Комната 7

Джемин не хотел идти. Он вообще не понимал, как оказался в этом месте. Последние полчаса расплылись в мареве чужих голосов, хлопков дверей и духоты такси. Друзья просто заволокли его — весёлые, возбуждённые, какие-то пугающе чужие. Хэчан, его лучший друг с восьмого класса, которому Джемин доверял свои тайны, слёзы, неудачные свидания и первую разбитую губу. Доверял безоговорочно. До сегодняшнего вечера. По дороге его напоили шампанским. Он сделал три маленьких глотка, потому что не любит игристое, а остальное пролил на рубашку — белую, любимую, которую теперь пришлось снять где-то в машине под улюлюканье. Потом зачем-то купили ему новую. Чёрную. С глубоким вырезом, открывающую ключицы так неприлично, что Джемин сейчас нервно одёргивает её каждые пять секунд, хотя вырез никуда не девается. — Расслабься, чувак. Это просто секс, — говорит Ченлэ, хлопая его по плечу. Глаза блестят. Сам он явно выпил больше, чем три глотка. — Никто не умрёт. Это просто секс, — повторяет про себя Джемин, глядя на вывеску. Никакой пошлости: только стилизованная буква «V» на чёрном матовом фоне. Дорого. Строго. Так страшно, что к горлу подступает тошнота. — Я не хочу «просто секс», — бормочет он в пустоту тихо, чтобы никто не услышал. — Подарок, — Хэчан обнимает его за плечи, пахнет виски и жвачкой. — Мы вшестером скидывались! Час с топом. Говорят, он умеет такое, что ты забудешь, как тебя зовут. Потом спасибо скажешь. Джемин хочет сбежать. Правда, до дрожи в пальцах. Но друзья уже толкают его в тяжёлую дверь, и внутри пахнет так, как пахнут деньги и одиночество: дорогой парфюм, кожа кресел, лёгкая дымка кальяна. Администратор — девушка с идеальной укладкой, каждая прядь лежит с геометрической точностью — улыбается, но не тепло, а профессионально. Берёт деньги, пересчитывает при них (Джемин отворачивается, щекам горячо) и ведёт их в отдельную ложу. Диван. Столик. Бутылка виски, которую он пить не будет. И сцена внизу — чёрный подиум, мягкий свет, запах дорогого парфюма и музыка, тягучая, как патока, не мешающая говорить тихо. — Твой выход через двадцать минут, — говорит администратор, кивая на номерную карточку в руке Джемина. Белый пластик, тиснёная цифра «7» и ни слова больше. — Комната 7. Не опаздывай. У нас строго по времени. Джемин сжимает карточку так, что она хрустит. Пластик впивается в ладонь. Хэчан уже открывает виски, друзья рассаживаются, кто-то кричит «поздравляю» и смеётся. — Боже, боже, боже… — шепчет Джемин, не глядя на них. Сердце колотится где-то в горле. --- Он входит ровно в назначенное время, потому что боится опоздать больше, чем того, что ждёт внутри. Длинный коридор с приглушённым светом, толстый ковёр под ногами, пахнет эвкалиптом и стерильной чистотой. Дверь номер 7 — тяжёлая, обитая чем-то бархатным. Джемин толкает её, и воздух из лёгких вышибает. Комната огромная. Больше, чем его квартира-студия, где он спит, учится и ест лапшу быстрого приготовления. Кровать размером с лодку — белые простыни, накрахмаленные до хруста, разобраны и ждут. Приглушённый свет: ни одного открытого источника, всё спрятано в нишах, льётся мягко, как сквозь воду. Запах эвкалипта здесь сильнее. В углу — шест от пола до потолка, полированный металл, и Джемин на секунду представляет, как по нему скользит чьё-то тело. На стене — зеркало во всю стену, и в нём отражается он сам: чёрная рубашка, складки на джинсах, растерянное лицо. Джемин смотрит на своё отражение и чувствует себя идиотом. Воротник всё так же глубок, волосы он сегодня уложил гелем — впервые за месяц, и гель уже начал сохнуть, стягивая кожу на лбу. Зачем он это сделал? Зачем согласился? Красивая рубашка, которую он не просил, джинсы, которые сидят ладно — узкие на бёдрах и чуть свободнее на лодыжках, — но он всё равно поправляет их каждые две секунды. Огрызок карточки в кулаке. Дверь открывается без стука. Джено входит бесшумно — будто плывёт над полом. Джемин даже не слышит шагов, только чувствует, как воздух в комнате становится другим. Плотным. Горячим. Высокий. Сильный. Чёрные брюки сидят на бёдрах так низко, что Джемину становится душно: он видит линию паха, очерченную тканью, и тут же отводит взгляд. Торс голый — ни грамма лишнего, идеальная роспись мышц: пресс кубиками, как дорогая плитка шоколада, ключицы острые, плечи широкие. Татуировка-змея обвивает правое предплечье, хвост теряется где-то на запястье. Лицо — как с обложки мужского журнала: правильные черты, пухлые губы, высокие скулы. Но глаза… Взгляд тёмный, с прищуром, от которого в груди разливается сразу два желания: упасть на колени или убежать. И ни одного третьего варианта. Джено останавливается в двух шагах. Смотрит сверху вниз — оценивающе, привычно. Джемин знает этот взгляд, видел по телевизору: так мясник смотрит на кусок мяса, определяя, что из него можно приготовить, или покупатель — на витрину с часами. Профессионально. Отстранённо. Но потом что-то меняется. Джено чуть склоняет голову, и в его глазах мелькает тень интереса. Джемин читает это неправильно, наверное, но видит: он не такой. Не вульгарный. Не самоуверенный. Не пьяный, хотя те три глотка шампанского дают о себе знать лёгким жаром в затылке. Он похож на кролика перед удавом — глаза круглые, зрачки дрожат, дыхание частое, пальцы сжимают край рубашки с такой силой, что вот-вот оторвут пуговицу. — Имя? — Голос низкий, чуть хрипловатый. Не болезнь — тембр. Песок и бархат. — Д-джемин, — запинается, потому что язык не слушается. — Джемин, — повторяет Джено, и в его устах это имя звучит по-другому. Тягуче, как карамель, как если бы он пробовал его на вкус. — Заказывал кого-то раньше? — Нет, — Джемин мотает головой слишком резко, и мир на секунду плывёт. — Я вообще… это подарок. На день рождения. Друзья. — Понятно, — Джено делает шаг. Ещё один. Запах его парфюма — кожа, сандал, что-то горькое, как полынь. Или миндаль. Джемин не разбирается. Он просто вдыхает и чувствует, как кровь приливает к щекам. — Сколько тебе? — Двадцать. — Двадцать, — снова повторяет Джено. Во рту его это число становится весомым, почти чувственным. — И ни разу не платил за секс. Девочки доставались бесплатно? «Девочки» звучит как проверка. Джемин поднимает взгляд — на секунду смелее — и говорит: — Мальчики. И тут же жалеет об этом. Зачем? Зачем он это сказал? Сердце делает кульбит. Джено улыбается. Первая эмоция за вечер: уголки губ поднимаются, глаза чуть сощуриваются — лёгкая, почти хищная улыбка, от которой между лопаток Джемина бегут мурашки. — Ещё лучше, — говорит он. — Значит, будешь знать, за что платят. Джемину кажется, что его сейчас стошнит. Не от страха — нет, страх это холод, а здесь всё горячее. От напряжения. От адреналина, который прокатывается от затылка до копчика одной судорожной волной, оставляя за собой дорожку мурашек. — Я могу… мы можем сначала... просто выпить и поговорить? — спрашивает он, и голос звучит пискляво — детский, жалкий. Джено останавливается. Смотрит долго. Очень долго. Тишина растягивается на три удара сердца, пять, десять. Потом он медленно наклоняет голову, и в его глазах мелькает что-то новое. Любопытство. Не профессиональное — настоящее, будто у него ещё не было таких кроликов. — Мы можем поговорить, — соглашается он. — Но учти — часы тикают. Деньги уже заплачены. Просто так ничего не вернут. Джемин кивает. Сглатывает ком. — Я знаю. — Тогда присаживайся, — Джено кивает на кровать, а сам уходит в сторону бара, стоящего у стены. Движения плавные, текучие, каждое — как танец. — Что будешь пить? Хотя погоди. День рождения, двадцать лет, первая шлюха… тут нужно что-то особенное. «Шлюха» звучит из его уст без оскорбления. Деловито. Профессионально. Как «стоматолог» или «таксист». Джемин вздрагивает, но не от слова — от того, как спокойно оно ложится на воздух. Он садится на край кровати. На самый краешек, сжимая колени вместе. Пальцы впиваются в простыню — накрахмаленную, прохладную. Смотрит, как Джено разливает что-то янтарное по двум тяжелым стаканам. Плечи играют под кожей, позвоночник обозначен впадиной. Красиво. До рези в глазах. — Как тебя зовут? — спрашивает Джемин, когда Джено возвращается и садится рядом. Не слишком близко — оставляет воздух между ними, и не слишком далеко — так, что слышно дыхание. — Джено. — Настоящее имя? — Настоящее. — А… в смысле, ты не используешь псевдоним? — Джемин чувствует себя глупо, но хочет говорить. Только бы не молчать. Только бы не оставаться с тем, что начнётся, когда слова кончатся. Джено пожимает плечом. Пресс под кожей перекатывается — Джемин видит это краем глаза и тут же отводит взгляд, чувствуя, как теплеют щёки. — У нас не спрашивают документы. Могу назваться хоть Бэтменом, — он почти усмехается. — Но я — Джено. Пей. Джемин берёт стакан. Пьёт. Жжёт. Кашляет. Глаза слезятся, в горле разгорается костёр. Джено смотрит с усмешкой — не злой, скорее удивлённой. — Ты вообще когда-нибудь пил что-то крепче сидра? — Пил! — обиженно отвечает Джемин и делает ещё глоток, чтобы доказать. В этот раз кашляет только чуть-чуть. Горло горит, но тепло разливается по груди, помогает расслабить плечи. — Мило, — Джено откидывается спиной на кровать, опираясь на локти. Теперь он смотрит снизу вверх: подбородок задран, шея открыта, и Джемин видит пульс на тонкой коже под челюстью. Но от этого взгляд Джено не становится менее властным. Наоборот — так он занимает всё пространство. — Давай сразу. Ты чего хочешь? Массаж? Поцелуи? Минет? Орал? Или сразу основное? Я работаю в четырёх режимах: нежно, стандартно, жёстко и «забудь своё имя». Джемин давится виски. В этот раз по-настоящему — поперхнулся, закашлялся, чувствует, как капли обжигают подбородок. — Я… я не знаю. Я никогда… То есть..— пауза. Пальцы теребят пуговицу на рубашке. — У меня давно никого не было. — Давно — это сколько? — Год. — Год, — Джено присвистывает. Тихий, протяжный свист — будто он удивился по-настоящему. — Ни секса, ни просто партнёра? — Никого. Джено изучает его лицо. Взгляд скользит по бровям, по губам, по тому, как дрожит ресница. А потом вдруг протягивает руку — медленно, чтобы Джемин мог отодвинуться — и кладёт ладонь на колено. Просто кладёт. Тепло сквозь тонкую джинсу. Джемин вздрагивает, но не отодвигается. — У тебя не было просто потому, что не было, или потому, что тебе никто не нравится? — спрашивает Джено. — Потому что… не с кем было. — Понятно, — Джено сжимает колено чуть сильнее. Пальцы горячие, уверенные, лежат ровно, не двигаются, просто держат. — Тогда предлагаю расслабиться и довериться мне. Я знаю, что делаю. Ты сегодня уйдёшь довольный, даже если сейчас в этом не уверен. Договорились? Джемин смотрит в его глаза — тёмные, спокойные, без той пустоты, которую он ожидал увидеть. В них есть что-то ещё. Интерес? Профессиональная гордость? Или просто хорошая игра? Но в данный момент это не важно. Важно, что дышать становится легче. — Договорились, — выдыхает Джемин. И улыбается — нервно, искривлённо, но улыбается. — Тогда сними рубашку, — Джено отпускает его колено и откидывается обратно на кровать, закидывая руки за голову. Бёдра расслаблены, живот открыт, взгляд — внимательный. — Не торопясь. Я посмотрю. --- Джемин трясущимися пальцами расстёгивает пуговицы. Первую — легко. Вторую — чуть сложнее. Третья не поддаётся, и он возится с ней несколько секунд, чувствуя, как уши заливаются краской. — Медленнее, — командует Джено. Голос спокойный, но в нём сталь. — Я сказал «не торопясь». Дай мне насладиться процессом. Джемин послушно замедляется. Каждое движение — осознанное. Пальцы скользят по пуговицам так медленно, что он слышит трение ткани. Ткань расходится, открывая ключицы — сначала одну, потом другую, — плечи, грудь. Свет лампы падает на кожу, и Джемин впервые за долгое время задумывается: а как он выглядит сейчас? Слишком худой? Слишком бледный? Грудь плоская, соски бледно-розовые, он никогда не стеснялся своего тела, но сейчас, под этим взглядом, хочется спрятаться. Джено смотрит пристально. Но не с оценивающей холодностью, которая была в первые секунды. С вниманием. Сосредоточенно. Будто он действительно видит Джемина — не как «клиента», а как человека. — Хорошо, — говорит он тихо. — Продолжай. Джинсы. Джемин встаёт. Ноги ватные, колени чуть дрожат. Расстёгивает пуговицу джинсов — пальцы скользят, приходится повторять движение. Тянет молнию. Медленно-медленно, как просили. Стягивает джинсы вместе с трусами — чёрными, простыми, которые он надел сегодня, не думая, что кто-то их увидит. Стыдливо прикрывается ладонью, сжимая в кулак рубашку, которую так и не снял полностью — она висит на плечах, открывая грудь, но пряча бёдра. Джено качает головой. — Убери руки. — Я… — Ты заплатил за час. — Голос ровный, без давления, но непреклонный. — Я хочу видеть тебя. Убери руки. Джемин убирает. Опускает ладони по швам, сжимает в кулаки. Стоит перед кроватью голый — рубашка соскользнула с плеч и повисла на локтях, — дрожащий, красный от стыда, от выпитого виски, от всего сразу. Чувствует себя самым глупым человеком на земле. В зеркале напротив — его отражение: растерянный мальчик с красными щеками и поджатыми губами, член в полувозбуждении — от страха или от того, что невозможно отрицать. А Джено смотрит. Взгляд скользит от ключиц вниз, задерживается на груди, на животе, на бёдрах. И медленно садится. Проводит языком по нижней губе — жест вышел непроизвольным, Джемин видит это, и внутри всё переворачивается. — Подойди. Джемин подходит. На один шаг. Джено касается его бёдер — сухими, тёплыми ладонями, проводит вверх, по животу, по груди, останавливается на сосках. Осторожно. Почти ласково. — Чувствительный? — спрашивает он, чуть надавливая подушечкой пальца. Джемин выдыхает, и это дыхание похоже на всхлип. Сосок отзывается острой вспышкой, и он невольно прогибается вперёд, навстречу руке. — Похоже, да, — Джено улыбается. Тёплая улыбка, не хищная. — Ложись. На живот. --- Джемин переворачивается на живот, утыкаясь лицом в прохладную простыню. Ткань пахнет кондиционером, чистотой, гостиничной стерильностью. Он чувствует, как Джено поднимается с кровати — пружины почти не скрипят под его весом, — слышит шаги: сначала к бару, потом обратно. Щелчок — открывается бутылочка с лубрикантом. Звук какой-то влажный, интимный. — Скажи стоп-слово, — говорит Джено, садясь на кровать рядом. Кровать проседает под его весом, и Джемина слегка скатывает к центру. — Что? — Стоп-слово. Придумай. Если станет слишком — скажешь его, и я сразу остановлюсь. Без вопросов. — Пауза. — Это правило здесь для всех. Джемин поворачивает голову, смотрит на Джено снизу вверх. Тот серьёзен: никакой игры в глазах, никакой усмешки. Только спокойная, почти будничная ответственность. — Я не знаю… — Джемин лихорадочно соображает. В голове пусто. Виски, стыд, запах эвкалипта — всё смешалось. — Красный? — Красный — банально. — Джено качает головой. — Давай что-то своё. Что ты ненавидишь? Вопрос застаёт врасплох. Джемин молчит секунду, потом выпаливает первое, что приходит в голову: — Огурцы. Джено замирает. Весь. Даже дышать перестаёт. А потом тихо смеётся — не насмешливо, нет, скорее с искренним, мальчишеским удивлением, которое не вяжется с его образом. — Огурцы, блять, — повторяет он, всё ещё усмехаясь. — Серьёзно? — Терпеть их не могу, — бормочет Джемин в простыню. — С детства. Меня тошнит от запаха. — Ладно. Стоп-слово — «огурец», — Джено наклоняется, проводит ладонью по спине Джемина — от лопаток до поясницы. Широко, уверенно, горячо. — Но учти: если скажешь — я выйду из комнаты и больше не вернусь. Даже если до конца часа останется десять минут. Деньги не вернут. Ты это понимаешь? — Понимаю. — Тогда подними бёдра, — команда. Твёрдая. Без вариантов. Голос всё ещё спокойный, но теперь в нём металл. Джемин приподнимается на коленях, упирается предплечьями в кровать. Поза догги — самая уязвимая из всех, что он знает. Он чувствует, как открывается взгляду Джено: ягодицы, промежность, вход, сжатый от напряжения. Как воздух касается мест, которые никто не видел очень давно. Пальцы сжимают простыни до боли в суставах. — Хорошо, — голос Джено теперь совсем рядом. Тепло его тела чувствуется на коже. Ладонь проводит по ягодицам — медленно, изучающе, разводит их в стороны. — Не дёргайся. Джемин не дёргается, но мышцы напрягаются сами — непроизвольно, животным страхом. Слышит сзади щелчок — открывается флакон с лубрикантом. Холодный гель касается входа — резко, неожиданно, и он вздрагивает. Пальцы Джено скользят, массируют, привыкают. Один палец. Медленно, но без колебаний входит внутрь. Джемин выдыхает — резко, сквозь зубы, впиваясь ногтями в простыни. Чувствует чужую фалангу внутри — сухую даже со смазкой, чужеродную. Мышцы сжимаются вокруг, пытаются вытолкнуть. — Дыши, — приказывает Джено. Голос ровный, как метроном. — Не сжимайся. Расслабься. — Я пытаюсь… — Не пытайся. Делай. — Второй палец. Вход растягивается шире, становится почти больно — но не больно, а странно, непривычно. Джемин чувствует каждый сантиметр, как пальцы двигаются внутри — неспешно, методично, почти клинически. — Нет боли? — Н-нет, — Джемин зажмуривается, дышит глубоко, как учили на йоге, которой он никогда не занимался. Вдох животом, выдох ртом. Чужое тепло внутри, пальцы сгибаются, находят что-то… Находят ту точку. Джемин вздрагивает всем телом — от макушки до пяток, выгибается, из горла вырывается короткий, сдавленный звук. Пальцы Джено давят именно туда, откуда по позвоночнику разливается острая, почти болезненная волна удовольствия. — Нашёл, — тихо говорит Джено, и в голосе удовлетворение мастера, закончившего сложную работу. Третий палец. Теперь это почти неприятно — чувствуется растяжение, тупая пульсация в мышцах тазового дна, лёгкое жжение. Но Джено не торопится. Он водит пальцами внутри, то сжимая, то разжимая, привычно и умело подготавливая Джемина к тому, что будет дальше. Каждое движение — выверенное, ни одного лишнего. — Хватит, — выдыхает Джемин. Голос срывается, мокрый какой-то. — Я готов. Пожалуйста. — Ты не командуешь здесь, — голос Джено становится ниже на целую октаву. Он убирает пальцы — плавно, чтобы не причинить боли, но Джемин всё равно чувствует пустоту. Почти болезненную. Пустоту, которую хочется заполнить. — Попроси ещё раз. Красиво. — Пожалуйста… — Джемин не узнаёт свой голос. Хриплый, срывающийся на фальцет, мокрый от слёз, которые он даже не заметил. — Пожалуйста, войди в меня. Я хочу тебя. Пожалуйста. Джено молчит секунду. Две. Три. Потом сзади раздаётся звук — шуршание фольги, натягивание презерватива, ещё щелчок флакона. И затем — головка у входа. Давит. Чуть скользит. Не проникает. Просто давит, заставляя Джемина скулить от напряжения — мышцы пульсируют, вход сжимается и разжимается, требуя. — Что ты говоришь, когда хочешь, чтобы я вошёл? — спрашивает Джено. — Пожалуйста… — Этого мало. — Пожалуйста, Джено, — Джемин уже не стесняется ничего. Слёзы текут по щекам, капают на простыни, голос дрожит, бёдра трясутся. — Я хочу чувствовать тебя внутри. Пожалуйста. Сильнее. Всё, что хочешь. Просто войди. — Умница. Джено входит. Одним движением — глубоко, до конца, заполняя Джемина полностью. Ничего общего с пальцами. Это небо и земля, детский сад и университет. Член толще, длиннее, горячее. Джемин чувствует каждый миллиметр, каждое биение пульса на внутренних стенках, каждый сантиметр растянутой плоти. Он вскрикивает — громко, отчаянно, впиваясь ногтями в простыни так, что, наверное, рвёт ткань. Мир сужается до точки внутри, до ощущения чужого тела в своём. Джено замирает. Не двигается. Даёт Джемину привыкнуть. Одной рукой сжимает его бедро — пальцы оставляют следы на коже, — второй берёт за волосы на затылке, не больно, но крепко, и тянет назад, заставляя прогнуть спину. Позвоночник хрустит. — Смотри в зеркало, — приказывает он. Джемин поднимает голову. Ресницы слиплись от слёз, но он видит. Напротив — зеркальная стена во весь рост. В ней — он сам: раскрасневшийся, мокрый от слёз, рубашка сбилась под грудью, рот приоткрыт, бёдра раздвинуты. И Джено за его спиной: сосредоточенный, сильный, абсолютно властный. Лицо — как у хищника, который держит добычу. — Теперь двигайся сам, — говорит Джено, отпуская его волосы. Голос всё ещё командует, но в нём появилась хрипотца. — Покажи, как тебе нравится. Но руки не убирай. Стой на локтях. Джемин начинает двигаться. Неумело, мелкими толчками — бёдра дрожат, не слушаются, тело не привыкло к такому весу внутри. Насаживается на член Джено, чувствует, как тот скользит по стенкам, как головка давит на простату с каждым неловким движением. Стоны вырываются сами — тихие, почти жалобные, которые он не может контролировать. — Медленнее, — командует Джено. — Я не разрешал торопиться. Джемин замедляется. Каждое движение — осознанное, глубокое, как вздох перед прыжком в воду. Он чувствует, как член Джено полностью выходит — холодный воздух касается влажного входа — и снова входит. Медленно. До конца. До упора, до того предела, где начинается почти боль. — Руки за спину, — внезапно говорит Джено. Тон меняется — становится жестче, категоричнее. — Скрести запястья. Джемин убирает руки с кровати и скрещивает их за спиной. Сразу теряет равновесие — теперь он опирается только грудью и лицом в простыни, бёдра подняты, позвоночник прогнут так, что компрессия в пояснице становится ощутимой. В зеркале он выглядит полностью открытым: беззащитным, доступным, полностью во власти. Сердце колотится где-то в горле. Джено одной рукой перехватывает его скрещённые запястья, фиксирует их в пояснице — намертво, не вырваться. Второй рукой берёт за бедро, меняет угол входа. Толкается глубже — так глубоко, что Джемин почти не может дышать. Кажется, член упирается куда-то в живот, в грудь, в самое горло. — Теперь можешь быть громким, — разрешает Джено, ускоряясь. Ритм меняется мгновенно: из размеренного, почти медитативного — в жёсткий, почти грубый. Джено вколачивается в него с силой, от которой кровать начинает глухо стучать о стену. Каждый толчок отдаётся во всём теле Джемина — от пальцев ног до макушки, от позвоночника до кончиков пальцев. Джемин кричит. Не стонет — именно кричит, срывая голос на хрип, утыкаясь лицом в мокрые простыни. Слюни текут по подбородку, слёзы — по щекам, он беспомощен и счастлив одновременно. Член трётся о простыни с каждым жёстким толчком — Джено намеренно входит под углом, заставляя Джемина кончить от одной только фрикции. Предстательная железа пульсирует под ударами, и каждая вспышка близка к оргазму. — Не кончай без разрешения, — предупреждает Джено. Голос ровный, хотя дыхание начинает сбиваться, становясь короче и глубже. — Скажи, когда будешь близко. — Я уже… — Джемин всхлипывает, голос ломается. Тело начинает дрожать крупной дрожью — ноги, бёдра, живот, даже челюсть. — Джено, пожалуйста… я сейчас… — Терпи. Джено входит резче, быстрее, почти жестоко. Держит запястья Джемина так, что они немеют от давления — кровь перестаёт поступать в пальцы. Второй рукой накрывает его рот — грубо, ладонью плашмя, прижимая к лицу так, что Джемин чувствует запах лубриканта и собственной слюны. Заглушает крики, не давая вырваться ни звуку. — Ни звука, — шепчет он на ухо, горячо, почти интимно. — Если издашь хоть звук — начну сначала. Джемин затихает. Заставляет себя замолчать — это почти невозможно, потому что тело кричит само. Он дышит через нос — тяжело, прерывисто, со всхлипами. Внутри всё сжимается от напряжения — мышцы пульсируют вокруг члена Джено, в ритме сердца, в ритме каждого толчка, требуя разрядки. Он на грани. Ещё секунда — и сорвётся. Мышцы сжимаются и расслабляются самопроизвольно, втягивая Джено ещё глубже. Джемин чувствует, как тот напрягается — пресс каменеет прижатый к его спине, рука на бедре сжимается до синяков. Джено чувствует, как Джемин пульсирует вокруг него. Как дрожит. Как сдерживается из последних сил, до боли в челюсти, до крови на губах, которую он прикусил. Ждёт ещё несколько секунд — специально, сознательно, заставляя Джемина пройти через «ещё чуть-чуть» несколько раз. Потом, когда Джемин уже не может стоять на коленях и почти падает лицом в кровать, обессиленный, мокрый, абсолютно сломленный, разрешает: — Кончай. Джемин кончает. Оргазм накрывает его как грузовая волна в шторм — резко, сильно, безжалостно. Он не кричит, как запретили, только беззвучно открывает рот в безмолвном вопле, тело выгибается в судороге, простыни под ним становятся влажными и липкими. Спазмы внутри сжимают член Джено с такой силой, что тот издаёт глухой, сдавленный стон — первый за весь вечер. Джемин слышит его сквозь вату в ушах и чувствует что-то вроде победы. Джено ждёт. Не двигается, не выходит — даёт Джемину прочувствовать каждую волну, каждую конвульсию, каждую пульсацию. Ждёт, пока стихнут последние спазмы, пока тело перестанет трястись крупной дрожью. Только потом выходит — медленно, аккуратно, несмотря на то, что сам ещё не кончил. Пальцы на запястьях разжимаются. Снимает презерватив — завязывает узлом, бросает в урну у кровати. Отходит к столику, берёт мягкое махровое полотенце. Джемин лежит лицом вниз, полностью обессиленный. Ноги не держат, бёдра разведены, позвоночник медленно выпрямляется. Тело всё ещё содрогается от отголосков оргазма — мелкая дрожь в пальцах, в губах, в закрытых веках. Он чувствует, как что-то тёплое стекает по внутренней стороне бедра — остатки смазки или его собственная влага, не важно. Джено возвращается, садится рядом. Кровать принимает его вес, и Джемина слегка подбрасывает. Начинает вытирать — молча, тщательно, с той же методичностью, с которой готовил его к этому. Сначала бёдра — проводит полотенцем по внутренней стороне, собирая влагу. Потом ягодицы. Потом живот, на котором застыла липкая белая полоса. — Повернись, — говорит он. Джемин послушно переворачивается на спину. Тело слушается плохо — как чужое. Глаза красные, припухшие, щёки мокрые от слёз, которые он не вытирал. Он не понимает, плакал ли от боли или от чего-то ещё. Наверное, от всего сразу. Джено вытирает его лицо. Медленно проводит полотенцем по губам — припухшим от укушенной нижней губы, — по глазам, по мокрой шее, по ключицам. Аккуратно. Почти нежно. Движения такие же точные, как раньше, но теперь без жёсткости. — Как ты? — спрашивает. Голос вернулся к нормальному тембру — низкому, спокойному. — Не знаю, — честно отвечает Джемин. Голос сел на хрипотцу — будто он прокричал концерт. — Стоп-слово не использовал. Значит, всё в порядке. — В порядке, — эхом повторяет Джемин. Джено кивает. Встаёт, идёт к бару за бутылкой воды — стеклянной, дорогой, с этикеткой на французском. Открывает. Протягивает Джемину. Тот берёт дрожащими пальцами, делает глоток. Вода кажется невероятно вкусной — холодной, чистой, смывающей остатки виски и слёз. — Твои друзья заплатили за час. Осталось двадцать минут, — говорит Джено, усаживаясь на край кровати. Не прижимается, держит дистанцию. — Хочешь, посидим молча. Или расскажешь что-нибудь о себе. Не о работе. Джемин делает ещё глоток. Горло всё ещё саднит. — Ты всегда такой… — он подбирает слово, перебирает варианты: заботливый, внимательный, человечный, — …заботливый после? Джено пожимает плечом. Движение идёт от ключиц, перекатывается по плечам. — Ты первый за сегодня, кто не убежал сразу, — пауза. Пальцы Джено лежат на колене — своём, не Джемина. — И первый, кто заплакал не от страха. — Я не плакал, — возражает Джемин, чувствуя, как к горлу снова подступает ком. — Плакал, — спокойно говорит Джено, и в его голосе нет осуждения. — И это нормально. Лучше, чем притворяться. Джемин отворачивается к стене. Смотрит на свою тень в зеркале: растрёпанную, опустошённую, чужую. Тень с припухшими глазами и взлохмаченными волосами, которые потеряли форму — гель высох и осыпался. — Ты кончил? — вдруг спрашивает он, не поворачивая головы. — Нет. — Почему? Джено долго молчит. Джемин считает удары своего сердца — восемь, девять, десять. Потом ответ приходит — ровный, безэмоциональный, почти механический: — Я не всегда кончаю с клиентами. Моё удовольствие не входит в оплату. Твоё — да. Моё — нет. Джемин поворачивается. Смотрит на него. В полумраке лицо Джено кажется вырезанным из камня — красивым, безупречным, но абсолютно закрытым. Как маска. Джемин хочет заглянуть за неё, хотя не знает зачем. — Это нечестно, — тихо говорит он. — Это работа, — поправляет Джено. Они сидят в тишине оставшиеся двадцать минут. Не касаются друг друга. Не говорят. Просто сидят рядом на огромной кровати, глядя в разные стороны. Профессиональный любовник и студент, который только что отдал ему всё, что мог — и получил взамен больше, чем ожидал. Когда таймер на тумбочке пикает — коротко, настойчиво, — Джено встаёт. Потягивается — мышцы спины перекатываются под кожей. — Время вышло, — говорит он. — Душ там. Я выйду, пока ты будешь одеваться. Идёт к двери. Уже берётся за ручку, когда Джемин говорит ему в спину: — Я хочу прийти снова. Джено замирает на секунду. Рука застывает на ручке. Не оборачивается, но Джемин видит, как напряглись мышцы на его лопатках. — Ради бога, — говорит он, глядя прямо перед собой. — Но это не свидание. Ты знаешь. — Знаю. — И ничего не изменится. — Возможно. Джено оборачивается. Медленно, как во сне. Смотрит на Джемина — голого, растерянного, с красными глазами и мокрыми ресницами. Но с каким-то новым, упрямым выражением лица, которого полчаса назад не было. — Тогда приходи, — говорит он. — Комната 7. Спросишь Джено. Дверь закрывается за ним тихо, почти беззвучно. Джемин остаётся один. Сидит на краю кровати, сжимая в руках бутылку воды, и не знает — плакать ему или улыбаться. В зеркале напротив отражается мальчик, которого он не узнаёт. Но этот мальчик ему нравится. Немножко. Наверное. Он допивает воду, встаёт и идёт в душ.