Свет вечного мрака

Холодная клиника        Подвал заброшенной больницы пахнет формалином, пылью и смертью, которая ещё не наступила. Воздух неподвижен и тяжек. Тристан в белом халате, его лицо скрыто хирургической маской. Он выглядит как бог в этом стерильном аду. Перед ним на каталке лежит Лора. Бездомная. Её волосы вымыты и подстрижены точно так, как у Мэри. На ней простенькое платье, купленное в том же секонд-хенде, где Мэри покупала себе одежду. На полу аккуратно сложена куртка Мэри, которую Тристан вытащил из мусорного контейнера неделю назад. В кармане — студенческий билет с её фото.        Всё готово для спектакля.        Лора без сознания. Её дыхание ровное, наведённое коктейлем из препаратов. Тристан смотрит на неё без ненависти и без жалости. Она — расходный материал. Деталь в механизме. Он делает укол. Сильнодействующий барбитурат. Он погрузит её в кому, а затем остановит дыхание. Смерть будет зафиксирована как результат отравления угарным газом во время пожара. Тело обуглится, и стоматологические карты, которые он подменил в клинике, сделают остальное.        Его руки не дрожат. Он профессионал. Но сегодня в его обычной холодной точности есть что-то лихорадочное, почти яростное. Каждое его действие — это не просто шаг плана. Это кирпичик в стене, которая навсегда отделит Мэри от старого мира.        Он вводит препарат. Через несколько минут дыхание Лоры становится поверхностным, прерывистым. Он фиксирует время. Пожар должен начаться ровно через час, когда всё будет готово.        Он снимает халат и перчатки, сжигает их в металлической бочке. Он не оставляет следов. Никогда.        «Прощай, Лора», — беззвучно говорит он, глядя на бездыханное тело. Её смерть купит Мэри жизнь. В его голове это звучит как справедливость. Извращённая, но единственно возможная.        Предчувствие бури        Мэри не могла уснуть. Воздух в её комнате казался густым, заряженным статическим электричеством. Она ворочалась, и каждый шорох за стеной, каждый скрип старых труб заставлял её вздрагивать.        Она встала и подошла к окну. Ночь была тёмной, безлунной. Фонарь напротив мигнул и погас, погрузив переулок в почти полную тьму. У неё сжалось сердце. Это было знамение. Глупое, суеверное, но непреодолимое чувство надвигающейся беды.        Она попыталась позвонить своей подруге из колледжа, но трубку никто не взял. Она посмотрела на телефон Роберта. Заблокированный номер. Конечно. Она была одна. Совершенно одна.        Внезапно она вспомнила лицо мужчины из переулка. Тот самый тяжёлый, прицельный взгляд. Это не была паранойя. Он был реальным. И он был где-то там.        Она подошла к двери, проверила все замки. Вдруг ей показалось, что она слышит тихие шаги на лестничной площадке. Она замерла, прислушиваясь. Ничего. Только стук её собственного сердца.        Она вернулась в комнату и села на кровать, обхватив колени. Чувство беспомощности, знакомое до тошноты, накатило на неё с новой силой. Такое же, как тогда, в доме дяди, когда она понимала, что кричать бесполезно, что никто не придёт.        «Хватит, — прошептала она себе. — Хватит бежать. Если он придёт... если это он...»        Она не знала, кто он — Роберт или тот незнакомец. Но в её душе что-то сломалось. Усталость от страха перевесила сам страх. Она не будет больше дрожать.        Она встала, подошла к кухонному столу и взяла в руки самый большой нож. Рука не дрожала. Она положила его под подушку.        Пусть попробует прийти.        Она не знала, что её готовность к борьбе — единственное, что совпадало с планами Тристана. Он не хотел сломленную жертву. Он хотел воительницу, которую сможет приручить.        Тристан в это время стоял в тени напротив, глядя на её тень за шторами. Он видел, как свет в её комнате погас. Он знал, что она не спит. Он чувствовал её напряжение сквозь стены.        «Сопротивляйся, — подумал он с тёмным удовлетворением. — Показывай свой характер. Всё это скоро станет частью тебя. Частью нас».        Он посмотрел на время. До смерти Мэри Элфорд оставалось меньше часа. До их первой встречи — всего несколько часов.        Он сделал глубокий вдох. Воздух пах дождём и обещанием новой жизни. Его жизни. Их жизни.