Не моё письмо

– Ты где сейчас? – твой менторский тон теплом разливается у меня внутри. – На Пушкина. – Дуй по Мира до упора, под Воротами встретимся. – А давай лучше к протоке спущусь, Ланка? Ты хоть уток своих любимых покормишь, если я в пробке встряну, – меня немного жмет внутри, так жаль терять каждую нашу минуту. – А давай. Ищи меня в жёлтом, – смеёшься. – Таки моя цыпа знает толк в батонах… – Да куплю я тебе, куплю! Жить в одном городе и видеться раз в пару лет – преступление против дружбы и обыденность современности. По сути, обняться раз в два года – это наша с тобой жизненная норма с детства. Только тогда нас разделяли тысячи километров. А сейчас – тысячи забот и обязательств, нормируя наше «я горжусь тобой, ик, ты лучшая-а-а..» всего на пару часов. Но мы привыкли. И даже без «ик». В пробке я всё же встряла. Твоя ветровка желтой тычинкой белого мака зовёт меня издали. Ускорив шаг под зачастившее сердце, я поневоле провожу в кармане по уголку конверта со старым письмом. Ланка, сколько же мы теряем, как обкрадываем себя, когда вот так долго не видимся. Я знаю: сейчас ты повернёшь голову, вспыхнешь, и я опять пропаду в солнечно светлых густых ресницах, и буду глупенько улыбаться и счастливо мычать, пока твой стальной взгляд майорского неба не вернёт мне способность говорить членораздельно. Я совершенно законно влипаю в тебя всей собой, и солнце на моей стороне: слепит тебя, не давая уставиться серыми зырками и сделать мне как бы стыдно. Под звуки утиного боя за немедленно выброшенную краюху. Под мерный плеск протоки. Твои скулы горят. Ланка, мы с тобой лет двадцать назад вышли из возраста, когда еще можно было чего-то стесняться. Нам давно уже можно. В ушах биты своего сердца, под ключицу колотится твоё. Я поднимаю голову вверх и ловлю привычную сталь «ну, разнюнилась». Мы садимся под иву. Сегодня нам с тобой из крепкого – только дружба, из виноградного – только сок, из пенного – только облака на небе. Но мы пьяны одним на двоих воздухом и возможностью помолчать, не размыкая рук. Как тогда, в детстве, в домике из стульев и одеял, когда весь остальной мир попросту переставал существовать. И наша фантазия разрасталась до альтернативного космоса, с одной лишь границей – голосом мам «девочки, пора». Везде где встречались, мы строили такой домик нашей вселенной и взбивали в нём смелое будущее. Сегодня мне нужно отдать тебе частицу нашего прошлого. Конверт колет ладонь. Надо отдать. Ты вскидываешь светлые брови и аккуратно вытаскиваешь школьный лист в клетку, сдвигаешь засушенный цветок белого мака, проводишь пальцем по пятну в контуре обведенной детской ладошки. Всего несколько детских строк «привет-как-дела-я-хорошо» и ручонка брата, такая махонькая, с подписью «Серому сегодня два года, вот!» Твоя рука никогда не дрогнет – ни тогда с карандашом, обводя, ни сейчас с чуть пожелтевшим листом. – Сегодня Серому тоже два года, – твой голос спокойный. Я зря так боялась навредить тебе, моя родная девочка со стальным характером. – Я подумала, что это письмо уже не моё. И должно храниться у тебя. Или у его сына. – Не отдам, – ты накрываешь рукой обводку с пятнышком от цветка, смотришь на солнце. Сдвигаешь хрупкий гербарий в середину листа, прячешь белый мак в клеточки школярства. Аккуратно убираешь в нагрудный карман своей бело-желтой ветровки. – Моё. – Теперь твоё, – мы сидим и смотрим на протоку и уток, жмёмся друг к другу плечами, молчим. Ива, как дом из одеял, делает остальное: уносит наши тревоги и крепит серое небо нежной зеленью первых листков.