сиенна была его менеджером почти столько же, сколько он работал с Миньярдом, и за эти годы ни разу не давала повода сомневаться. Она была резкой, циничной, иногда невыносимой — но честной. Нил это ценил. Он вообще редко ценил людей, а она была в коротком списке. В самолёте он сел у окна и всю дорогу смотрел на облака. Внизу проплывали зелёные квадраты полей, потом серые нити дорог, потом сплошная белая пелена — они поднялись выше. Женщина рядом открыла ноутбук и что-то быстро строчила, изредка отвлекаясь на кофе. Джостен сунул наушники в уши, закрыл глаза и сказал себе: всё нормально. Завтра Эндрю будет на месте. Завтра они увидятся. Но осадок остался. Маленький, как камешек в ботинке. Почему блондин ничего не написал? Почему не сказал? Обычно они списывались перед каждым перелётом — коротко, сухо, но всё же. А сейчас телефон молчал. В Чикаго прилетели после обеда. Город встретил их серым небом и мелким, моросящим дождём, который зарядил на весь вечер. Озеро Мичиган, видное из окна такси, казалось стальным, тяжёлым. Рыжий всю дорогу молчал. Сиенна что-то объясняла про завтрашнюю съёмку, про клиента, про локацию, но он слушал вполуха. В отеле парень бросил чемодан в номере и сел на кровать. Телефон по-прежнему молчал. И тогда он написал — коротко, сдержанно, как всегда: «Долетел?» Ответ пришёл через час. Всего два слова: «Всё ок». Нил выдохнул и отложил телефон. Камешек в ботинке стал меньше, но не исчез совсем. День второй. Студия в Чикаго была огромной. Гораздо больше их привычной, нью-йоркской — с высокими потолками, циклорамой во всю стену и панорамными окнами от пола до потолка, выходящими на озеро. Серое небо отражалось в воде, дождь всё ещё моросил, и в студии от этого было сумеречно, почти как вечером, хотя часы показывали только десять утра. Пахло краской, бумагой и слабым, едва уловимым ароматом чьих-то духов. Софтбоксы стояли вдоль стен, штативы ждали своего часа, где-то гудел обогреватель. И посреди всего этого стояла она. Высокая. Рыжая — не натуральная, крашеная, но этот оттенок, почти медный, удивительно шёл ей. Короткая стрижка, открывающая острые скулы. Очки в тонкой золотой оправе, переносица усыпана веснушками — бледными, едва заметными в этом свете. Серьга в носу — крошечная золотая звёздочка. Пальцы унизаны кольцами, по два-три на каждой руке. Она возилась с камерой — профессиональной, зеркальной, явно настроенной под себя, — когда рыжеволосый вошёл, и подняла голову с улыбкой, которая могла бы обезоружить кого угодно. Широкая, открытая, с лёгкой тенью самоиронии. — О, – сказала она вместо приветствия. — Тот самый Нил Джостен. Собственной персоной. А я думала, ты городская легенда. Вроде снежного человека. Парень не улыбнулся в ответ. — Где Эндрю? Улыбка девушки чуть дрогнула, но не исчезла. — Миньярд? Понятия не имею, – она отложила камеру и протянула руку. — Я Кэтрин. Твой фотограф на сегодня. — Мой фотограф — Эндрю Миньярд. — Да, я в курсе. Все в курсе. Но мне сказали, он не прилетел. Так что сегодня — я. Модель не пожал руку. Стоял и смотрел на неё, и в груди медленно, неотвратимо сжималась та самая холодная пружина. Ложь. Опять. Он развернулся, не говоря ни слова, и вышел в коридор. Сиенна ждала его у дверей студии. Прислонилась спиной к стене, скрестив руки на груди, и по её лицу он сразу всё понял. Она была готова к этому разговору. Ждала его. — Ты соврала, – сказал Джостен без приветствия. Голос прозвучал холодно, почти чужим тоном. — Да. — Он не летит. — Не летит. Он занят на другом проекте. Агентство решило, что на одну съёмку мы можем обойтись местным специалистом. — Местный специалист, – Нил повторил эти слова, как ругательство. — Кэтрин. — Она лучшая в Чикаго. Я не шутила. Посмотри её работы. Посмотри, кого она снимала. Vogue, Harper's Bazaar, чёртов Vanity Fair. Она профи высочайшего класса. Ты не можешь просто взять и отказаться. — Могу. И отказываюсь. Менеджер оттолкнулась от стены. Её глаза метали молнии. — Ты ведёшь себя как ребёнок! У нас контракт. У нас клиент, который заплатил огромные деньги. У нас команда, которая ждёт. Ты понимаешь, что срыв съёмки — это удар по репутации? Не только по моей. По твоей. По агентству. По всем, кто с тобой работает. Ты профессионал, мать твою, или истеричная старлетка, которая не может дня прожить без своего любимого оператора? — Я профессионал, – сказал рыжий всё так же холодно. — Именно поэтому я не буду работать с тем, кто мне не подходит. Я не дам клиенту посредственный результат только ради того, чтобы ты сэкономила на билете. — Результат Кэтрин — не посредственный! Ты даже не попробовал! — Я видел её портфолио. И вчера видел пробники, когда она уговаривала меня сняться хотя бы в одном образе. Технически — безупречно. Идеально. И пусто. Я не знаю, как это объяснить. Там нет жизни. Там нет меня. Это глянцевая картинка, которая забудется через месяц. Сиенна смотрела на него долго. Молча. За окнами студии всё так же моросил дождь, барабанил по стеклу. Где-то вдалеке прогудел катер. В коридоре пахло больницей — хлоркой, пластиком — и её духами, горьковатыми, строгими. — Если ты сорвёшь съёмку, – произнесла она медленно, — клиент подаст иск. Неустойка, репутационные потери, суд. Ты этого хочешь? — Я хочу, чтобы мне не врали. И чтобы Эндрю был здесь. Женщина выдохнула. Длинно, шумно, как выпускают воздух из проколотой шины. Потёрла переносицу — тот самый жест, который означал: сейчас она сдастся, но запомнит это. — Хорошо, – сказала она сквозь зубы. — Я вызову его. Оплачу билет из бюджета агентства. Ночной рейс. Завтра к десяти он будет здесь. Но ты должен мне этот день. И ты отработаешь эту съёмку так, что клиент попросит добавки. Понял? — Понял, – парень впервые за всё утро позволил себе тень усмешки. — Спасибо, Сиенна. — Не благодари, – буркнула она, уже набирая чей-то номер. — Ты мне седых волос добавил на год вперёд. Кэтрин я скажу, что съёмка перенесена. Иди в отель. Отдыхай. Завтра чтобы был в форме. Рыжеволосый кивнул и пошёл к лифту. В спину ему летел голос менеджера — она уже разговаривала с кем-то по телефону, резко, отрывисто, требуя «срочно найти Миньярда и посадить его на чёртов самолёт». Вечером, лёжа в гостиничном номере, он снова смотрел, как дождь бежит по стеклу. Телефон молчал до девяти вечера. А потом пришло сообщение. «Вылетаю. Буду утром.» Без подписи. Но Нил знал — это блондин. День третий. Солнце ещё только вставало над озером, когда Джостен проснулся. Спал он долго, крепко — усталость двух дней взяла своё, — и чувствовал себя на удивление выспавшимся. В номере было свежо, дождь наконец прекратился, и сквозь щель в шторах пробивался бледный, серебристый свет. Он оделся быстро. Джинсы, футболка, поверх — толстовка. Спустился в лобби, где менеджер уже сидела с ноутбуком и двумя телефонами, и спросил только одно: — Он здесь? — Здесь, – она подняла глаза и даже позволила себе слабую, усталую улыбку. — Прилетел час назад. Сейчас, наверное, в душе. Съёмка в одиннадцать. Не опаздывай. Рыжий выдохнул — наконец-то полной грудью. На душе, которая два дня была затянута тучами, будто распогодилось. В студию он приехал за полчаса до начала. Вошёл и впервые за эти дни почувствовал, как в груди становится тепло и спокойно. Эндрю уже стоял там — возле окна, с камерой в руках, проверяя настройки. Светлые волосы чуть влажные после душа, чёрная толстовка с высоким горлом, привычная, знакомая до каждой складки. Услышав шаги, Миньярд обернулся, и они встретились глазами. — Ты сорвал съёмку, – сказал блондин вместо приветствия. — Они мне соврали. — Знаю. Сиенна рассказала. Они стояли друг напротив друга — в огромной, светлой студии, где всё, наконец, было на своих местах. За окнами светлело озеро, и по воде бежали редкие солнечные блики. — Я бы не полетел, если б знал, что тебя не будет, – сказал Нил. — Я не сяду в самолёт без тебя. И ты это знаешь. Эндрю не ответил. Отложил камеру на стол. Подошёл ближе — медленно, бесшумно. Его лицо ничего не выражало, но рыжий уже давно научился читать его не по лицу, а по тому, как фотограф двигается, как дышит, как смотрит. Сейчас он смотрел пристально и тяжело, и это означало больше, чем любые слова. — Ты мог бы просто сняться с той девушкой, – произнес светловолосый, но без нажима. — Я ее знаю, она хороший профессионал своего дела. — Мог. Но не хотел. Соглашусь, она хорошая. Правда. Лучшая в Чикаго. Но не ты. Миньярд поднял руку — медленно, как делал это всего однажды, в их гримёрке, когда они только начинали пересекать невидимую черту, — и коснулся лица Джостена. Пальцы легли на подбородок, прохладные, знакомые, и зафиксировали его, не давая отвести взгляд. В тишине студии, где пахло дождём и техникой, а за окнами ветер гнал по озеру мелкую рябь, он притянул рыжего к себе и поцеловал. Это был их первый поцелуй — настоящий, не украденный в полумраке после съёмки, а при свете дня, в огромной пустой студии, где любой мог войти. Сухой, короткий, жёсткий — губы в губы, без нежности, без лишнего. Просто точка. Просто граница, которую блондин переходил впервые в жизни, и переходил именно с этим человеком. Нил ответил сразу, подавшись навстречу, но не углубляя. Замер, чувствуя вкус чужого дыхания, и прикрыл глаза — на секунду, на две. В мире не осталось ничего, кроме этого. Эндрю отстранился первым. Его лицо было, как всегда, непроницаемым. Никаких признаков волнения, никаких слов. Он просто отпустил подбородок модели, развернулся и взял камеру со стола. — Я скучал, – сказал рыжеволосый ему в спину. Светловолосый не обернулся, но пальцы, сжимающие камеру, чуть дрогнули. — Работать, – сказал он ровно. — Опаздываем. Съёмка шла ровно, спокойно, в том самом ритме, который они вытачивали годами. Джостен принимал позы одну за другой, Миньярд снимал, и никто не встревал. Свет сочился сквозь облака, делая воздух золотым, и на каждом кадре модель получался таким, каким хотел быть: настоящим, резким, живым. К обеду всё было готово. Лучшие кадры лежали на матрице. Когда они собирали оборудование, рыжий вдруг сказал, не глядя на блондина: — Спасибо, что прилетел. Тот застегнул кофр и выпрямился. Посмотрел на парня — долго, испытующе. — Я всегда прилечу, – произнёс он тихо. — Если ты позовёшь. И вышел из студии. А Нил остался стоять у окна — смотреть, как солнце наконец пробивает облака и озеро вспыхивает серебром. ❋────── {⋅. 𝒜 . 𝒩 .⋅} ─────❋ После Чикаго всё изменилось. Нет, внешне — ничего. Они всё так же работали вместе, всё так же мотались по разным городам и странам, всё так же появлялись на обложках и набирали миллионы лайков. Но теперь между ними протянулась тонкая, невидимая нить — негласное соглашение, которого никто не обсуждал, но которое чувствовалось в каждом взгляде, каждом жесте, каждом случайном прикосновении. Никто из них не говорил о том поцелуе. Блондин — потому что не считал нужным. Рыжий — потому что слова были не нужны. Оба знали: то, что случилось в чикагской студии, не было случайностью. Не было разовой вспышкой. Это было начало. Но между началом и продолжением иногда лежит пропасть времени — недели, месяцы, съёмки, перелёты, рутина. Если бы Джостена спросили, сколько именно прошло, он бы не ответил. Может, пара месяцев. Может, чуть больше. Осень уже перевалила за середину, листва за окнами студии облетела, и утренний свет стал холоднее, прозрачнее, резче. В этот раз они снова были одни. Обоим всегда было удобнее работать в тишине. Ассистенты разбежались кто куда, стилист ушла по срочным делам, и в огромной студии остались только двое — фотограф и его модель. За окнами занимался поздний октябрьский закат, заливая помещение апельсиновым золотом, и тени от штативов ложились на пол длинными, чёткими полосами. На рыжем был новый костюм, линейку которого не так давно выпустили. Тёмный графит, почти чёрный, с отливом в серебро при определённом наклоне. Узкие брюки, расстёгнутый пиджак на голое тело. Ни рубашки, ни майки. Только ткань на плечах и голая грудь — поджарая, пересечённая шрамами, которые в этом освещении казались прочерченными серебром. Сидел костюм просто отлично. Будто на парня шили. И хорошо, что Эндрю, как фотографу, можно было сколько угодно пялиться на своего подопечного. Без подозрений. Он и пялился. И, пожалуй, не из рабочих целей. — Подбородок выше, – его голос разорвал тишину. — Разверни плечи. Левую руку за спину. Замри. Нил подчинился. Движения плавные, без рывков — за эти годы они научились понимать друг друга с полуслова. Щелчок. Ещё один. Блондин переменил ракурс, чуть сместился влево, ловя тень от ресниц на скулах. Свет падал так, что голубые глаза модели вспыхивали ледяным блеском. Это был идеальный кадр. — Хорошо. Теперь сядь. На пол. Ноги согни в коленях. Смотри на меня. Рыжеволосый сел — грациозно, как крупный хищник, опускающийся на землю. Колени разведены, локти на них запрокинуты, подбородок чуть наклонён вперёд. Взгляд — прямой, тяжёлый, без тени улыбки. Эндрю смотрел в видоискатель и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Это был кадр, который нельзя просто взять и убрать в портфолио. Это был кадр, который хочется оставить себе. — Есть, – коротко сказал светловолосый, опуская камеру. — Следующая поза. Встань. Ко мне спиной. Полуоборот. Так прошёл час. Потом ещё полчаса. К концу съёмки солнце за окнами налилось оранжевым, заливая студию медным светом, а по полу поползли длинные, резкие тени. Миньярд отснял последнюю серию, проверил материал на экране камеры и остался доволен. Хорошо. Очень хорошо. Джостен тем временем потянулся, разминая затёкшие плечи, и направился в гримёрку. Пиджак соскользнул с одного плеча и теперь болтался, едва держась на локте. — Стилист сказала, что у неё срочные дела, – бросил он через плечо. — Так что мы здесь одни. Можно сказать, наедине. Фотограф не ответил. Просто поднял камеру, убрал её в кофр и пошёл следом. Гримёрка была просторной, с большим зеркалом во всю стену, лампочками по периметру и столом, заставленным баночками, кистями и палетками теней. Пахло тональным кремом, пудрой и чем-то цветочным — духи или лак для волос, Эндрю не разбирал. Рыжий остановился перед зеркалом. Посмотрел на себя критически: макияж держался стойко, тени не осыпались, тон лежал ровно. Он повернул голову влево, вправо. — Даже не смазался, – хмыкнул он. — Можно и не смывать. — У тебя нет средства, – заметил блондин. Это был не вопрос. — Забрала с собой. У меня дома ещё есть, но сейчас — да, нечем. Да и ладно, дойду так. Миньярд прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. Взгляд его, тяжёлый и цепкий, прошёлся по отражению модели в зеркале — по расстёгнутому пиджаку, по обнажённой груди, по светлой полоске шрама, которая тянулась от ключицы вниз. — Дома отредактирую и пришлю готовые варианты на почту, – сказал он. — Как обычно. — Как обычно, – эхом отозвался рыжеволосый. И замолчал. Тишина в гримёрке стояла плотная, почти осязаемая. Лампочки вокруг зеркала гудели чуть слышно, где-то далеко — может, на другом этаже — хлопнула дверь. Воздух был тяжёлым, насыщенным запахами косметики и их тел, разогретых после долгой съёмки. Нил медленно развернулся. Теперь он стоял лицом к Эндрю, в паре метров, и смотрел на него — прямо, без улыбки, но и без вызова. Просто смотрел. — Ты ведь заметил, что пишут о нас? – спросил он. Голос звучал тише обычного. — Я не читаю комментарии. И в инсту только по делу захожу. — А заголовки эти дурацкие? Тебе разве не попадается первым постом? «Это всё просто работа или нечто большее»? — И заголовки тоже. — А зря. Там иногда пишут правду. Светловолосый не пошевелился. Только пальцы, скрещенные на предплечьях, сжались чуть крепче. — Какую правду? Парень не отвёл взгляда. Сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Расстояние между ними сократилось до метра. Он стоял — расстёгнутый пиджак, влажная после съёмки кожа, рыжие волосы чуть растрёпаны у висков. Свет от лампочек рисовал резкие тени под скулами и ключицами. — Ту правду, что я не терплю чужих прикосновений, – произнес Джостен. — И чужих объективов. Только ты. Только твой взгляд. Это странно, да? Столько лет, а никто другой не подходит. — Ты сам сделал этот выбор, – голос блондина прозвучал глуше, ниже. — Я сделал, – согласился он. — И не жалею. Они смотрели друг на друга. Тишина звенела. Лампочки гудели. — Ты единственный, кто смотрит на меня, а не на картинку в журнале, – продолжил рыжий. — Мне не нужно перед тобой притворяться. Даже сейчас. Особенно сейчас. Ты пялишься на меня весь день. Ты думаешь, я не вижу? Миньярд оттолкнулся от косяка. Два шага — и он оказался вплотную. Они были почти одного роста, так что глаза встретились без помех — голубые, льдистые, и карие, почти чёрные в этом свете. Воздух между ними наэлектризовался так, что, казалось, тронь — и пробьёт искра. — Ты играешь с огнём, – произнёс фотограф без интонации. Слова упали в тишину, как камни. — Я знаю. Я знаю все эти три года. — И что ты хочешь? — Того же, чего и ты. Прекрати делать вид, что это только работа. Это была правда. Та самая, которую светловолосый заталкивал вглубь годами. Та самая, которая всплывала в три часа ночи, когда он сидел за обработкой очередного кадра и не мог оторвать взгляд от лица, знакомого до каждого миллиметра. Та самая, которая заставляла его соглашаться на каждый контракт, каждую поездку, каждую съёмку — лишь бы не отпускать его к другому фотографу. Эндрю поднял руку. Медленно. Давая время отстраниться, ударить, уйти. Нил не двинулся. Стоял как скала. Ладонь легла на его подбородок. Пальцы сжались — не грубо, но жёстко, фиксируя, заставляя замереть. Кожа была горячей, чуть влажной. Под большим пальцем бился пульс — частый, рваный. Миньярд чуть наклонил его подбородок в сторону — жест почти профессиональный, как при постановке кадра, — и впился в его губы. Это не было нежностью. Никаких мягких касаний, пробных поцелуев, робких вопросов. Сразу — жёстко, глубоко, требовательно. Он брал то, что считал своим. То, что было его по праву всех этих трёх лет — ожидания, наблюдения, отрицания. То, что началось в Чикаго и с тех пор не отпускало ни на секунду. Джостен ответил мгновенно. Его руки взлетели к плечам Эндрю, вцепились в чёрную толстовку, сминая ткань в кулаках. Он целовался так же, как жил: без тормозов, без страха, с полной отдачей. Их зубы столкнулись — вышло почти грубо, но ни один не отстранился. Где-то на грани сознания рыжеволосый почувствовал привкус крови — то ли его, то ли блондина, — но это было совершенно не важно. Важно было только то, что они наконец перестали притворяться. Поцелуй длился, пока у обоих не перехватило дыхание. Светловолосый оторвался первым. Отступил на миллиметр — ровно настолько, чтобы встретиться глазами. Влажные искусанные губы, расширенные зрачки, в которых почти не осталось радужки, сбитое, тяжёлое дыхание. Большой палец всё ещё лежал на подбородке Нила, не давая тому шевельнуться. — На стол, – приказал Миньярд голосом, не терпящим возражений. Тем самым тоном, каким говорил «повернись на сорок пять градусов» — ровным, отстранённым, но с вибрацией опасности где-то в подтексте. Модель не стал спорить. Сделал шаг назад, другой, пока не упёрся бёдрами в край гримёрного стола. Поза получилась знакомая — почти та же, что он принимал сегодня на съёмке, сидя на полу с разведёнными коленями. Только теперь камера была не нужна. Сел. Развёл бёдра, пропуская Эндрю между ними. Тот посмотрел на него сверху вниз — долгим, тяжёлым взглядом. Его руки всё ещё сжимали плечи парня, но теперь переместились ниже: на грудь, на шрамы, на рёбра. Ладони у фотографа были тёплые и сухие, а прикосновения — точные, как при настройке объектива. Он провёл большим пальцем по самому длинному рубцу, что тянулся через всю грудную клетку, и рыжий вздрогнул — не от боли, от неожиданности. Никто не трогал его шрамы так. Никто, кроме Миньярда, не имел права. — Ты знаешь, что я хочу сделать, – произнёс блондин. В голосе ни тени вопроса. Утверждение. — Знаю, –выдохнул Джостен. Глаза в глаза, не отрываясь. — Я этого хочу. Тогда Эндрю опустился на колени. Не было в этом ни мольбы, ни слабости. Только концентрация. Только абсолютный контроль над ситуацией, который он привык удерживать всегда — в кадре и за кадром. Чёрная ткань его толстовки беззвучно коснулась пола. Ладони легли на бёдра рыжеволосого, разводя их чуть шире, фиксируя на месте — крепко, до побелевших костяшек. Сквозь ткань брюк Нил чувствовал жар этих рук, и одно это ощущение заставляло его сердце колотиться где-то у горла. — Не сдерживай меня, – предупредил светловолосый, глядя снизу вверх. Его голос был низким, гортанным. — Я знаю, что делаю. — Не буду. Пальцы фотографа расстегнули ремень — одним коротким, отточенным движением, как будто он делал это сотни раз. Металлическая пряжка звякнула, и этот звук разнёсся по гримёрке громче, чем следовало. За ней последовала пуговица. Потом молния — медленно, зубчик за зубчиком. Модель не помогал — просто смотрел, затаив дыхание, как чужие пальцы обнажают его. Каждое прикосновение было минимальным, но от того — невыносимо острым, словно кто-то выкрутил чувствительность до предела. Когда ткань сползла с бёдер, а плоть рыжего оказалась на свободе — уже до боли твёрдая, влажная у головки, — блондин на секунду замер. Просто смотрел. Оценивал. Так же, как оценивал свет перед съёмкой, выверяя каждую тень. — Три года, – произнёс он негромко, и в его голосе на мгновение прорезалось что-то, почти похожее на эмоцию. — Три года я смотрел на тебя через линзу. Теперь — без. И наклонил голову. Его язык коснулся головки — сначала легко, почти невесомо, слизывая выступившую влагу. Потом губы сомкнулись плотнее, охватывая всю длину разом, глубоко — до самого горла. Никаких пробных движений, никакой робости. Сразу полностью, жадно, с тем мастерством, которое заставляло парня забыть, как дышать. Из его груди вырвался хриплый, сорванный стон — слишком громкий в этой тишине, — и отскочил от зеркал, вернувшись усиленным эхом. Эндрю работал ртом так же, как камерой: выверенно, методично, безжалостно. Он задавал ритм — то медленный, почти ленивый, когда его язык обводил вены по всей длине, задерживаясь на уздечке ровно настолько, чтобы Нил начинал дрожать; то резкий, глубокий, погружаясь до основания, пока его губы не касались живота рыжего. Скулы блондина двигались ритмично под бледной кожей. Ресницы, намокшие от испарины, отбрасывали тени на щёки. Одна рука Миньярда лежала у модели на бедре, контролируя каждое его движение, вторая — скользнула ниже, подбираясь к основанию плоти, слегка сжимая. Джостен вцепился в край стола обеими руками. Костяшки побелели. Это было почти пыткой — наблюдать, как человек, который три года смотрел на него через видоискатель, теперь делает это вживую, без фильтров, без расстояния. Видеть, как его светлые волосы падают на лоб, как двигаются скулы, как блестят от слюны его губы. Запах их тел смешивался с запахом пудры и лака, в воздухе висело что-то горячее, пряное, и от этого кружилась голова. — Эндрю… – выдохнул парень, когда член упёрся в самое горло фотографа и тот не отстранился, а только сильнее втянул щёки, создавая тесное, влажное, почти невыносимое давление. С губ сорвался ещё один стон, громче первого, и рыжеволосый сам не заметил, как его пальцы запутались в светлых волосах — не для того, чтобы контролировать, а чтобы не упасть. Блондин не остановился и не замедлился. Напротив — он усилил темп, добавил руку, двигая в такт рту. Язык творил что-то совершенно бесстыдное с головкой, а пальцы у основания сжимались ровно на грани боли и наслаждения. С каждым движением его горло сжималось вокруг Нила, и того скручивало всё сильнее. Из глаз покатились слёзы — он не заметил, когда именно это случилось. Просто напряжение стало таким острым, что весь мир схлопнулся до одной точки: рот Миньярда, его руки, его молчаливое разрешение быть настолько уязвимым. — Я сейчас… – успел прохрипеть модель, но язык уже не слушался. Его бёдра дёрнулись вперёд непроизвольно, и Эндрю, не колеблясь, принял это движение, пропуская плоть ещё глубже, впуская её в горло до конца. И рыжего выгнуло дугой. Оргазм накрыл его как волна — ослепляющий, жаркий, выбивающий весь воздух из лёгких. Он излился светловолосому в рот, дрожа всем телом, запрокидывая голову и издавая низкий, хриплый вскрик, сорвавшийся на шёпот. Фотограф не отстранился. Принял всё, до последней капли, размеренно сглатывая, будто это тоже было частью их договора, частью сделки, которую они заключили без слов. Когда последняя судорога прошла, Джостен обмяк. Руки разжались, голова упала вперёд, дыхание было рваным и громким. Он чувствовал себя полностью опустошённым — в самом лучшем смысле этого слова. Перед глазами плыли круги, лампочки над зеркалом казались размытыми звёздами. Блондин вытер губы тыльной стороной ладони. Поднялся с колен — медленно, всё с той же хищной грацией, — и поправил ворот толстовки. На его скулах проступил слабый румянец, но лицо, как всегда, было непроницаемым. Только в карих глазах читалось что-то новое — спокойное, глубокое удовлетворение и запрятанная нежность, о которой он никогда не сказал бы вслух. — Фотографии будут на почте через два часа, – произнёс он ровно, и голос его звучал так, будто они только что закончили съёмку. Нил расхохотался. Сорванно, хрипло, почти безумно. Он так и сидел на столе, растрёпанный, раскрасневшийся, с всё ещё спущенными до колен брюками. Выглядел как человек, переживший природный катаклизм и оставшийся им довольным. — Ты невозможен, – сказал рыжий. Модель сполз со стола на ватных ногах и кое-как привёл себя в порядок. Посмотрел в зеркало: искусанные губы, нездоровый румянец, пятна на шее. Завтра стилистам придётся поработать, если само не пройдет. — Следующую съёмку мы тоже будем обсуждать на почте? – спросил он, встречая в отражении взгляд фотографа. Тот уже стоял у двери с кофром на плече. На секунду задержался, не оборачиваясь. — Здесь, – ответил Миньярд. — И без свидетелей. Дверь закрылась с мягким щелчком. Джостен остался один. В тишине, нарушаемой только гулом лампочек. В воздухе ещё витал их общий запах, дразнящий и интимный. Он коснулся пальцами своей шеи, потом провёл по шрамам на груди — там, где только что были чужие ладони. Всё изменилось. И одновременно — осталось прежним. Он знал наверняка: следующая съёмка не за горами. И он уже её ждал. Теперь-то они обещают быть интересными.